Память о важном

– Повтори-ка. Что именно ты сделала? – Швырнула Мегуми в затылок упаковку молока. Сатору оторопело моргает, все еще пытаясь эту информацию обработать. Осмыслить. Представить себе услышанное. А потом не выдерживает – запрокидывает голову и начинает вовсю гоготать. Потому что это картина оказывается презабавнейшая. Как же прискорбно, когда другие воплощают в жизнь то, что хотел бы сделать он, даже если до сих пор об этом не подозревал! Жаль, что сэнсэям негоже швырять своим ученикам в затылок пакетами молока – разве что швырять самого ученика во время тренировок, но это обоснованно, оправданно и потому совсем не то, пф. А вот сестре этого ученика можно и пакетом молока швырнуть в своего брата. Она – его новый кумир! – Не смейтесь, Годжо-сэнсэй! – вскрикивает окончательно залившаяся краской Цумики, со смесью смущения и легкого раздражения. Но Сатору только побежденно разводит руками. – Ты не можешь требовать от меня, чтобы я не смеялся, Цумики. Это же абсолютно уморительно! – выдавливает он из себя сквозь смешки. И видит, что это производит тот эффект, который должно – у расстроенной Цумики тоже дергаются уголки губ. Ей, вообще-то, стоит гордиться собой и своим поступком. Кому еще на такое хватило бы смелости? Сатору вот, хоть он шестиглазый и сильнейший – ни за что не решился бы. Потому что Мегуми одним взглядом испепелил бы его в ответ так, что никакая бесконечность не помогла бы. Но это все равно того стоило бы. Пф. Позже слагали бы легенды о том, как шестиглазого и сильнейшего погубил брошенный им же пакет молока. Не такой уж плохой финал. Приходится напомнить себе, что сэнсэю все еще нельзя так делать. Вот вообще. Вот совсем. Воображаемый Сугуру смотрит на него с осуждением, смехом и фыркающим… …ты неисправим, Сатору. Да, он не исправим. По большей части потому, что продолжает в своей голове вызывать образ своего мертвого лучшего друга и представлять, как именно тот мог бы отреагировать. Прежде, чем это полностью провалило бы его настроение куда-то во мрак, приходится прогнать его оттуда, чтобы вернуться в реальность. К текущему разговору. – Думаю, вам бы очень понравилось его выражение лица, – тем временем доносится до него фыркающее, и Сатору тут же перестает смеяться. Прикладывает ладони к груди в драматичном жесте и псевдо-обиженно произносит: – Сначала исполняешь мои мечты, а потом дразнишь меня этим, да еще и фотографии не предоставляешь? А я-то думаю, что из вас двоих за жестокого ребенка твой брат! На этом Цумики не выдерживает, и пара сдавленных смешков из нее все же вырывается. Они оба прекрасно знают, что про жестокого ребенка Сатору не всерьез – Мегуми может быть много каким, но только не жестоким; вот только этот факт совершенно не мешает одному очень по-взрослому ведущему себя сэнсэю его дразнить, регулярно так называя. Но почти сразу Цумики вновь сникает и утыкается взглядом в свою кружку с чаем – любой намек на зарождающееся веселье гаснет, так толком и не разгоревшись. Сатору затыкается тоже, понимая, что, несмотря на кажущуюся забавность момента, на самом деле в нем забавного мало и первопричины этого поступка далеки от смеха. А, вопреки всеобщему убеждению, он все же знает, когда нужно перестать ебланить. Ну, теоретически. Так что просто обхватывает пальцами уже собственную кружку и принимается терпеливо ждать. Судя по всему, Цумики очень даже есть, что еще сказать. Пару секунд она неуверенно мнется, а потом глубоко вдыхает и действительно начинает тихим голосом говорить: – Просто… Я не знаю, что мне еще делать. Мегуми, конечно, всегда был замкнутым и плохо открывался, но то, что происходит сейчас. Эти его драки… Здесь Цумики опять неуверенно замолкает, зажевывает нижнюю с таким рвением, что Сатору опасается, как бы там не остались раны – это одна из давно знакомых ее привычек, та, которая выдает крайнюю степень беспокойства и нервозности. Чтобы ни хотела сказать, это явно важно, но также и сложно. Иногда ощущение, что самая сложная техника в мире – это все-таки умение проговаривать определенные вещи словами-через-рот. Казалось бы – так просто! Но на практике ни черта подобного. Когда спустя десяток секунд Цумики так и не продолжает, Сатору решает мягко ее подтолкнуть. – Ты беспокоишься за тех, кого он избивает? – Конечно же, нет! – тут же вскидывается возмущенно Цумики, выдавая именно ту реакцию, которой Сатору ожидал – очевидно, что причина не в этом, но ему просто нужно было сказать такие слова, которые осторожно подтолкнули бы ее говорить дальше хотя бы из возмущения, и это сработало. – Да плевать мне на них. Тем более, что он всегда ввязывается в драки только с теми, кто этого заслуживает. Они и чего похуже заслуживают, он их еще и щадит, – ворчливо заканчивает она, и Сатору приходится прикусить внутреннюю сторону щеки, чтобы не улыбнуться. Какими бы разными они ни казались – в такие моменты он особенно отчетливо вспоминает, что Мегуми и Цумики все-таки брат и сестра. Может, выражают они это и по-разному, но в ключевых вещах их мнения сходятся – вот как, например, точка зрения на то, кто заслуживает получить по роже. Да и эта преданность друг другу… От нее щемит сердце. Но секундная вспышка Цумики очень быстро сходит на нет. Она опять притихает, будто сдувается вся. Возвращает явно невидящий взгляд своей кружке, но в этот раз продолжает говорить сама без осторожных словесных подталкиваний. – Просто я не знаю, что с ним происходит и как ему