Память о важном

Когда дверь наконец открывается – по ту сторону его встречает знакомо хмурый взгляд Мегуми, и Сатору тут же в ответ расплывается широченной улыбкой. На несколько секунд они застывают в густеющей тишине. Взгляд напротив скользит ниже, к пакетам в руках Сатору, доверху набитым елочными игрушками, гирляндами и едой – складка между бровей Мегуми становится глубже. Сатору уже хочет выдать какой-нибудь дурацкий комментарий, отпустить донельзя идиотскую шутку – все, что угодно, лишь бы эту удушливую тишину разбить. Лишь бы проще было игнорировать непривычно-тревожное трепыхание в грудной клетке – Сатору не уверен, что выдержит, если Мегуми сейчас захлопнет дверь перед его носом. А ведь все к тому и идет. Но прежде, чем Сатору успевает что-нибудь сказать, прежде чем успевает испортить все еще сильнее, чем оно уже есть – из грудной клетки Мегуми вырывается вздох, полный вселенской обреченности. А сам он вдруг отступает на шаг в сторону, освобождая проход. Протискиваясь в дверной проем со всеми своими многочисленными покупками, Сатору хмыкает – все-таки, кое-каким азам драматизма этого ребенка обучить получилось. Игольчато струящееся по венам облегчение он старательно не замечает. А чтобы не замечать получалось еще лучше, Сатору, лишь стащив с себя ботинки, тут же разводит бурную деятельность. Проносится вихрем на кухню, принимаясь разгружать пакеты и совершенно не следя за тем, какую бессмысленную чушь выдает его рот. Потом кое-что вспоминает, и, оставив все еще почти полные пакеты на столе, несется в комнату. В спину ему прилетает приглушенное ворчание Мегуми о том, что он будто оказался в одной квартире с гиперактивным чихуахуа – и Сатору гогочет во весь голос. Получается даже почти не наигранно. Действительно ведь смешно. А потом он открывает шкаф, который и был целью. Хмурится, обнаруживая там именно то, что ожидал. Возвращается на кухню и обвинительно тычет пальцем в ни на дюйм не сдвинувшегося с места Мегуми. – Конечно же, ты, несносный ребенок, не потрудился елку даже установить! В ответ Мегуми смотрит на него абсолютно невпечатленно, без хоть малейшей тени раскаяния – и Сатору с театральным возмущением всплескивает руками. Как-то так все и продолжается, постепенно входя в рутинную колею. Сатору нескончаемо болтает и сверкает искусственными улыбками, вновь возвращаясь к пакетам – Мегуми же молчаливо наблюдает за ним, сложив руки на груди и опершись плечом о дверной косяк. Его острым внимательным взглядом жжется между лопатками – но к этому Сатору давно привык. И все идет относительно неплохо ровно до тех пор, пока Мегуми наконец не спрашивает: – Зачем вы здесь? – и этого более чем достаточно, чтобы Сатору тут же замер, а его яркая улыбка вздрогнула. Елочная мишура, которую он успел повязать себе вокруг шеи, вдруг начинает душить. – Ты же знаешь, Мегуми, я эгоист, – в конце концов, произносит Сатору после затянувшейся паузы, на Мегуми не глядя; улыбка на собственных губах ощущается так, будто режет лицо. – И я не могу в это Рождество быть один. И это даже не ложь – всего лишь полуправда. Вторая половина правды состоит в том, что Сатору знает – это первое Рождество Мегуми без Цумики, и он просто не может оставить ребенка одного. Но и сказать ему этого не может тоже – Мегуми наверняка воспримет подобные слова, как жалость, и тут же Сатору прогонит. Но вот надавить на жалость самого Мегуми? Обратить эту жалость на него, Сатору? Такое может сработать. Ради других людей Мегуми всегда готов на гораздо большее, чем ради самого себя. И, да, это действительно срабатывает. Потому что в ответ Мегуми только передергивает плечами и вдруг присоединяется к Сатору, принимаясь тоже разгребать содержимое пакетов. Разве что ворчит беззлобно: – Хотя бы пальто снимите и руки помойте. И