Память о важном

Все начинается с фотографии. Или, может быть, все начинается с идиотизма Сатору. Того самого, с которого у него довольно часто все начинается. Ведь к собственному идиотизму он испытывает тонну теплых, обожающих чувств – считая такой же неотъемлемой частью себя, как шестиглазость или всесильность. Так что отказываться от него точно не собирается. Не в этой временной ветке. Не в этой реальности. Не в этой вселенной! Да и в каких-либо еще – тоже определенно не. Без своего идиотизма – кем ему быть-то, а? Ну да, ну да – до сих пор шестиглазым, всесильным, и в целом совершенным Годжо Сатору. Но все-таки! Хотя вообще, пожалуй, начинается все в тот момент, когда Мегуми и Сатору неожиданно попадают под дождь – ну, это если вдаваться в подробности, учитывать все скучные детали и прочее бла-бла-бла. Ладно. Пусть так. Все начинается с дурацкого дождя. На самом деле, им даже почти удается добраться до квартиры Фушигуро до того, как поток воды стеной обрушивается с неба на их бедные макушки – увы, лишь почти. Никакого зонтика у них с собой, конечно же, нет – Сатору он не нужен по определению. Пф-ф. Вот зачем ему, шестиглазому и сильнейшему, утруждать прекрасного себя и таскаться с какими-то там зонтиками, когда у него есть, ну, бесконечность? Которой моментально и прикрывается так, что на него ни капли не успевает попасть – из-за чего совсем не ощущает себя самодовольным. Да он по щелчку пальцев проклятия в салат рубит за считанные секунды. Что ему какой-то там дождь! Тем не менее, может быть, когда поворачивается и собирается уже прикрыть точно также и Мегуми, на которого первые капли успели попасть – Сатору все же не может совсем удержаться и ухмыляется совсем чуть-чуть самодовольно. Или не чуть-чуть. Как самый лучший сэнсэй, он всегда рад продемонстрировать перед учеником свою сэнсэйскую крутость! Совсем не помешает лишний раз его на эту тему просветить и о крутости напомнить. Пусть знает, как ему с сэнсэем повезло. Ха! Вот только этот самый ученик просвещаться явно отказывается, оставаясь таким же невозмутимым и невпечатленным, как и всегда. Более того, как только понимает, что именно Сатору сделать собирается – Мегуми еще и отступает от него на шаг-другой угрюмо, остро зыркает своими слишком взрослыми глазищами из-под хмурых бровей и демонстративно прикрывает голову рюкзаком. До чего же все-таки упрямый несносный ребенок! В ответ на весь этот перфоманс Сатору только плечами пожимает безразлично, хотя и ощущает, как самодовольная ухмылка у него на губах против воли становится чуть натянутее – но едва ли это способен понять хоть кто-то еще, кроме него самого. Включая и одного упрямо-несносного, слишком уж умного и проницательного ребенка. А в следующее мгновение он и вовсе лишь ухмыляется еще шире и ярче прежнего. Отказывается этот паршивец от его помощи, предпочитая какой-то там рюкзак? Ну и ладно! Ну и не надо! Хотим быть сильными-и-независимыми в таком возрасте? Всегда пожалуйста! Нет, Сатору не дуется. Вот совершенно. С чего бы вообще? Конечно, он мог бы все равно защитить Мегуми от дождя бесконечностью – что ему расстояние в каких-то там несколько шагов? Совсем несущественно. Но – хэй! Вообще-то, Сатору за свободу выбора. Выбираем промокнуть до нитки, прикрываясь одним рюкзаком? Снова – всегда пожалуйста! Вот вообще плевать. Совершенно. Ни единой причины дуться. Он сам тоже сильный и незави… Ой, завалитесь! В результате к тому моменту, когда они наконец заходят в квартиру – абсолютно сухой Сатору продолжает сверкать идеальной улыбкой, идеальный укладкой, идеальным всем. В то время, как с Мегуми течет в три ручья, хоть и пробыл под дождем каких-то пару минут, и он выглядит промокшим угрюмым котенком. – Ты выглядишь, как промокший угрюмый котенок, – тут же радостно и озвучивает Сатору свою мысль, показательно воркуя с умилением. За что моментально оказывается вознагражден таким взглядом, что, если бы техникой Мегуми было умение взглядом убивать – никакие шестиглазость и всесильность не спасли бы от того, чтобы превратиться в горсть пепла. Теперь он больше начинает походить уже на промокшего угрюмого щеночка цербера из преисподней, готового прямо сейчас перегрызть Сатору глотку. Но это уже детали. Тем более, что менее умилительным это не выглядит – может быть, даже умиляет только сильнее, как минимум потому, что Мегуми его растущее демонстративное умиление явно раздражает все сильнее и сильнее. А значит – точно того стоит! Да и вообще, вот нечего теперь так убийственно зыркать – сам отказался от сэнсэйской помощи, сам своего восхитительного сэнсэя совершенно не ценит, сам виноват, что теперь заливает коридор льющимся с него потоком воды. Даже стихия на