Память о важном

Когда Сатору заваливается спиной на пол, растягиваясь своими длиннючими конечностями по всему доступному периметру – его стопы выглядывают из-под противоположного конца котацу, а из горла вырывается полный страдания стон. Который Мегуми – что за бездушный ребенок! – совершенно вопиющим образом игнорирует. Игнорирует он и пятку Сатору, которой тот начинает легонько пихать его в бок. – Мегуми-и-и, мне скучно-о-о, – принимается канючить Сатору – все еще ноль реакции. Ла-а-адно. В эту игру он играет с мастерством профессионала – никто не сможет переиграть! После еще пары минут его демонстративно драматичного скулежа, протяжного, притворно отчаянного «Мегуми-и-и» и ставшего ежесекундным пихания пяткой в бок – Мегуми наконец не выдерживает. Ха! Даже этот абсолютно несносный в своей непрошибаемости ребенок не мог выработать иммунитет против главного оружия шестиглазого, сильнейшего!.. Против нытья. – Тогда вы можете пойти и найти себе занятие поинтереснее, – ничего не выражающим, сухим голосом произносит Мегуми, от своих книжек так и не отрываясь, и – эй! Сатору оскорблен! Мог бы хоть голову поднять и зыркнуть раздраженно – Сатору тут так старается, между прочим, никто его драматичных трудов не ценит, его лучшее нытье – и все впустую!.. А спустя секунду Мегуми еще и добавляет твердо, будто желая убедиться, что Сатору понял всю серьезность его заявления – и окончательно этим добивая: – Желательно подальше отсюда. Сатору скулит. Мегуми его игнорирует. – Ну же, Мегуми. Уверен, где-то там, в холодных, безжалостных краях внутри тебя, обязательно затерялось сердце, которое просто не может остаться равнодушным к моим страданиям… – Мне нужно доделать домашнее задание, Годжо-сан. Вы не могли бы затк... – Мегуми резко замолкает, прервав самого себя на полуслове; делает глубокий вдох – и заканчивает предельно вежливо, пока раздражение, успевшее скользнуть в его голос, опять сменяется сухим и ровным тоном. – Вы не могли бы помолчать, пожалуйста. Ну это уже слишком для Сатору, который даже не знает, возмущаться тут или восхищаться; по итогу выбор сводится к тому, что он запрокидывает голову – и во весь голос гогочет. Иногда ему кажется, что, когда все же удастся вывести этого ребенка из себя – тот не будет орать или отчитывать. Он просто молча врежет. Ну, или попытается – хотя Сатору не удивится, если у него и впрямь получится. Как минимум из-за того, что состояние абсолютного глубокого ахуя заставит Сатору удар пропустить. Впервые за годы. Когда собственный гогот затихает, он еще несколько мгновений с задумчивым весельем смотрит на сосредоточенно что-то пишущего Мегуми. А уже в следующую секунду Сатору подтягивает свои длинные ноги к себе, гусеницей выползая из-под котацу, и с излишним кряхтением принимает вертикальное положение. Потому что – ну нет, так не пойдет. Домашнее задание никуда от Мегуми не денется – тем более невыполненное, – а вот компанию величайшего шамана своего времени можно уже и начать ценить, спасибо большое! Так что Сатору подходит к Мегуми, пару минут нависает над ним грозно – ну или просто нависает, неважно, – а когда и это представление остается без внимания, вздыхает драматично и наклоняется, вытягивая вперед руки. Без лишних слов подхватывает Мегуми, отрывая его от пола. – Эй! Что за... – тут же принимается брыкаться и возмущаться Мегуми, обращая все свое внимание на Сатору – ну наконец-то! И теперь приходит черед самого Сатору игнорировать все трепыхания, делая это совершенно невозмутимо и невпечатленно – по части невпечатленности у него были отличные уроки, спасибо, Фушигуро-сэнсэй! Устраивая Мегуми у себя подмышкой, Сатору довольно провозглашает: – А сейчас мы идем