помочь, – едва слышно произносит она и тут же невесело фыркает от собственных слов, закатывает глаза. – То есть, да, конечно, это же Мегуми, он никогда не просит о помощи и очень редко ее принимает. Но раньше… Раньше он хотя бы подпускал меня к себе. А теперь у меня такое чувство, будто мы отдаляемся друг от друга. Будто я… Его теряю, – договаривает Цумики совсем тихо, убито, и у Сатору в грудной клетке болит. Хочет того или нет, но он против воли опять думает о Сугуру. О том, как медленно терял своего лучшего года на протяжении целого года, но, слишком занятый тем, чтобы самому стать сильнее – не замечал этого до тех пор, пока не стало слишком поздно. Вот только ребенок перед ним, очевидно, умнее. Наблюдательнее шестиглазого, который умеет видеть больше других в масштабе всего мира, но всегда был ужасающе слеп в действительно важных вещах. Она заметила куда раньше, что теряет своего брата, и теперь пытается сделать хоть что-то. Даже если это что-то – швыряние пакета молока в затылок. Уже одно это вызывает уважение, потому что является куда большим, чем в свое время сделал он сам. Или чем делает сейчас, хотя Сатору и не теряет Мегуми – нельзя потерять того, с кем никогда и не был близок. Они просто учитель и ученик, посторонние друг другу люди. Верно? Верно. Тогда почему от этих мыслей так тошно, больно и виновато? Но он сдерживает порыв вмешаться с какой-нибудь репликой или успокаивающе и утешающе погладить ее по голове – Цумики явно еще не закончила, и Сатору не хочет случайно спугнуть этот ее порыв высказаться. Так что лишь дает возможность собраться с силами. Со словами. На этот раз просто ждет, никак не вмешиваясь, и, в конце концов, Цумики глубоко вдыхает. Сжимает свою кружку так, что белеют костяшки, и продолжает: – Мне страшно, Годжо-сэнсэй, – дрожащим, разбивающим что-то внутри Сатору голосом говорит она, и наконец вскидывает на него взгляд своих грустных и чуть покрасневших, но все еще сухих глаз. – Дороже Мегуми у меня нет никого и ничего. И я не могу его потерять. Ох. Сатору так, так хорошо ее понимает – и сам чуть-чуть разбивается. Он уже думает, что надо все-таки что-то сделать. Хотя бы как-то выказать поддержку. По-дурацки пошутить, обнять, дурашливо, мягко щелкнуть по чуть покрасневшему носу – да, Сатору всегда был очень, очень плох в утешении. Абсолютной катастрофой в этом был. Очевидно, это не изменилось и вряд ли когда-нибудь изменится. Но сама Цумики вдруг хмурится. Передергивает плечами и чуть выпрямляется. В глазах ее появляется что-то знакомо решительное, стальное, очень похожее на нее брата – слишком часто Сатору видел похожий взгляд у Мегуми, только более мощный, прошибающий. Слишком часто этот взгляд причинял боль тем, какой не по годам, страшно взрослый. Поджав губы и отведя взгляд к окну, Цумики заговаривает вновь, но в этот раз ее голос звучит тверже и уверенней: – Он ведь всегда меня оберегал и защищал. Даже до того, как его отец и моя мама исчезли – а уж после, кажется, вообще сделал это целью своей жизни. Постоянно взваливал все на себя, полагался исключительно на себя, ни о чем никого не просил. Даже меня! Совсем о себе не думал и не заботился – только обо мне. И это так бесит, – с неожиданно силой, даже некоторой злостью припечатывает она, раздраженно выдыхая и хмурясь таким похожим на Мегуми образом. – Заботясь обо мне, он совершенно не разрешает заботиться о себе. Что абсолютно нечестно, между прочим! Почему он не хочет понимать, что, может быть, это то, что нужно мне – защищать его в ответ и тоже о нем заботиться? Глупый Мегуми! – в сердцах выпаливает она, наполовину рассерженная, наполовину расстроенная. А Сатору тут же поддакивает, чтобы ее поддержать: – Очень глупый, – глубокомысленно и часто при этом кивая, не зная, что еще может сказать. Но вот сейчас срабатывает не так, как он рассчитывал, и поддержка, кажется, не действует. Потому что после этого взгляд Цумики вновь обращается на него, оказываясь таким же рассерженно-расстроенным, как и голос, даже раздраженным. А затем она вдруг обвиняюще указывает пальцем на Сатору и с силой, немного зло припечатывает: – Мегуми, может, и глупый – но вы-то еще глупее! Из-за чего Сатору оторопело моргает. Чего?.. Каким образом все к этому пришло? Эй! Они только что обсуждали, какой Мегуми бука и как ему нужно сделать атата. С чего вдруг плохим оказался Сатору? Он вообще не при делах! Как на такое нарвался?! Но прежде, чем успел бы даже попытаться понять, что происходит – Цумики уже продолжает, распаляясь все сильнее с каждым словом. Взгляд ее становится все мощнее и интенсивнее, почти пришпиливая Сатору к месту и вдруг напоминая о Секо – да и вообще обо всех пугающих и восхитительных женщинах в его жизни, от гнева которых он, шестиглазый и всесильный, предпочитает держаться подальше. В какой вообще момент все пошло не так и по прицелом гнева Цумики вдруг оказался не Мегуми – а он, Сатору?! Что именно сделал не так?! Впрочем, похоже, ему сейчас подробно об этом расскажут… – То, как вы с Мегуми постоянно наматываете друг вокруг друга круги и делаете вид, что вам друг на друга плевать – хотя даже слепому все должно быть очевидно! Ух. Вы знаете, как это раздражает? И ладно еще Мегуми, он-то, по крайней мере, ребенок. Ну… Технически. Пусть никогда и не вел себя, как ребенок, – явно справедливости ради добавляет Цумики, чуть сбиваясь и на секунду сбавляя обороты, немного погрустнев. Хотя тут же приходит в себя