Память о важном

Сатору находит тысячу и одно – а потом еще миллион оправданий тому, что продолжает приходить. Он говорит себе, что это ради Мегуми. Что теперь тот живет один и наверняка совершенно о себе не заботится. Что надо проверить, ест ли он нормально, спит ли дольше пары часов в сутки; проследить, чтобы не одичал окончательно, упрямый ребенок-волчонок. Ну, уже подросток-волчонок – ситуацию это совершенно не упрощает. Сатору вообще много чего себе говорит – но и в его собственных ушах эти оправдания звучат так себе. Хотя бы потому, что даже будучи ребенком Мегуми оставался взрослее большинства взрослых, а теперь присмотр Сатору ему тем более совершенно ни к чему. Но планирует ли Сатору признать хотя бы перед собой, что он сам нуждается в компании Мегуми куда больше, чем Мегуми нуждается в его компании? Пф-ф. Не в этом тысячелетии. Так что он приходит. Опять и снова. И если после смерти Су… после той ночи его визиты становятся чаще – то кто вообще считает-то? Точно не Сатору. И вот, в один из вечеров, он в очередной раз оказывается возле квартиры Фушигуро. В очередной раз тянется к дверному звонку – но все же колеблется; замирает с зависшей в воздухе рукой и решает для начала проверить. Зрение привычно проскальзывает за стены, но сходу Мегуми отыскать не удается, и секунду-другую Сатору даже думает, что притащился зря. Но потом взгляд наконец цепляется за знакомый силуэт, распластанный по полу. Всего на одно мгновение – меньше, чем доля секунды – пульсирующий за ребрами комок панически сжимается, тяжелеет и обрывается, но почти тут же Сатору улавливает движение чужой грудной клетки. Мегуми в порядке. В порядке. В порядке. Страх схлопывается. На его место приходит тоска вместе с внезапным пониманием: Сатору почти уверен – он знает, что именно Мегуми сейчас делает. Шумный тяжелый выдох вырывается из легких – в конце концов, сейчас никто не-увидит-не-услышит, можно позволить себе короткую слабость. Ребра выламывает – осколками внутрь. Сатору, наверное, все же нужно уйти. Мегуми не будет рад ему – впрочем, когда Мегуми был ему рад? Так что понимание этого далеко не ново для Сатору, оно не должно ничего изменить. А бьет все равно почему-то точечно. Почему-то болезненно. Но все же, в большинстве случаев Мегуми не сердится на Сатору всерьез, а если и ворчит – то почти беззлобно, разве что с легким раздражением. До сих пор Мегуми ни разу по-настоящему выставить его не пытался. И Сатору думает – этот раз может стать первым. И Сатору осознает – он ведь уйдет. Стоит Мегуми по-настоящему, всерьез приказать – и уйдет. Послушается, даже если самому нутро в лоскуты порвет. С тех пор, как в собственной жизни был Сугуру, чтоб его, Сатору никого и никогда не слушался. Блядство. И он ведь уже почти. Почти отворачивается. Почти делает шаг назад. Почти... Ключ, врученный когда-то Цумики, проворачивается в замочной скважине с легким скрежетом – и Сатору оказывается внутри. Скользит вдоль черноты квартиры, пока не притормаживает наконец в дверном проеме нужной комнаты – и смотрит. Просто смотрит. За окном – чернильная глубина неба и точки звезд, в эту глубину впаянных. Молочно-бледная кожа Мегуми в свете этих звезд кажется почти светящейся, его внимательные грустные глаза медленно прослеживают путь от одной точки к другой – не будь Сатору шестиглазым и не знай Мегуми годами, не заметил бы. Тоска топит сильнее, заливает трахею. Сатору убеждается: он действительно прекрасно знает, что Мегуми сейчас делает; знает, о чем – о ком – Мегуми сейчас думает. И сам Сатору здесь, в этой до краев заполненной звездами и призраками комнате – лишний. И вновь он почти уходит. Почти. Почти... – Все-таки, мне нужно отобрать у вас ключ, – приглушенным сухим голосом рвет тишину Мегуми, и Сатору коротко фыркает. Хрипит, пытаясь выдать свой хрип за веселье: – Ну, ты можешь попытаться... Взгляд Мегуми все еще прикован к небу за окном – но глупо было бы надеяться, что он не заметил присутствие Сатору. Глупо было бы надеяться, что сам Сатору так уж сильно пытался это присутствие скрыть. Мегуми больше ничего не говорит. Ни на дюйм не движется. Но по его меркам уже тот факт, что он присутствие Сатору признал, можно считать