веселиться, Мегуми-тян! – прекрасно зная, как сильно Мегуми раздражает, когда его так называют. Ну, или когда его так называет конкретно Сатору. Кого волнуют детали? Мегуми начинает брыкаться сильнее, активнее, но Сатору эти брыкания, как щекотка – даже бесконечность можно было бы отключить, но она уже срабатывает больше на инстинктах, чем осознанно, защищая от любых прикосновений. Так что направляющийся к двери Сатору только перехватывает свою ношу поудобнее и довольно, чуть гаденько хихикает. Да, может быть, это не достойно величайшего шамана современности, вообще по-детски и прочее бла-бла-бла – но он определенно чувствует себя отмщенным. А нечего было его игнорировать! Вот только, когда они уже оказываются в коридоре, Мегуми вдруг резко притихает – и Сатору удивленно взгляд опускает, потому что ну уж кто-кто, а этот упрямый ребенок точно так просто не сдался бы. И, действительно. Мегуми, сосредоточенно нахмурившийся, складывает пальцы в нужную фигуру – и спустя несколько мгновений пара шикигами-гончих клубами теней вырываются из воздуха. Продержаться им удается недолго, всего-то минуту-другую, на протяжении которых Сатору позабавленно наблюдает за их попытками на него напасть – а после растворяются, съедаемые солнечным светом. На всегда невозмутимом лице Мегуми отчетливо проступает разочарование и досада – но Сатору, на самом деле, впечатлен. Мегуми мелкий еще совсем, гончих научился вызывать недавно, а сейчас еще и находится в явно стрессовом состоянии и призвал их для борьбы, даже если не совсем серьезной – с учетом всех исходных данных, результат довольно-таки неплох. Но вслух этого Сатору не говорит. По какой-то причине на его похвалу Мегуми никогда хорошо не реагирует, кажется, попросту в нее не верит. Никакие «Мегуми-тян такой молодец» или «я – первый фанат Мегуми-тяна!» никогда не срабатывают, заставляя Мегуми только морщиться недовольно. Ладно, возможно, Сатору чуть-чуть перегибает с уровнем восторга. А может, вот это «Мегуми-тян» играет свою роль. Ну, или помпоны в тот раз все же были лишними... Хм. Наверное, над этим стоит подумать. В любом случае, критика с Мегуми всегда работает лучше – поэтому Сатору фыркает насмешливо и снисходительно. – Может, лет через сто мы придем к тому моменту, когда твои попытки наконец смогут меня хотя бы зацепить. А еще через двести, если повезет, у меня будет шанс начать эти попытки всерьез воспринимать. Мегуми зыркает зло – но Сатору на это только самодовольно скалится, легко щелкая Мегуми по носу и хохоча, когда тот шлепает его по руке. Ну, пытается. – А теперь у тебя есть выбор, Мегуми-тя-я-ян! – нараспев провозглашает Сатору. – Либо я так и тащу тебя через весь город подмышкой, либо ты все же идешь со мной добровольно. Еще один злой зырк – если бы взглядом можно было убивать, от Сатору даже горстки пепла не осталось бы. Остается радоваться, что техника Мегуми никак со взглядами не связана – ну, или наоборот, огорчаться, потому что в таком случае он уже освоил бы ее в совершенстве. Но в конечном счете Мегуми все же сдается со вздохом и бурчит хмуро: – Добровольно, – а когда торжествующий Сатору опускает его на землю – демонстративно встряхивается и добавляет: – Скажу, что мне домашнее задание доделать не позволил сделать один старый надоедливый придурок, из детства так и не вылезший. – И кто бы это мог быть? Нет ни одной догадки, Мегуми-тян. Никого старого я здесь точно не вижу, только молодой прекрасный я и мелкий засранец ты. Хотя, если учесть, что в душе ты явно родился уже стариком… – с фальшивой задумчивостью рассуждает Сатору, но тут его осеняет, и он, моментально переключаясь, воодушевленно провозглашает: – О, точно, я тебе объяснительную