и заново раскаляется добела, принимаясь с еще большей силой набрасываться словесно на Сатору. – Но вы-то взрослый! Опять же технически, – в этот раз ее уточнение звучит с легкой язвительностью, которую Сатору ждал бы скорее от Мегуми и это явно перенято как раз от него. – Так, может, хоть раз повели бы себя по-взрослому?! Признали бы уже, что беспокоитесь и заботитесь о Мегуми – и взяли бы на себя соответствующую ответственность! Почему всю ответственность всегда должен тащить мой брат? Только потому, что добровольно на себя ее взваливает?! Это несправедливо, между прочим! Он – ребенок, как бы он там себя ни вел! Так дайте ему хотя бы знать, что он может на вас положиться – Мегуми хоть и умный, но во всем этом такой глупый, он никогда в жизни сам не догадается, что вам не плевать, даже если все настолько очевидно! Да и тогда наверняка с первого раза не поверит, но вы могли бы хоть попытаться. Тем более, что вы сами убеждаете его в обратном. И себя, может быть, тоже, – скептично добавляет она, окатывая его раздраженным недоверчивым взглядом, под которым Сатору может только ошарашенно все это слушать. Он хотел бы поспорить – какое еще очевидно? Что еще за себя, может быть, тоже? Не пробегал здесь никакой самообман! Это все ложь и клевета! Наверное… Но почему-то он не может ничего этого сказать под строгим взглядом Цумики, только продолжать ошарашенно слушать, тем более что она еще не договорила. – Делаете вид, будто вам до него вообще никакого дела, и даже со всей своей шестиглазостью, похоже, не замечаете, как сами себя обманываете. Как у вас вообще получается быть таким слепым, когда вы должны видеть больше нас всех? Поражаюсь вашему умению игнорировать то, как сами же пытаетесь неуклюже заботиться о нем и жизнь за него готовы отдать! Поражающий уровень глупости! Если я скажу ему, что вы на самом деле не такой легкомысленный равнодушный придурок по отношению к нему, каким пытаетесь казаться, он решит, что я просто это напридумывала! Тактично отмахнется от меня! Вы же точно не подтвердите и не докажете мои слова! А у нас перед глазами были не самые лучшие примеры взрослых, знаете ли. У Мегуми есть все основания и другим взрослым не доверять – а вы эти основания только подпитываете! Ух, я даже не знаю, кто из вас двоих бесит меня сильнее! К концу своей речи Цумики окончательно превращается в комок ярости и жажды справедливости – для своего брата. Неприкрыто отчитывает Сатору и практически кричит на него, шестиглазого и сильнейшего – между прочим, очень мало кому на такое хватило бы смелости. Разве что Мегуми вот точно хватило бы, не будь он таким вежливым, отстраненным и сдержанным, наверное, заслуженно орал бы на своего непутевого сэнсэя каждый день. Но сейчас это делает его сестра. Возмущаясь за своего брата там, где этот несносный ребенок никогда не стал бы возмущаться за самого себя. Есть у него отвратительная привычка беспокоиться о целом мире, но только не о самом себе, всегда задвигая себя и свои проблемы на задний план, в тени, подчиненные его пальцам. И это, все, что сейчас произошло… – Ух ты, – сколько охреневая, выдыхает Сатору только после того, как понимает, что наконец выслушал все, что ему хотели высказать, пока Цумики напротив в это время пытается отдышаться, будто пробежала марафон. – Это было… Неожиданно, – выдает он самое конструктивное и осмысленно, что его бедный мозг сейчас в принципе выдать способен. Хорошо, что он умеет его восстанавливать техникой. Потому что у Сатору ощущение – еще немного, и от перегруза там все закоротит и к чертям сгорит. В ответ Цумики несколько раз моргает, постепенно остывая, возвращаясь в более привычное для себя состояние. Ярость ее медленно вымывается, раздражение растворяется, оставляя после себя удивление, растерянность… И явное смущение, когда в выражении лица и взгляде проступает осознание всего случившегося. – Ох. Простите! – выпаливает Цумики, опять заливаясь краской, и даже с места подскакивает, принимаясь сконфуженно кланяться. – Нет-нет, все в порядке, – успокаивающе отмахивается от нее Сатору, которому никакие извинения, конечно же, не нужны, тоже понемногу приходя в себя и собираясь со словами. – Ты не сделала ничего плохо. Напротив – я даже рад, что ты умеешь вот так… экспрессивно выражать эмоции. Здорово было бы, если и Мегуми тоже иногда себе такое позволял, – хмыкает он максимально легкомысленно, шутливо, надеясь, что в голос не проскользнет горечь, которую он на последней фразе ощутил. На самом деле, Сатору даже порадовался бы, если бы Мегуми хоть раз на него по-настоящему наорал. Отпустил все то, что он всегда трамбует внутрь себя самого. Ему бы только пошло на пользу. Но этот кошмарный ребенок слишком терпеливый, слишком замкнутый, слишком ответственный и слишком наплевательски к себе относится, чтобы так поступить. – Ага. Было бы. Только от него попробуй дождись, – а вот в голосе вновь опускающейся на стул Цумики горечь звучит вполне отчетливо, в отличие от Сатору без попыток скрыть, что полностью разделяет его озвученную лишь частично и в форме шутки точку зрения. – Ему наверняка есть, что вам высказать, – добавляет она со смесью остаточного смущения и этой явно подцепленной у Мегуми язвительности. – О. Я уверен, что есть! – смеется Сатору, а Цумики фыркает, срываясь в немного более легкое, чуть грустное хихиканье. Пока Сатору слушает этот звук, в грудной клетке давит от мысли, что в исполнении Мегуми он в принципе