лишь после этого до Сатору доходит, что он и впрямь все еще в уличной одежде. С облегчением выдохнув и попытавшись потрепать Мегуми по макушке – тот предсказуемо уворачивается, – он идет снимать пальто. А в ванной Сатору снимает также повязку и с отточенной осторожностью ее складывает, засовывая в карман – чтобы не намокла; чуть взъерошивает водой волосы, давая им свободно упасть. Думает о том, что надо бы сменить повязку на очки – у него всегда есть запасные. Но потом он еще кое о чем вспоминает. Колеблется лишь пару секунд, думая о том, что сейчас его ждет предсказуемое разочарование – но потом все же тянется к одному из шкафчиков. И замирает. Потому что там, среди прочих вещей, лежат его очки – самим Сатору здесь и оставленные. Он выключает воду. Хватает очки. – Мегуми-и-и, – начинает тянуть скуляще еще в коридоре, а зайдя на кухню – тут же перехватывает взгляд Мегуми. Машет перед ним очками и мурлычет чуть дразняще: – Я думал, ты их выбросил. Какую-то долю секунды Мегуми смотрит на очки – но в результате лишь равнодушно пожимает плечами и отворачивается, возвращаясь к пакетам. – Не люблю бессмысленно что-то выбрасывать. Это правда. Конечно, правда. Вот только дело в том, что Сатору прекрасно знает – хранить бессмысленные вещи он не любит еще сильнее. Впервые за очень, очень долгое время в грудной клетке что-то теплеет. Сатору тут же напяливает на себя очки, забивая на те, которые есть у него самого – собственная широкая улыбка вдруг начинает ощущаться куда менее искусственной и режущей. А дальше следует ворчание Мегуми о расточительстве – еды Сатору накупил куда больше, чем нужно двум людям, а игрушки и гирлянды где-то есть и так, – и это заставляет тепло в грудной клетке загореться чуть ярче. Так, что даже больно. А после Мегуми достает большую картонную коробку из очередного пакета, до дна которого они наконец добрались – и его обычная невпечатленность разбивается намеком на отвращение. Сатору опять гогочет. Хотя бы ради этого выражения на лице Мегуми стоило купить самый огромный торт из всех, которые только были в магазине. Ну, а еще ради того, что Сатору без сладкого жизнь себе не представляет. Сочетание приятного с приятным. А потом дело наконец доходит до того, чтобы устанавливать и наряжать все-таки вытащенную из шкафа искусственную елку – и Сатору очень много, очень драматично, очень старательно скулит, пытаясь нытьем и жалобами добиться, чтобы Мегуми к нему присоединялся. И Мегуми сдается. В Рождество он всегда сдавался – хотя обычно и не особенно сопротивлялся, куда меньше, чем в этот раз. Сатору прекрасно помнит каждое Рождество, которое в этом доме провел, вместе с Мегуми и Цумики. Помнит, как он сам воодушевленно носился вокруг елки вместе с Цумики – да, чисто технически, в этой компании Сатору был взрослым, но по факту взрослым среди них всегда оставался Мегуми, – а Мегуми периодически отточенным движением вешал какую-нибудь игрушку и критично ее осматривал. В такие моменты Сатору каждый раз драматично благодарил и небеса, и преисподнюю – на всякий случай – за то, что этот ребенок тоже умеет веселиться, пусть и в своей, Мегуми-манере. Цумики в ответ на это всегда заливисто смеялась, и даже у самого Мегуми уголки губ дергались. Сейчас же лицо Мегуми абсолютно непроницаемо, огни только что включенной гирлянды мерцают в его серьезных, слишком взрослых глазах, и Сатору уверен, что и он в эти секунды тоже думает о Цумики. И Сатору думает: ему бы только увидеть, как уголки губ Мегуми вновь дернуться – и хоть немного, но отпустило бы. Ему бы хоть призрак улыбки на лице Мегуми. Ему бы лишь убедиться, что Мегуми улыбаться все еще умеет, что из него чертовой жизнью еще не окончательно вытравило умение быть счастливым. Ему почти умолять хочется. Улыбнись, Мегуми. Пожалуйста. Улыбнись. Но