записку напишу! Десять записок! Чтобы впрок! Нет, погоди, сам с твоим классным руководителем поговорю. Никто в этом мире не способен устоять перед обаянием восхитительного Годжо Сато... – Нет, знаете, я передумал. Ничего не буду говорить. Пусть мне неуд ставят, – спешно прерывает его Мегуми, и Сатору капризно дует губы. – Все еще не хочешь, чтобы я приходил к тебе в школу? Стыдишься своего сэнсэя? – Да, – кивает Мегуми без колебаний, а Сатору в притворном поражении прижимает ладонь к груди. – Ах, мое хрупкое сэнсэйское сердце! И как оно должно выдерживать столь жестокие слова?.. Вот так, продолжая беззлобно препираться, где на десять длинных и дурацких реплик Сатору приходится одна короткая и едкая – Мегуми, они выходят на улицу. Весь путь до нужного места проходит, кажется, за считанные минуты, хотя на деле должно было пройти не меньше получаса – удивительно, как просто не замечать время в компании этого угрюмого ребенка. А потом они наконец останавливаются; Мегуми наконец видит, куда именно Сатору его притащил – и морщится с неприкрытым отвращением. Сатору же, в свою очередь – ликует. – И вот на это я променял свое домашнее задание, – с обманчивой тоской ворчит Мегуми, на что Сатору очень по-взрослому закатывает глаза – все равно за очками никто не увидит – и иронично хмыкает. – Знаешь, любой нормальный ребенок продал бы душу за то, чтобы ему вместо домашнего задания вручили пакет конфет. – Ну, значит я – ненормальный, – невозмутимо бурчит Мегуми. А Сатору добавляет мысленно: …и не ребенок. Но безмолвная реплика, которая предполагалась веселой – горчит и едко жжется в гортани. Возможность побыть ребенком у Мегуми отобрали – а теперь он, кажется, попросту этого не умеет. Или считает, что этой возможности у него все еще нет – не то чтобы Мегуми можно за такое винить. Встряхнувшись от назойливых мыслей, Сатору заходит в здание перед собой. Если бы с ними была Цумики – она вместе с Сатору прилипла бы восторженно к витринам кондитерской, куда они, собственно, и пришли. Но Цумики сегодня у подруги на дне рождения, а значит, Сатору со всем своим восторгом остается в одиночестве. Потому что Мегуми, как и обычно – облюбовывает себе местечко в темном уголке, подальше от света, и сладостей, и шума, и толпы, и жизни в целом… Что за очаровательный клубок мрачной асоциальности. Но, когда спустя минут десять Сатору все еще продолжает выбирать – Мегуми не выдерживает и присоединяется к нему. На что, в общем-то, и был расчет. – Вы же не собираетесь все это покупать? – хмуро спрашивает Мегуми, глядя на многочисленные свертки в его руках – и Сатору синхронно с ним хмурится, туда же взгляд опуская. – Знаешь, ты прав, – серьезно говорит он, а затем позволяет своим губам расползтись в широкой сияющей улыбке. – Этого не хватит даже на вечер. Мне нужно больше! Обреченно вздохнув, Мегуми возводит глаза к потолку и бурчит себе под нос: – И зачем я только спросил... Как и положено взрослому, адекватному, здравомыслящему человеку – Сатору гыгыкает так, что стоящая рядом с ним девушка испуганно подскакивает на полметра. Мегуми даже не вздрагивает. Когда они наконец выходят из кондитерской, нагруженный пакетами Сатору счастливо насвистывает себе под нос, а Мегуми в это время, кажется, старательно делает вид, что с ним не знаком. Возмущенно фыркнув, Сатору сгружает все свои пакеты в одну руку, а другой тянется, чтобы взъерошить Мегуми волосы – тот уворачивается. Вот засранец. – Теперь мы должны сходить и купить что-нибудь тебе, Мегуми, – провозглашает вполне довольный жизнью Сатору, на что получает сухой ответ: – Мне ничего не нужно. Что-то сияющее и пушистое, свернувшееся клубком в районе ребер, от этих простых, даже