почти никогда смеха не слышал. Никакой из его форм – уж тем более хихиканья. Даже его улыбки – явление настолько редкое, что Сатору по пальцам можно пересчитать разы, когда оно являло ему свой лик. За все годы их знакомства он так и не научился тому, как ее вызывать. Довольно бесполезный из него сэнсэй. Ни научить по итогу толком ничему не может, ни даже своей глупость рассмешить. А Мегуми ведь и правда всегда сильнее всего заботился о своей сестре – это стало очевидно еще во время их знакомства с Сатору, когда на все слова о Зенинах единственным, что этот несносный ребенок спросил, стал вопрос о том, как будет лучше для Цумики. Именно это – то, что было для него важнее всего. Собственная судьба находилась где-то там, на фоне, оставаясь второстепенной важности. За эти годы Мегуми приложил все усилия к тому, чтобы Цумики не разучилась смеяться – в чем, очевидно, преуспел. Но сам как смеяться забыл. Самому это уметь не было для него чем-то существенным, а Сатору никак не сумел это предотвратить, ничего толкового не сделал, чтобы его улыбку и смех сохранить. Ведь он был рядом, долгие годы оставался где-то рядом, но недостаточно рядом, а толку от этого все равно не оказалось никакого. Приходится стиснуть челюсти крепче, чтобы не дать боли проскользнуть на своем лице. На несколько секунд между ним и Цумики повисает тишина, в которой их остаточный, совсем слабый смех окончательно гаснет. А затем она отводит взгляд. Обманчиво-небрежно пожимает плечами, явно пытаясь выдержать тон легкомысленным, под стать глупому взрослому, сидящему напротив – и совершенно в этом проваливается. Ну и хорошо. Обучение такому притворству – точно не то, в чем Сатору хотел бы преуспеть, как сэнсэй. – Но в конечном счете все, что мне остается – это лишь швырять ему в затылок упаковки с молоком. Потому что я не знаю, как еще к нему можно подобраться. Любой намек на смех вновь сменяется ощутимой и в воздухе, и на корне языка горечью. Что на это ответить, Сатору не знает. Речь ведь о Мегуми. За около десяти лет знакомства он сам так и не понял, как к этому несносному ребенку подобраться можно. Приходится в очередной раз за сегодня напомнить себе, что ему, как сэнсэю, вроде бы не положено молоком в своих учеников швыряться. Это даже по его меркам уже было бы слишком! Или… Нет, все еще не положено и точно слишком! Но если даже Цумики, сестра Мегуми, самый близкий и дорогой ему человек, не знает, каким образом к своему брату подобраться – то как Сатору мог это узнать и понять? Кажется, у него вообще не было ни единого шанса. Или это просто отговорки и попытки найти для себя оправдание? Нет, звучит нелепо. Точно не было, да ему это и не нужно. Не нужно же? – Зато попытаться сделать это могли бы вы, – вдруг тихо добавляет Цумики, и Сатору непонимающе, озадаченно на нее смотрит. А потом против воли начинает смеяться. Смешная же шутка! Вот только Цумики смотрит с предельной серьезностью, даже терпением, с таким выражением лица, которое так и вопит что-то вроде… …вы смейтесь-смейтесь. Но как по-настоящему задумаетесь над моими словами, вам уже станет не до смеха. Так оно, в общем-то, и случается, когда веселье Сатору довольно быстро сходит на нет, сменяясь недоверчивым фырканьем. У него в голове против воли начинают прокручиваться все те слова, которые Цумики выпалила в своей экспрессивной раздраженной речи. Кое в чем она, конечно, права. В том, например, что Сатору, как технически – пф – взрослый, мог бы принять чуть больше ответственности. Той самой, которую добровольно на себя взвалил, когда добровольно решился присматривать за двумя детьми. Но тогда он думал по большей части о том, что Мегуми с его происхождением может стать выгодным козырем против Зенинов, когда придет время. А сам этот несносный ребенок был слишком ответственным, самостоятельным и не по годам взрослым, он не нуждался в поддержке и помощи, наоборот, всегда отказывался от них, так что Сатору махнул рукой и пустил все на самотек. Ему же проще. Затем было уже слишком поздно что-то менять, но не то чтобы ему и хотелось. Все, что он делал, так это помогал иногда деньгами – да и то Мегуми всегда отказывался принимать больше минимально необходимого и каждый раз клялся, что однажды все вернет, сколько бы Сатору ни отмахивался и ни говорил, что ему этого не нужно. Еще стал сэнсэем – в чем не преуспел так, как хотелось, потому что и в половину не раскрыл тот огромный потенциал, который заложен в Мегуми. Помимо этого со временем также начал все чаще ввалиться к ним домой с набитыми едой пакетами, дурашничать, идиотничать, ныть, действовать на нервы, драматизировать. В общем, включать режим типичного Годжо Сатору. Но в остальном не делал большего, да и вообще толком ничего полезного. Должен ли был? Наверное. Жалеет ли о том, что вот так отстранился, самоустранился и перекинул всю ответственность на детские плечи, которым положено быть хрупкими, а не стальными?.. Еще чего! Он же Годжо Сатору, шестиглазый и сильнейший, который ни о чем никогда не жалеет. За исключением того, что на самом деле сожалений у него хватает, сокрушительных и огромных под стать сильнейшему, пусть и не в масштабах мира; а главное из них – это, конечно же, Сугуру. Ведет ли все планомерно к тому, что таким же по сокрушительности сожалением станет и Мегуми? Нет, конечно. Не должно. Не только потому, что они совсем разные, но и потому, что в остальном Цумики не права. Просто надумала того, чего