стороне Годжо Сатору! Ха! Ощущая себя отмщенным и весело насвистывая под нос, он отправляется в ванную, где берет полотенце и возвращается к Мегуми, который в это время стаскивает свои тоже успевшие за такое короткое время промокнуть кроссовки. Закинув полотенце ему на голову, Сатору принимается активно вытирать темноволосую макушку, игнорируя сопротивление, попытки увернуться и возмущение. А когда полотенце наконец сдергивает – тут же принимается вовсю гоготать. Что ж, теперь его взору представляется промокший угрюмый, взъерошенный и самый очаровательный волчонок в мире, который явно готов прямо сейчас выцарапать ему горло когтями, клыками и вообще любыми доступными методами. Сатору в восторге! Так что он просто не может удержаться. Это выше любых возможных сил. Да это его долг, его рок, его судьба, как самого лучшего и ответственного сэнсэя – сохранить подобный момент для истории! Для будущих поколений! С чего бы ему от своего долга увиливать?! Да никогда! Да ни за что в мире! Поэтому Сатору делает самое логичное из всего, что вообще можно в таких обстоятельствах сделать – достав из кармана телефон, тут же включает режим фото и щелкает недовольную моську Мегуми с этими торчащими во все стороны влажными волосами, хмурыми бровями и аурой раздраженного промокшего волчонка. В ответ он, конечно же, получает еще один убийственный – еще убийственней прежнего – взгляд, которого не должно быть у детей такого возраста, и холодное, твердо припечатывающее: – Удали. Ах, значит так, да? Лишь заулыбавшись еще шире прежнего, Сатору тут же показательно и послушно залезает в настройки. Ну, то есть, как послушно… В своем стиле послушно. – Что ж, Фушигуро-ку-у-ун, если ты так про-о-осишь… – одновременно мурлычет он нараспев жизнерадостно, тыцая пальцами в экран – а потом поворачивает телефон к Мегуми, демонстрируя плоды трудов своих и счастливо провозглашая: – То я, так уж и быть, поставлю твое фото на обои! Теперь Сатору уже уверен, что, не будь он шестиглазым, сильнейшим и вот это все – то его прямо сейчас взглядом Мегуми все-таки прикончило бы на месте. Никакая техника этому паршивцу для такого не понадобилась бы! Потому что ученик Годжо Сатору, безусловно, должен быть талантлив, хорош и старателен в всем – в том числе и в умении взглядом убивать. Он вот ни секунды в Мегуми не сомневался и невероятно им гордиться! Почти также сильно гордиться, как и самим собой, умудрившимся довести его до такого уровня раздражения. Собственная улыбка достигает тех масштабов, когда грозит порвать ебальник… в смысле, растягивается от уха до уха, агада – и Сатору опять принимается вовсю гоготать, отскакивая от Мегуми за секунду до того, как его цепкие пальцы выхватили бы телефон. Ну уж нет! Удалить этот умилительный, попавший ему в руки компромат, он точно не позволит. Кажется, одному несносному ребенку лишь предстоит еще понять, что требовать от Годжо Сатору что-то сделать – это практически умолять его поступить ровно противоположным образом. Так что – говорить ему фотографию удалить? Пф-ф! Да это же практически озвученная идея поставить снимок на обои! Удивительно, что до сих пор он, предоставляющий фору большинству взрослых в плане мозговой активности, еще сам этого не понял… Вот только уже спустя считанные секунды Мегуми оставляет свои попытки телефон у Сатору отобрать, явно осознав их бесполезность, а в его убийственном взгляде вдруг отчетливо отражается я-должен-был-знать-что-все-к-этому-придет – так что, похоже, на самом деле все он уже понял. Просто, кажется, продолжал надеяться на наличие неких крох здравомыслия у своего сэнсэя. Ну. Это он зря. Да кому вообще нужна такая скучная ерунда, как какое-то там здравомыслие? Оно же только все портит! Превращает унылую рутину в… еще более унылую рутину. Вот кто такое добровольно выберет? Ну, кроме одного несносного ребенка, конечно же. Но он, Годжо Сатору, шестиглазый и сильнейший – точно выше таких серых и будничных понятий, как здравомыслие. Он за идиотизм, дурацкие шутки и то, чтобы бесить всех вокруг самим фактом своего существования! Ведь так гораздо веселее! – Учтите, что я вам этого так просто не забуду, – вдруг заявляет Мегуми сухим голосом, зыркая на Сатору серьезными, проницательными глазищами – и тот, лишь развеселившись еще сильнее прежнего, жизнерадостно интересуется: – Это угроза? – Определенно, – подтверждает Мегуми, твердо кивнув. А учитывая, что слова на ветер этот слишком уж ответственный ребенок никогда не бросает – можно быть уверенным: он уж точно воплотит сказанное в жизнь. Сделает это самым любопытным образом. Изрядно от таких перспектив воодушевившись, Сатору довольно, весело провозглашает с предельно широкой улыбкой: – Буду с