вполне ожидаемых слов – мрачнеет и стягивается, оставляя после себя болезненное жжение. С силой проглотив просящийся наружу тяжелый вздох, Сатору улыбается как можно шире, ощущая, как эта улыбка начинает трещать по швам. – Тебе никогда ничего не нужно. Но это совсем не веселье, если веселюсь только я один. – Я ни о каком веселье и не просил. Черт возьми. Черт. Еще несколько лет назад, когда Сатору заключал сделку с кланом Зенин – он думал только о долгосрочной перспективе. О том, как один из их отпрысков может сыграть ему на руку однажды, стать припрятанным в рукаве козырем, которым Сатору воспользуется в нужный момент и всех наеб... То есть, переиграет. Хотя нет. Все-таки наебет. О чем Сатору не думал – так это о здесь и сейчас. Тогда он был самодовольным и еще сопливым, зацикленным на себе одном мудаком – с тех пор мало что изменилось, да. Но суть в том, что тогда он совсем не подумал, как поступить дальше с двумя детьми, следствием той самой сделки оказавшихся заботой Сатору, ответственностью Сатору – того самого Сатору, который и о себе-то едва позаботиться мог. Вот только решилось все довольно просто – потому что одним из этих детей был Мегуми, конечно. Мегуми – малолетний паршивец, который смотрел, говорил и мыслил отнюдь не как ребенок. И сейчас Сатору прекрасно помнит, как в тот день он прямо сказал: – Мы с Цумики еще дети, на работу нас никто не возьмет, а родители ничего не оставили. Так что нам нужны деньги, и кто-то должен платить по счетам. Сатору тогда, чуть обомлевший от такой прямолинейности и такого мышления – только кивнул немного оторопело: деньги для него проблемой никогда не были. Еще не доверявший ему Мегуми – не то чтобы он сейчас доверяет, конечно – в ответ посмотрел с подозрением, но кивнул тоже и добавил: – Больше нам ничего не нужно. С тех пор так все и оставалось. Ничего не нужно. Поначалу это было облегчением – Сатору определенно не испытывал потребности в такой ответственности и с радостью спихнул ее на руки, ну, ребенку, периодически отчисляя им деньги и продолжая регулярно оплачивать счета. Довольно простой расклад, самый выгодный для Сатору – его козырь все еще при нем, но почти никаких усилий для этого прилагать не нужно было. Мегуми никогда сам не звонил. Мегуми никогда сам не приходил. Мегуми никогда сам ни о чем не просил. Периодически Сатору узнавал, как они там – или ненадолго заглядывал сам, или через других людей, когда слабые отголоски совести взбрыкивались. Но на этом все заканчивалось. А потом Сатору задержался в первый раз, притащившись зачем-то – сам не зная, зачем – с пакетами вкусностей и принявшись создавать иллюзию бурной деятельности. Мегуми хмурился и смотрел настороженно. Цумики неловко улыбалась и смущенно краснела. Сатору подумал – бессмысленная трата времени. Но все равно почему-то задержался во второй раз. И в третий. И в десятый... Постепенно Цумики привыкла к нему, перестала заикаться, научилась смеяться, обосновалась с его дурацким чувством юмора. Постепенно Мегуми перестал смотреть маленьким, оскаленным волчонком – но настороженность из него никуда не ушла, будто он в любую секунду ждал от Сатору чего-нибудь эдакого и определенно не в положительном ключе. И кто смог бы Мегуми за это винить? Точно не Сатору. А еще Мегуми до сих пор. Ни о чем. Не. Просил. На каждую попытку выяснить, в чем он нуждается, что ему в следующий раз купить, что подарить, с чем помочь – извечное… Мне не нужно. …не нужно. …не нужно. Поначалу это забавляло. Потом начало раздражать. Сейчас... На самом деле, Сатору не может с уверенностью сказать, какие именно эмоции это вызывает у него сейчас – внутри какая-то очень уж сложная конструкция, на разбор которой Сатору