на самом деле нет. Заботится ли Сатору о Мегуми? Пф-ф, ну конечно же… да. Немного. Совсем чуть-чуть. Как умеет, а умеет он отвратительно. Но это обоснованно, даже он не настолько безответственный и не настолько мудак, чтобы ему было совсем уж плевать, так что здесь нет ничего особенного. Готов ли Сатору отдать за этого несносного ребенка жизнь? Ой, ну безусловно… тоже да. Но он же шестиглазый и сильнейший, его прямой долг – отдать свою жизнь за весь мир, если понадобится! Потому в этом тоже нет ничего ни особенного, ни личного. Безусловно. Так что Цумики просто случайно, не со зла и в порыве благих намерений немного исказила факты, превратив их в то, чем они не есть. Ни капли Сатору не обманывает себя и ни в чем не убеждает, очевидно, что они с Мегуми просто учитель и ученик, посторонние друг другу люди, которые лишь волей случая и стечением обстоятельств знакомы так долго. Может быть, однажды им, как Годжо и Зенину, суждено схлестнуться в схватке и это было бы любопытно. Эпично. У Мегуми есть потенциал превзойти и победить своего учителя, и дело не только в его сильной технике. Дело в нем самом, в его внутреннем стержне, во всем том, что помогало ему годами держать спину прямо, с упрямо вздернутым подбородком и отказываясь позволить себе сломиться, сколько бы раз жизнь ни била по ребрам. Гордо, но без гордыни. Хотелось бы только, чтобы Сатору все же удалось преуспеть в помощи с раскрытием и развитием этого потенциала. Но в остальном они друг другу чужие. Никакой особенной привязанностью не спаянные. Это Мегуми и Цумики – семья, а он так, приходящий и уходящий гость, надоедливый зритель, драматичный идиот, иногда немного нарушающий привычный ритм повседневности своим нытьем, но не более того. Так и должно быть. Только почему-то от этого все равно больно. Да и заставить себя сказать что-либо из этого сейчас Сатору не может, потому, конечно же, опять врубает свой привычный режим идиота. – Ну уж нет. Я хочу еще немного пожить и подействовать другим на нервы! – с широкой, фальшивой улыбкой поднимает он руки в сдающемся жесте, пытаясь знакомым для себя образом свести все к шутке. Хотя и на самом деле не считает, что это вообще вариант и у него есть хоть какой-то шанс пробиться сквозь многочисленные стены и титановую броню одного несносного ребенка. Это же очевидно. Так что тут же о чем и говорить! Дело совсем не в том, что ему слишком больно осознавать, насколько это не вариант, и слишком страшно пытаться, чтобы напороться, вероятно, только на еще большее количество преград и колючек, которые скорее, как прошибающие навылет копья. А еще это же нужно хотя бы немного самому открываться в ответ, если уж пытаться за чужие стены лезть – так будет справедливо. А Сатору к такому совсем не готов. Да и явно, что Мегуми вообще едва его выносит, наверное, просто из вежливости к нему, как к шестиглазому, всесильному и все-таки своему сэнсэю. Еще, может быть, немного из благодарности за то, что Сатору кое-как им помогал, хотя сам он не считает, что какой-то благодарности заслуживает. Ничего из этого не указывает на то, что несносный ребенок мог бы ему довериться. Но Цумики не ведется на эту попытку от серьезного, настоящего ответа уклониться также, как на это никогда не ведется Мегуми. Несносный братец научил ее плохому. Вот только не хватало Сатору еще одного ребенка, который видит сквозь его искусственные улыбки! Пусть даже куда реже и в таких исключительных случаях, как сегодняшний. Тем не менее, это все-таки явно происходит прямо сейчас. Потому что ее взгляд становится проницательней. Внимательней. Слишком знающим. Она в этот момент вдруг так сильно начинает напоминать Мегуми, что Сатору даже становится чуть-чуть не по себе. – Вы же шестиглазый. Должны видеть гораздо больше, чем мы все разом. Даже если соберем свои наблюдения в одну картину, – тихим, странным голосом произносит она, глядя с легким грустным недоверием. – Так как вы можете не замечать? – Чего не замечать? – все с той же широкой улыбкой переспрашивает Сатору, делая вид, что не улавливает смены атмосферы, корча из себя непонятливого идиота. Хотя на самом деле не знает, хочет ли услышать ответ на свой вопрос. Но Цумики демонстративно вздыхает. Запрокидывает голову с таким видом, будто молит небеса о тонне терпения, потому что без этого вынести Годжо Сатору решительно невозможно. Обычно так делает Мегуми, иногда и озвучивая, но в до того вежливой форме, что даже оскорбление попробуй за этим разгляди. А оно там есть! Пф. Момент ломается, к облегчению Сатору, и атмосфера вновь становится легче и свободнее. – Когда-нибудь я не выдержу и просто столкну вас лбами. Возможно, хотя бы тогда дойдет, – вместо того, чтобы настаивать и пояснять свои слова, лишь ворчит Цумики с еще одним театральным, громким вздохом, и Сатору улыбается уже куда искренней, фыркает весело. – Мои уроки драмы явно не прошли хотя бы мимо тебя. Я польщен! Опустив голову и оторвав взгляд от потолка, Цумики вновь смотрит на Сатору с легким, совсем немного угрожающим прищуром и говорит: – Кажется, вы по какой-то нелепой причине решили, что я шучу. Но Сатору только смеется, отказываясь воспринимать это всерьез. У него есть догадка, что, если их с Мегуми столкнуть лбами, то весь результат, который можно получить – это их разбитые лбы, пф. При условии, конечно, что кое-кто не станет защищаться бесконечностью, потому что тогда это будет один разбитый лоб. Так что он лишь