лицо Мегуми – все такое же абсолютно непроницаемое. Слишком серьезное, слишком взрослое. Потому Сатору улыбается сам, продолжая старательно изображать счастье – чтобы сразу за двоих, счастья не испытывающих. Так проходит какое-то время, елка щеголяет все большим количеством игрушек, бессмысленная болтовня Сатору продолжает забивать эфир. И это длится до тех пор, пока Мегуми вдруг не останавливает Сатору, когда тот вешает очередную игрушку. Пока Мегуми вдруг не указывает пальцем на другое место, произнося спокойно: – Лучше сюда. И, стоит Сатору повернуться к Мегуми, стоит посмотреть на профиль Мегуми в разноцветных бликах, стоит увидеть упрямое, хмурое выражение лица Мегуми – и он на секунду задыхается. Потому что Сатору вдруг вместо колючих игл взъерошенных темных волос – мерещатся волосы другого оттенка ночи, собранные в высокий пучок. Мерещится похожее упрямое выражение – но на другом, чуть более взрослом, и вместе с тем куда более мягком, куда менее настороженном лице. Мерещатся смешинки в глубине ярких живых глаз. Мерещится глубокий с хрипотцой голос и длинный музыкальный палец, указывающий на нужное место. «Лучше сюда». Сатору судорожно глотает воздух. И заставляет себя закрыть глаза. А когда вновь их открывает – перед ним только Мегуми. И Мегуми смотрит на него. И в глазах Мегуми, там, на самом-самом донышке, отчетливо плещется беспокойство. Попытавшись вновь растянуть свои губы в улыбке, Сатору осознает – получается у него дерьмово, потому что беспокойства в глазах Мегуми становится только больше. Сатору не выдерживает. Отворачивается от него. Послушно вешает игрушку туда, куда указал Мегуми, комментируя – пытается весело, получается хрипло и сбито: – Как скажешь, несносный ребенок. Приходится напомнить себе – Мегуми не Сугуру, и совсем на Сугуру не похож. Это нечестно по отношению к Мегуми – путать его с кем-то другим, видеть в нем кого-то другого, пусть даже на какую-то долю секунду. Сугуру больше нет. Кровь Сугуру на собственных руках продолжает тащить Сатору к земле – наверное, никогда не перестанет. Но Мегуми – здесь. И Сатору тоже все еще здесь, как бы пугающе сильно ему ни хотелось иногда вслед за Сугуру отправиться. И у Сатору нет никакого права взваливать собственных демонов на этого слишком взрослого, слишком сильного ребенка, который и так тащит слишком много. Который и так слишком много сам на себя взваливает. Когда Сатору вновь скашивает на Мегуми взгляд – то понимает, что действительно вновь видит лишь его одного. И с облегчением выдыхает. Кажется, Мегуми изменения улавливает – потому что беспокойство из его глаз вымывает, потому что острота углов его лица ощутимо сглаживается. После этого дышать становится чуть легче. После этого Сатору в какой-то момент даже начинает осознавать, что ему уже почти не нужно напоминать себе улыбаться – улыбка сама просится на губы впервые за долгое время, стоит только посмотреть на Мегуми. Стоит только глотнуть чуть-чуть его привычного невпечатленного спокойствия. Кажется, призраки воспоминаний о Цумики и Сугуру все еще здесь, совсем рядом, нависают над ними – но осознание этого перестает давить и душить с такой силой. Когда елка оказывается наряжена, и еда уже стоит на столе, и Сатору все-таки удается надеть на Мегуми рождественский колпак – что тот воспринял с типичным для Мегуми стоицизмом и невозмутимостью, – Сатору идет в коридор. И наконец достает коробку из оставленной там сумки. Вручает ее Мегуми с широкой – и, к удивлению самого Сатору, абсолютно искренней – улыбкой, дразня: – Ты же не надеялся, что обойдешься без подарков, правда? Мегуми бросает на Сатору хмурый взгляд, но коробку все-таки принимает. Осторожно снимает с нее оберточную бумагу, почти эту бумагу не порвав – и откуда только терпение