тратить силы и время не готов. Со временем даже Цумики научилась принимать помощь, подарки, научилась просить о чем-то сама – именно она позвонила однажды Сатору и сказала, что у Мегуми родительское собрание, на которое обязательно должен прийти кто-то взрослый, но сам Мегуми звать его отказался. Сатору даже не сразу вспомнил, что это за штука такая, «родительское собрание» – благо что, чисто технически, и сам учитель, ага. Но в школу он, конечно, пришел. А Мегуми этим, конечно, доволен не был. Какие уж там благодарности! Ни о чем просить Мегуми так и не научился. Вот и сейчас, опять – «мне ничего не нужно» – а у Сатору в ответ на это что-то внутри царапается незнакомо, неприятно. Даже, черт возьми, больно. Поначалу было забавно – мелкий паршивец, отказывающийся хоть в чем-то помощь принимать и справляющийся со всем сам. Забавно быстро перестало быть. Теперь как-то уже совсем ни черта не смешно. Потому что паршивец ведь и впрямь справляется – в его случае вот это «я справлюсь сам» нихуя не какой-нибудь там детский максимализм и попытка казаться взрослым. Это простая – и оттого очень горькая – констатация факта. Мегуми справлялся раньше. Мегуми справляется сейчас. А Сатору... Зачем вообще здесь Сатору? – Какой же ты скучный, Мегуми-тян! – пытается Сатору вернуться в привычную, легкомысленно-насмешливую колею – и сам слышит, насколько попытка эта бездарна; но все равно продолжает; не может не продолжить отыгрывать в своем персональном театре главную и единственную роль. – Совершенно невозможный ребенок. Мог бы хоть попросить... – Мне ничего от вас не нужно, – твердо прерывает Мегуми прежде, чем Сатору успевает даже придумать, что сказать дальше, и – ауч. Ауч. Это вновь – всего лишь слова, вполне предсказуемые, даже ожидаемые слова; слова, которые бегущий от ответственности Сатору когда-то даже воспринял бы с облегчением – они не должны так больно бить. И все-таки – они бьют. Они бьют, и поэтому – инстинктивно, бессознательно, в попытке от боли защититься – Сатору бьет в ответ. Сатору оскаливается широко и лучезарно – насквозь фальшиво – и обманчиво-сладким, приторным голосом воркует: – Так уж ничего, Мегуми-тян? Я бы не был столь категоричен. Без меня твои попытки освоить технику останутся такими же жалкими. Сколько твои гончие сегодня продержались? Секунд десять? Слова льются сами, на поверку – точечно едкие, ироничные; стоит только всковырнуть внешнюю сладость тона – потечет гниль. Прекращается их поток ровно в тот момент, когда Сатору краем глаза улавливает выражение лица Мегуми. Это – как оплеуха. А в себя приводит даже лучше любой оплеухи. Потому что вместе с этим выражением лица приходит полное осознание того, какой же он, Годжо Сатору, мудак – и это осознание с силой захлопывает ему рот, и заталкивает собственные же слова ему в глотку, и заставляет ими захлебываться, задыхаться. Но ничего из этого не может отменить тот факт, что они, эти ебучие слова – уже озвучены. Мегуми быстро берет себя в руки – быстрее, чем положено ребенку; быстрее, чем смогло бы большинство знакомых Сатору взрослых – и мелькнувшая на его лице болезненная, уязвимая тень прикрывается привычной невозмутимой маской. На самом деле, детям такого вообще не положено. Дети должны плакать, когда слезы просятся. Дети должны хохотать, когда смех пузырится. Дети должны чудить, и кричать, и капризничать – и Мегуми должен сейчас наорать на Сатору, ногой топнуть, истерику закатить. Вместо этого лицо Мегуми вновь – невозмутимая маска. И внутри Сатору что-то нахер рушится с таким оглушительным грохотом, будто кто-то случайно задел за цепочку заложенных между ребер мин. Но прежде, чем Сатору успевает что-то исправить – придумать, как