говорит весело, с разве что наполовину наигранным недовольством: – Вот бы твой братец немного научился драматизму! Если он хоть раз при мне поноет, я буду самым счастливым сэнсэем во вселенной. – Сомнительные у вас сэнсэйские поводы для счастья. – Говоришь прямо, как этот занудный ребенок. – Признаю, я теперь, кажется, лучше понимаю, почему Мегуми с таким вежливым скептицизмом говорит о вас, как о своем сэнсэе. – Эй! Следующий час они проводят уже за куда более легкими разговорами, больше не задевая никаких тяжелых тем. Например, за обсуждением той дорамы, которую вдвоем смотрят – и которую напрочь отказывается смотреть с ними Мегуми, что за несносный ребенок! – распитием чая-кофе-какао и поеданием торта, который Сатору притащил с собой. Кусок которого демонстративно, на самом видом месте оставляет для Мегуми. Просто чтобы повеселить себя его выражением лица. Спустя годы это по-прежнему уморительно – то, какую кислую мину корчит этот бездушный, плохо переносящий сладкое ребенок, если перед ним поставить что-то такое простое, как торт, и жизнерадостно предложить съесть. Всегда надежный способ улучшить себе настроение! Когда спустя этот час Мегуми наконец заходит на кухню, он окидывает представившуюся ему картину невпечатленным взглядом, морщится, увидев оставленный ему кусок торта – ха, а вот и кислая мина! – а затем останавливает взгляд на Сатору и равнодушно говорит: – Ну конечно же, вы здесь. Почему я вообще думал, что у этого дня есть хотя бы какой-то шанс закончиться… терпимо? – Я тоже безмерно рад видеть тебя, несносный ребенок! – отвечает Сатору весело. Откинувшись назад, он смещает вес на задние ножки стула и запрокидывает голову, чтобы перехватить взгляд Мегуми с широкой, довольной улыбкой. В перевернутом варианте наблюдает за тем, как он невозмутимо вскидывает бровь и говорит сухо: – Однажды, делая вот так, вы, шестиглазый и всесильный, обязательно грохнетесь. В тот день я буду очень громко смеяться. – Если пообещаешь, что действительно рассмеешься, могу грохнуться прямо сейчас! – тут же воодушевляется Сатору, откидываясь еще сильнее, так, что, согласно всем несуществующим законам гравитации, уже должен был бы упасть… Но законы гравитации не для Годжо Сатору писаны, пф! Вторая бровь Мегуми присоединяется к первой, тоже приподнимаясь, когда он флегматично кивает и спокойно отвечает: – Ну, тогда вперед, – чуть взмахнув рукой в сторону своего непревзойденного, замечательного, восхитительного, самого лучшего – сам себя не похвалишь, от всяких несносных ребенков попробуй дождись еще – сэнсэя. Вместо того, чтобы послушаться, Сатору смотрит на него с подозрительным прищуром, потому что слишком уж он какой-то сговорчивый, так не бывает, и говорит скептично: – Ты не рассмеешься просто мне на зло, да? – А вы смекалистый. Это у вас от шестиглазости? – хотя Мегуми говорит это с ничего не выражающим лицом и совершенно ровным голосом, но Сатору все равно слышит улавливающуюся за его словами едкость и принимаются драматично, жалобно ныть в ответ, впрочем, не отводя от кошмарного ребенка перед собой взгляд: – Цумики! Твой брат опять меня обижает! Сделай ему атата! – Разве это достойно шестиглазого и сильнейшего, просить защиты и помощи у девочки-подростка? – закатывает глаза Мегуми, а Сатору не удерживается и ломает свой театр, разгоготавшись и счастливо провозгласив: – Ну ты и паршивец! Но затем Мегуми проходит дальше в кухню и поворачивается так, что открывается вид на его затылок, к которому Сатору присматривается повнимательнее, кажется, кое-что заметив… Он едва и впрямь не заваливается со своего стула на спину, когда понимает, что, да, действительно заметил – но успевает вовремя вскочить на ноги, до того, как действительно самым неподобающим для шестиглазого-всесильного образом грохнуться. Даже стул удается подхватить и вернуть на место. Вот так! Ну разве Сатору не прекрасный и впечатляющий? Кто бы еще оценил! Но ладно, сейчас это не так существенно, потому что он уже обвинительно и весело указывает пальцем на слипшиеся пряди волос Мегуми и радостно провозглашает: – Ха! Так Цумики мне не врала! Ты до сих пор волосы не вымыл от того молока, которым она в тебя швырнула! – Вы что, мне не поверили?! – притворно-обиженно вскидывается Цумики, впервые заговорив с момента появления Мегуми, но Сатору только пожимает плечами с широкой, сияющей улыбкой и довольно, счастливо отвечает: – Конечно же, поверил. Но отрадно видеть подтверждение. Мегуми открывает рот. Закрывает рот. Какое редкое для него, вопиющее проявление эмоциональности, пф. По итогу которого лишь качает головой. – Я слишком устал для этого дерьма, – ворчит он, как столетний старик в теле подростка – коим, в общем-то, и является. После чего разворачивается на сто восемьдесят и начинает идти в сторону ванной. Но прежде, чем он скрылся бы за дверью, Сатору еще успевает весело провозгласить ему в спину: – Цумики, когда в следующей раз решишь чем-нибудь пошвырять в своего брата, обязательно позови меня! Я обязан это увидеть! Когда Мегуми оборачивается, то бросает такой взгляд, что, будь у него соответствующая техника, от Сатору даже горсти пепла не осталось, а будь у него поменьше вежливости, то этот взгляд точно сопровождался бы средним пальцем. Это веселит только сильнее. А когда Мегуми наконец выходит, с влажными и, увы, теперь полностью чистыми волосами, то Сатору прилепляется к нему тенью, которую он контролировать не в состоянии, и