каждый раз берется? У самого Сатору бы одни клочки остались. Открывает коробку. И достает из нее гигантские красные наушники. – Ты же обожаешь свои красные кроссовки, – фыркает Сатору. – А так хотя бы будет выглядит стильно. Он не особенно рассчитывает, что Мегуми и впрямь станет наушники использовать – надеяться остается только на то, что он их просто примет. Но, когда Мегуми отрывает взгляд от наушников и переводит его на Сатору, в глазах его самым неожиданным образом что-то смягчается, но в то же время брови лишь сильнее сходятся к переносице. – Я вам ничего не купил, – в конце концов произносит Мегуми, на что Сатору просто пожимает плечами. Он и не рассчитывал. Ему ничего и не нужно – более чем достаточно того, что Мегуми просто его не прогнал. – Я, вообще-то, незваным гостем к тебе завалился. Конечно, ты ничего мне не... Но Мегуми, кажется, совершенно Сатору не слушает. Он уже откладывает наушники на стол. Уже делает несколько шагов по направлению к Сатору. И вдруг утыкается носом ему в плечо, перехватывая руками поперек спины. Поперхнувшись на половине фразы и замерев, Сатору ощущает, как бесконечность послушно расступается под руками Мегуми, тает под его прикосновениями. Сатору не может вспомнить, когда в последний раз его вот так обнимали – по-настоящему, с ощущением чужого тела, прижатого к своему, с ощущением чужих рук на себе. Кажется, это был Сугуру. Чертов Сугуру. Иногда Сатору создает видимость прикосновений для других людей – так возникает меньше вопросов, а ему вопросы не нужны. Но сейчас Мегуми обнимает его. Сам. Добровольно. Хотя Сатору прекрасно знает, насколько плохо и он тоже переносит чужие прикосновения. Бесконечность Сатору приручается руками Мегуми. Проходит всего доля секунды, пока Сатору замирает, осознавая. А потом он снимает очки. Осторожно кладет их на стол рядом с наушниками Мегуми. Обнимает Мегуми за плечи, притягивая его к себе ближе. Господи, а ведь Мегуми уже макушкой Сатору почти до носа достает. И когда только этот ребенок успел так вымахать? И, что еще важнее – и куда страшнее. Когда Сатору успел так к нему привязаться? Ведь говорил же себе, что – никогда. Ведь даже, кажется, себе клялся. Идиот. Но сейчас это неважно. Это можно оставить на потом. Потому что сейчас, обнимая кого-то – кого-то дорогого – впервые за долгие годы, Сатору ощущает, как внутри него что-то болезненно сжимается, щемит. Приходится с силой сглотнуть. Давно он не был настолько в порядке – и вместе с тем настолько не в порядке. В глазах почему-то жжет. Когда Мегуми приглушенно хрипит Сатору в плечо: – Это одноразовая акция. Не привыкайте, – Сатору сипло смеется ему в макушку. – С тобой привыкнешь... Надолго Мегуми не хватает. Конечно же, нет. Они застывают так на несколько секунд – а потом Мегуми отпускает Сатору и начинает выпутываться из его рук, отступая; Сатору нехотя его отпускает. Все-таки, это объятие для абсолютно нетактильного Мегуми – огромное достижение; для них обоих, на самом деле. Не стоит перегибать. Отступив в противоположные стороны на пару шагов, они какое-то время смотрят друг на друга и ожидаемой неловкости так почему-то и не наступает. – Кажется, у вас был лишний футон, – спрашивает Сатору, разрывая тишину и ощущая непривычную для себя неуверенность. Но одна мысль о том, чтобы уйти и остаться этой ночью одному, пугающе грызет нутро. Пару секунд Мегуми смотрит на него, а потом коротко кивает. – Конечно. И Сатору знает – это разрешение. Хотя Мегуми все еще не улыбается – взгляд его пристальных непроницаемых глаз давно уже не был таким мягким. Этого оказывается достаточно. Смешная неуклюжая елка бликует огнями, оседающими на коже Мегуми – а Сатору смотрит на него и не может вспомнить, когда ему самому в последний раз было так спокойно. Возможно, никогда.