такое можно хотя бы попытаться, блядь, исправить – Мегуми уже жестко кивает. Мегуми уже говорит твердо и мрачно: – Вы правы. В этом – но только в этом – мне ваша помощь действительно нужна. Сатору понимает – сейчас у него даже на боль нет права. Справедливо же, блядь. Справедливо. Но Мегуми еще не закончил. Уголок его губ вдруг дергается – не весело, а также мрачно и жестко, как тени ложатся на радужки, как тенями искажается голос. Заглянув Сатору прямиком в глаза, Мегуми произносит с ядовитой горькой насмешкой: – По крайней мере, до тех пор, пока вся эта игра в семью вам не надоест, и вы опять не исчезните, – Сатору оторопело застывает от этих слов, прибитый ими к земле, как гвоздями. Пытается целиком и полностью осознать. Пытается заставить ржавые шестеренки в своей голове крутиться. И понимает. Понимает же, блядь. Потому что, если учесть, как много времени Сатору понадобилось, чтобы вообще в жизни Мегуми и Цумики появиться не только пересланными деньгами, оплаченными счетами и редкими пятиминутными визитами – он даже не может винить Мегуми за то, что тот так думает. Не может винить за недоверие. За опасение. За настороженность – и желание хоть немного обезопасить себя от одного безответственного мудака, который черт знает по велению какой пятки решения принимает. Сатору ведь и сам, блядь, не знает, почему. Почему находится здесь и сейчас, рядом с Мегуми. Почему продолжает в квартиру Фушигуро приходить. Отпрыск Зенинов никогда и ничего не должен был значить. Отпрыск Зенинов был лишь выгодным козырем в рукаве. Отпрыск Зенинов… …у отпрыска Зенинов есть имя. У отпрыска Зенинов есть не по годами взрослый взгляд. У отпрыска Зенинов есть жесткость в линии губ, которая приходит лишь с той жесткостью, которую ебучая, бьющая раз за разом жизнь заставляет внутри себя выточить. Отпрыск Зенинов – Фушигуро Мегуми, и он стоит, блядь, больше, чем весь их гребаный гнилой клан разом. А Сатору – мудак, и он не может Мегуми за недоверие винить. Не может, даже если вдруг осознает, что абсолютно уверен – никуда он уже не уйдет, от Мегуми отвернуться не сможет, не захочет. Но Сатору и сам не знает, где находится источник этой уверенности – боится узнавать. Боится, блядь, самой этой уверенности, хотя он – шестиглазый, всесильный, прочее дерьмо – думал, что в принципе давно бояться разучился. А потом Сатору вспоминает. Вспоминает, с кем Мегуми имел дело до него. Вспоминает о Фушигуро блядском Тоджи – дерьмовость которого, как человека, кажется, может побить только его дерьмовость, как родителя. А после Тоджи – вот же он, Сатору, еще один взрослый, на которого Мегуми не может положиться. Черт возьми. Черт. Охуенно завоевал доверие ребенка, Годжо. Медаль тебе за освоение искусства проеба, Годжо. А Мегуми, ответа не дожидаясь, уже отворачивается. Уже продолжает шагать себе дальше, на застывшего Сатору внимания не обращая. И только напоследок, не оборачиваясь, кидает знакомо сухо, знакомо бесцветно: – Дорогу домой я сам найду. Уж здесь мне ваша помощь не нужна точно. И Мегуми уходит. Уходит. Уходит. А Сатору почему-то так и не может найти сил пойти следом, не может придумать правильные, нужные слова, не может сделать хоть что-то – хоть, блядь, что-то. Что-то, что даст причины этому лишенному детства ребенку вновь научиться кому-то доверять. Сатору никогда не был тем, кому доверять стоит – и стать таким человеком не может. …или не хочет? Молодец, Годжо. Гребаный ты кусок дерьма. Всегда без сомнений бросаясь в бой, Сатору никогда трусом себя не считал. Вот только сейчас, глядя на удаляющийся силуэт ребенка – на эту крохотную и хрупкую, но выпрямленную стальным стержнем спину. Сатору трусливо остается стоять на месте.