принимается активно дразнить его на тему случившегося. Выполняя свой прямой долг, как самого лучшего сэнсэя в мире! Хотя Мегуми, конечно же, никогда не остается в долгу, от чего все становится только лучше. Ну, например… – Как нам теперь проверить, сработали ли воспитательные меры твоей сестры? – Будто на вас самих работают хоть какие-то воспитательные меры. И… – Стоит ли мне тоже начать швырять в тебя чем-нибудь, когда ты меня не слушаешься? – Я начинаю подумывать о том, чтобы купить распылитель и брызгать в вас каждый раз, когда вы не слушаетесь. – Молоком? – Планировал водой, но идею я оценил. Возможно, это будет уксус. И… – Я подумываю о том, чтобы установить Цумики памятник, как своему главному кумиру после сегодняшнего. Как тебе мысль? – Я считаю успехом уже то, что вы задумались об установлении памятника кому-то, кроме себя. И… – А если я начну просто говорить, что швыряю в тебя чем-нибудь, а ты сразу будешь становиться послушным, примерным и бежать покупать мне моти после одной фразы об этом? – Вы так и не выучили значение слова субординация, правда? – Что это за кошмарное слово, которое я уже забыл и не смей мне больше никогда о нем напоминать, а иначе я не ручаюсь за свое нытье. Ну и так далее, ну и тому подобное. Цумики в это время на заднем плане фыркает. Мегуми неизменно закатывает глаза прежде, чем начать ехидничать в ответ. Оба старательно делают вид, что ничего особенного не происходит, но Сатору замечает, как они избегают прямых взглядов друг на друга, напрямую обмениваясь исключительно подчеркнуто вежливыми фразами по мере необходимости. Мысленно вздыхает. Ему в очередной раз против воли вспоминается тот самый год, который он обычно предпочитает не вспоминать – год, когда Сугуру отдалился от него, а Сатору ни черта не уловил никаких тревожных признаков до тех пор, пока не стало слишком поздно. Или, может, не хотел улавливать, слишком эгоцентричный, слишком самовлюбленный, сконценрированный лишь на своей силе и возомнивший себя богом. Бог, который не смог уберечь самое важное, что у него было. Смешно. Зато потом, прокручивая у себя в голове то время, он запоздало осознал, как много на самом деле этих тревожных признаков было, пока Сатору продолжал все их пропускать мимо себя, мимоходом придумывая нелепые оправдания и объяснения. Вот только что толку-то от его запоздалого осознания? Этим уже ничего не исправить. Но Цумики… Цумики не просто действительно замечает, видит, что с Мегуми что-то не так. Еще и не пытается притворяться, будто это неправда, даже сейчас, ради того, чтобы все упростить, и они могли воссоздать привычную для них рутину. Просто не знает, что с этим делать, и от отчаяния швыряется в него упаковками с молоком. Хотя и Мегуми, конечно же, не Сугуру. Мир Сугуру был черно-белым, он не признавал полутонов, не умел с ними мириться – а потому, как только черное и белое начали смешиваться, где-то по пути потерял себя. А потом заново нашел в черноте. Вот только понял все это Сатору, когда было уже слишком поздно, когда снова и снова прокручивал бессонными, отчаянными ночами все, что натворил Сугуру, все, что выбрал Сугуру, все, что сделал и не сделал сам – пытаясь понять. Пытаясь найти ту точку, в которой ошибся – и Сугуру потерял. Но Мегуми. Не. Сугуру. Его мир не черно-белый. Он прекрасно видит оттенки и умеет балансировать на грани. Вот только как тогда понять, в чем тогда заключена тьма Мегуми? Что именно швыряет его в эти драки? Что заставляет отдаляться от сестры, которая для него – самое важное? Почему вместо того, чтобы хоть немного открыться и довериться, он продолжает лишь сильнее закрываться, прятать эмоции и плевать на самого себя? Сам Мегуми никогда не скажет. А Сатору боится того, что опять не поймет. Опять упустит момент, опять предпочтет игнорировать и не замечать, опять слишком зациклится на себе, охуеть каком бесполезном боге – и второй раз совершит ту же ошибку, самое важное потеряв. Не то чтобы Мегуми так уж для него важен… Черт, ладно! Даже если Цумики и преувеличивает, Сатору все же не плевать на этого кошмарного ребенка и видеть, как он гаснет, совсем не хочется. Вряд ли проблемы Мегуми те же, что были у Сугуру, в отличие от которого он всегда ясно видел мир, без прикрас, таким, какой есть, и все равно хотел защищать, считая, что хорошее в любом случае перевешивает плохое. Этим Сатору всегда немного восхищался. Они оба никогда так не умели. Ему вообще было плевать на всех до тех пор, пока не появился идеалист Сугуру с его верой в свет и не переупрямил упрямство, убедив в том, что мир все же стоит спасения, а люди достойны жизни независимо от уровня своей силы, шаманы или нет. Поэтому, исходя из всего, что знает о нем, Сатору кажется: тьма Мегуми направлена скорее на самого себя, на необоснованное презрение к себе, принижение себя. Но он и не понимает, как можно здесь помочь, как с таким бороться; и не может знать точно, в этом ли на самом деле причина, потому что несносный ребенок никогда ему не расскажет. Когда-то ему показалось, что сэнсэй – это звучит круто. Вполне достойно шестиглазого и сильнейшего. Кто же знал, что к этому прилагается уйма сложностей и недостаточно просто зваться сэнсэй, нужно еще и оправдывать свое звание, что-то толковое, достойное уважения и почета делая для своих учеников? Только с этим у шестиглазого и сильнейшего как-то не особенно-то и складывается. Уф. Только когда Цумики уходит в свою комнату и они с