разрешением – поэтому Сатору плавно скользит вперед. Так же плавно опускается рядом. Когда собственный взгляд тоже упирается в небо, а тепло лежащего рядом Мегуми просачивается под кожу – перед глазами на секунду появляется приветливое и улыбчивое, еще совсем детское девичье лицо; призраки Мегуми догоняют его. Хотя у некоторых их призраков есть общие черты. Сатору уверен, что думают они сейчас об одном человеке. Разве иначе может быть? Тишина между ними повисает ровная и спокойная, по такой измерять бы стандарты тишины – но знакомая вина подкатывает приливом и колет куда-то в затылок; стекает по изнанке, оседая першением в горле. Тишину Сатору никогда не умел терпеливо выносить. Когда он вновь начинает говорить – интонации звучат сипло и с фальшивым воодушевлением, но все равно оказываются куда глуше обычного; говорить во весь голос в этой тишине кажется святотатством. – Итак. Устроим ли мы конкурс, кто найдет больше созвездий? На желание! Чур, я начинаю! – Как будто вы слушали и найдете хоть одно, – под стать Сатору глухо хмыкает Мегуми, и это короткое «как будто вы слушали» вызывает волну воспоминаний и заставляет покалывание в затылке стать сильнее – там уже не иглы волн. Там кинжалы цунами. И Сатору думает о других ночах, таких похожих и вместе с тем – совсем не похожих на сегодняшнюю; тех ночах, когда они так же лежали на полу перед окном – но рядом с ними лежала Цумики. Думает о том, как ее всегда звонкий голос становился тише, наливался чистым детским восторгом и чуть-чуть благоговением, пока она указывала пальцем на точки в небе и вела от одной к другой, перечисляя созвездия. В каком-то смысле Мегуми прав, Сатору действительно не назовет сейчас ни одного – но не потому, что не слушал. Просто он был слишком занят тем, что наблюдал за этими двумя детьми. Наблюдал за тем, как всегда настороженное выражение лица Мегуми расслаблялось, как что-то в его глазах чуть-чуть, едва уловимо смягчалось в ответ на тихие и искристые улыбки Цумики. Сатору был слишком занят тем, что наслаждался самим этим фактом; два ребенка рядом с ним позволяли себе детьми быть, пусть и на мимолетные, крохотные мгновения. Это было куда ценнее созвездий в далеком холоде неба. Кажется, Сатору стареет и становится сентиментальным. Он скашивает взгляд на Мегуми и думает – однажды это его убьет. И думает, что не против. В такой смерти хотя бы будет смысл. – Да как ты смеешь! – тем не менее, принимается праведно возмущаться Сатору – у него репутация, между прочим, он не позволит какой-то там глупой сентиментальности эту репутацию сломать. Но потом случается это. Слишком резко. Слишком быстро. Сатору лишь успевает выдохнуть свои несколько слов – но совершенно не успевает подготовиться, а на него уже наваливаются другие воспоминания. Те, которые похоронены дальше, глубже; так глубоко, чтобы не достать. Но все равно – приходят. И болью отзываются. Это тоже – три силуэта на полу, со взглядами в небо. Вот только рядом с Сатору совсем не Мегуми и Цумики. И Сатору – сентиментальный, дурной – поддается. И Сатору говорит раньше, чем успевает обдумать и себя остановить: – Вообще-то, вон там, – и он тычет пальцем в небо наобум, почти физически ощущая, как призраков в комнате становится больше, как они начинают толпиться в узком пространстве, – я отчетливо вижу очертания хмурого ежа, – рядом слышится хмыканье, но Сатору игнорирует; продолжает. И чувствует, как собственное фальшивое воодушевление с каждым сказанным словом становится на градус искреннее. Один из призраков рядом одобрительно скалится. – Смотри, вот это иглы, которые на самом деле ежичьи встопорщенные волосы. А во-о-он там – хмурые брови, я даже отсюда ощущаю недовольство ежа! Присмотрись, Фушигуро-ку-у-ун! – тянет Сатору насмешливо-сладко, дразняще. – И только попробуй сказать, что не видишь. Хмыканье становится громче, и Сатору осторожно скашивает взгляд – Мегуми не улыбается, нет, конечно, и настороженное выражение его лица не расслабляется, как бывало в те, прошлые дни, когда рассказчицей становилась Цумики – но все равно что-то в нем едва уловимо меняется. Что-то, из-за чего давление в грудной клетке Сатору немного ослабевает, а в затылке колет чуть меньше. Никто из