Мегуми остаются одни – Сатору разрешает улыбке сползти со своих губ. Потому что с ним все равно бессмысленно продолжать фальшиво щериться. Все поймет, раскусит, заглянет дальше фальши, даже если ни о чем не скажет из вежливости и придерживаясь субординации – какой же кошмар, что в лексиконе Сатору все-таки есть это слово! Пока смотрит в стальную спину этого несносного ребенка, принявшегося что-то готовить – потому что он, видите ли, не считает торт нормальной едой и достойным ужином, что за абсурд, – ему вспоминаются слова Цумики. Вспоминаются все ее обвинения в его, Сатору, адрес… хотелось бы продолжать утверждать, будто по большей части беспочвенные. Но о том, насколько они, возможно, не беспочвенны – думать не готов. Вот только сознание все равно против воли цепляется за одну из фраз. Цепляется за… ...зато попытаться сделать это могли бы вы. …это. Подобраться к Мегуми. Сатору все еще уверен – Цумики ошибается. Сатору все еще уверен – у него нет ни малейшего шанса заставить Мегуми хоть немного открыться, только не ему, тем более там, где он не открывается даже сестре, к которой так сильно привязан. Сатору все еще уверен – это бессмысленно и обречено на неудачу, вероятно, очень болезненную. Но в одном Цумики точно права. Он даже не пытается. Пытался ли вообще хоть когда-нибудь по-настоящему? Или, будучи шестиглазым и сильнейшим, слишком сильно боялся неудачи? А может, того, что придется открываться в ответ, и в итоге продолжал от этого бежать? Так что Сатору глубоко вдыхает. Глядя в эту совсем не по-детски стальную спину, скользит ближе, опирается рядом о столешницу и складывает руки на грудной клетке с обманчиво небрежным видом. Говорит тихо и с той сейчас почти неприкрытой весельем серьезностью, которую редко себе позволяет: – Знаешь, Мегуми. Вот тебе моя невероятная сэнсэйская мудрость. Вообще-то, не позволять заботиться о себе людям, которые дорожат тобой сильнее всего на свете – это очень жестоко, засранец. Этим ты вынуждаешь их идти на крайние меры. Например, швырять тебе в затылок упаковку молока. Даже мне хочется так сделать, что уж говорить о Цумики? – фыркает Сатору, увеличив градус искусственного веселья. Пытаясь не думать о том, что косвенно сейчас вслух подтвердил – ну да, он все же немного заботится об этом несносном ребенке и немного им дорожит. Немного. Случаются в жизни неприятности. Еще сильнее пытаясь не думать о том, что скупил бы целый магазин упаковок молока и зашвырял бы ими Мегуми, если бы это гарантировано: так ему станет лучше и он наконец хоть немного откроется, перестанет в одиночку на себе все тащить. Очевидно, что это не работает так, но суть ясна! Сатору скупил бы ему хоть магазин звездолетов, если бы такой был и это могло помочь. После этих слов Мегуми застывает. Его и без того стальная спина напрягается и выравнивается еще сильнее, хотя черт знает, как это вообще возможно. Он молчит. Молчит Тишина становится давящей и душной, пока Сатору с силой сглатывает, ощущая, как внутри него принимается нарастать нервозность. Блядь. Проходят какие-то считанные секунды этой тишины, и он ненавидит себя, когда осознает: даже этого хватает, чтобы ему уже захотелось от всего сбежать. Даже это для него – уже слишком. Судя по молчанию и напряжению Мегуми – для них обоих слишком. У них не бывает искренних сентиментальных разговоров, раскрытия душ, сопутствующего этому пускания соплей друг другу на рубашки в районе плеча во время уязвимых, разбитых, доверительных моментов и прочего подобного дерьма. А Сатору не знает, как с таким справляться, даже если в этот момент хотел бы знать. Но становится еще хуже, когда давящая тишина наконец все же прерывается тихим ответом, сказанным ничего не выражающим голосом: – Не думаю, что это ваше дело, Годжо-сэнсэй. Ауч. Больно. Вот умеет же этот паршивец так, чтобы всего несколькими словами – а пробить внутренности точнее, чем сумела бы пуля или самая мощная техника. …а если я хочу, чтобы это было мое дело? – думает Сатору. Но смелости сказать это вслух ему, шестиглазому и сильнейшему, не достает. Потому что за такие свои слова нужно отвечать, они прозвучат слишком громко, потащат за собой слишком большой смысл, а так уж вышло, что Сатору на своих плечах в состоянии тащить весь мир. Но вот этот смысл? Кажется, нет. Это Цумики для Мегуми – семья, но Сатору для него всего лишь никто. Какое право он имеет такие слова говорить? Не знает, что делать, если получит в ответ закономерную и заслуженную равнодушную отмашку. Поэтому – сдается. Поэтому – не рискует. Поэтому подходит к Мегуми еще чуть ближе, треплет его по волосам – это максимум, на который хватает смелости, да и то горло сжимает страх того, что он сейчас увернется. Но, удивительно дело – не уворачивается. Такой же стальной, в землю вросший, и все-таки не уворачивается. В результате Сатору лишь бросает как может легкомысленно. Но что-то сдавливает грудную клетку и получается куда напряженнее нужного: – Ты прав. Действительно не мое. Но просто подумай об этом. Ты ведь на самом деле совсем не жестокий, хоть и несносный, ребенок. После чего Сатору разворачивается – и уходит. Или, может быть, все-таки самым недостойным шестиглазого и сильнейшего образом постыдно и жалко сбегает, пытаясь не замечать того, как боль мощными ударами выламывает ему ребра изнутри. Отчаянно надеясь, что однажды. Однажды. Окажется способен на что-то большее, чем одна гребаная фраза, заставляющая его сбежать.