них троих – Сатору, Сугуру и Сёко – о звездах не знал ничего кроме того, что те, в общем-то, звезды, и не мог рассказать так много, как это делала увлеченная Цумики. Поэтому их ночи у окна сводились к тому, что они придумывали созвездия сами. Вытаскивали из своих голов самые идиотские идеи, искали в небе самые нелепые силуэты и смеялись, пока в легких хватало воздуха. Сатору вспоминает, как в порыве смеха утыкался носом Сугуру в волосы – они у него были такие длинные и мягкие, что иногда приходилось останавливать одну руку другой прежде, чем та потянулась бы вперед. Но в такие моменты веселья было очень легко притвориться, будто это случайность, будто это ничего не значит, будто Сатору с ума не сходит от желания всю жизнь провести, в эти волосы носом уткнувшись. В грудной клетке болит. Тогда Сатору смотрел на Сугуру – и казалось, что они будут вечные. Их вечность продлилась несколько лет. Когда Сатору замечает, что внимательные цепкие глаза Мегуми оторвались от неба и теперь обращены к нему – впервые за этот вечер, – сам Сатору вдруг чувствует себя прибитым к земле гвоздями. Вдруг ему кажется, что Мегуми видит куда больше, чем Сатору готов показать; что так же, как Сатору ощущает призрак Цумики в этой комнате – Мегуми может ощутить призрак Сугуру, даже если никогда его не знал. Но Мегуми не задает вопросов – он никогда не задает вопросов – и вместо этого вновь смотрит в небо. Вместо этого поднимает руку и сам ведет от одной точки в небе к другой, говоря: – А я уверен, что вижу вот здесь силуэт надоедливого чихуахуа, одного из тех, которые вечно носятся под ногами и не затыкаются. Пару раз хлопнув от неожиданности глазами, Сатору ощущает, как собственные губы расплываются в улыбке прежде, чем выходит полностью осознать реплику Мегуми. А в следующую секунду Сатору уже хохочет так громко и так искренне, как не хохотал очень и очень давно. Все-таки, Мегуми – самый непредсказуемый ребенок из возможных. И это восхитительно. В результате изрядную часть ночи они проводят на полу, продолжая придумывать все новые и новые созвездия – ну, или Сатору по большей части придумывает и безостановочно болтает, а Мегуми иногда вставляет язвительные ремарки, выискивая в небе силуэты для своей язвительности. Хотя иногда он все же рассказывает о реальных созвездиях и фыркает, если Сатору начинает путаться, не зная, где выдумка, а где правда. И Сатору одновременно кажется, что он проваливается в прошлое, где все было проще, чище, ярче – и в то же время он отчетливо ощущает себя здесь и сейчас, рядом с Мегуми, который совсем не Сугуру. Но ему и не нужно Сугуру быть. И даже если призраки Сугуру и Цумики все еще рядом – они странным образом не давят и не душат. Странным образом Сатору здесь и сейчас, рядом с этим восхитительным дурацким ребенком, чувствует себя таким свободным, каким не чувствовал долгие-долгие годы. Будто и впрямь может коснуться звезд. Когда Мегуми засыпает, Сатору осторожно поднимает его с пола и несет в кровать, где-то по краю создания удивляясь тому, что Мегуми не просыпается из-за его прикосновения – когда-то для того, чтобы он проснулся, хватало одного только присутствия Сатору. Эту мысль он откладывает на потом, чтобы обдумать ее как-нибудь позже. Или не думать о ней вовсе. Но, когда Сатору наконец предельно бережно опускает Мегуми на матрац и начинает укутывать в одеяло, тот вдруг хватает Сатору за футболку. Взгляд его прищуренных сонных глаз кажется чуть-чуть расфокусированным – но предельно серьезным, когда Мегуми, глядя на Сатору, говорит: – Хорошо, что ты не стал астронавтом. И тут же вновь вырубается. Пару секунд Сатору осмысляет произошедшее, а когда наконец отмирает, – тут же глушит свой смех ладонью, чтобы опять Мегуми не разбудить. Остаток ночи Сатору проводит на полу рядом с кроватью Мегуми, охраняя его сон – глупо, конечно, и даже немного стремно; Мегуми был бы первым, кто отчитал бы его за такое. Но заставить себя уйти Сатору не может. Звезды с неба просятся ему под руки, ластятся. Сугуру и Цумики одобрительно улыбаются из темноты. Ровное дыхание Мегуми звучит лучше любой колыбельной. Когда Сатору все же засыпает, опустив голову на кровать Мегуми. Ему снятся улыбки и звезды.