нетерпением ждать! Не разочаруй и отомсти мне, как следует, Фушигуро-кун! Именно это на самом деле и подразумевая, уверенный, что и впрямь ни на мгновение не разочаруется. О, он определенно с нетерпением будет ждать мести со стороны Мегуми! За время их знакомства Сатору успел понять, что у этого несносного ребенка с чувством юмора все отлично, хоть и старательно это скрывает большинство времени. Разыгрывать он также отлично умеет – при этом никогда не пересекая грань, оставляя свои розыгрыши и шутки продуманными, интересными, но безобидными. Так что Сатору предвкушает то, как именно его слова себя реализуют по итогу. Надеется только, что долго ждать не придется. В самом деле не приходится. Ха! Очень быстро выясняется, что в долгу Мегуми действительно оставаться на собирается – к огромному восторгу Сатору. Проходит всего несколько дней после того случая, когда он вдруг просыпается от характерного щелчка и вспышки – и резко вскидывает голову, несколько раз ошарашенно моргнув. Конечно, Сатору сразу понимает, где именно находится, еще до того, как полностью просыпается – но даже так менее удивительным это не становится. Потому что самым неожиданным образом он обнаруживает, что умудрился уснуть на кухне квартиры Фушигуро, распластавшись щекой по столешнице. А это, вообще-то, становится для него самого тем еще достижением и новостью. Обычно Сатору не склонен засыпать в чужих ему местах и, уж тем более, при посторонних людях – если только в этом нет острой необходимости. Те редкие случаи, когда он не спал уже несколько суток, полностью выжат и его попросту вырубает, но возможности добраться домой нет, а силы для битв с проклятиями еще понадобятся. Так что он попросту не может довести себя до состояния, когда из-за усталости вовсе начнет ошибаться. Ведь ошибки шестиглазого и всесильного – это слишком катастрофически и часто даже летально. То, о чем у него нет права забывать. Но даже тогда это, во-первых, всегда осознанное решение позволить себе совсем немного отдыха, когда выбора уже не остается. Во-вторых же, сон Сатору неизменно остается очень чутким, и он просыпается тут же, не только от любого шороха – а просто из-за постороннего присутствия или срабатывающих по каким-либо причинам инстинктов, которые у него, конечно же, подточены под распознание любых, самых незначительных признаков опасности или угрозы. А тут вдруг – вот. Уснул. На кухне чужой квартиры. Совсем не отловив момент, когда именно это произошло. Каким бы невероятно вымотанным себя ни ощущал – а он вымотан настолько, что попросту ужасно заебан, – обычно Сатору себе ничего подобного не позволил бы. Но он, все еще пребывающий немного в полусне и не контролирующий свой мысленный поток – вдруг ловит себя на том, что эти стены, кажется, ощущаются для него все менее чужими. А один несносный ребенок ощущается все менее посторонним. Так что и уснуть именно здесь вот так, совсем бессознательно, на каком-то инстинктивном доверии и даже не насторожившись, не придя тут же в боевую готовность, когда в чужом месте очнулся – ощущается до странного правильным. Равно, как и тот факт, что умудрился Сатору не проснуться уже из-за одного лишь присутствия Мегуми – хотя всегда, всегда просыпается, даже если поблизости появляется кто-то знакомый. Кто-то, кому, теоретически – доверять может. Но, тем не менее, на этот раз ему понадобился звук щелчка и вспышки, лишь бы изо сна вырвало, а это… это не то, что собирается продолжать анализировать – встряхивается он внутреннее, наконец полностью просыпаясь. Нахмурившись из-за всех этих успевших промелькнуть в полусонном сознании мыслей, Сатору тут же от них отмахивается. Нет. Чушь какая-то. Просто случайность, что он уснул – и ничего больше. Ему явно стоит прекратить всякую ерунду надумывать – всего лишь устал, всего лишь вырубило, ну, бывает-случается, даже с шестиглазыми и всесильными. Ну, да, с ним-то как раз обычно не случается… Но – эй! Может же наконец произойти единственное исключение из железного правила, а? Ни о каком подсознательном доверии к этому месту и к одному несносному ребенку это точно не говорит. Абсолютно. Да пф-ф вообще! К счастью, довольно быстро Сатору от попыток убедить себя, что вода на самом деле не мокрая, огонь на самом деле лед, а Годжо Сатору умудрился уснуть исключительно по случайности – отвлекает сам Мегуми. Который вдруг равнодушно бросает: – На обои я это ставить, конечно, не буду. Я же не чокнутый. Но все-таки сохраню, пригодится, – после чего поворачивает телефон экраном к Сатору, который наконец включается в реальность и вспоминает. Ах, ну да. Характерный щелчок и вспышка, которые его разбудили. После чего на экране перед собой концентрируется – и вид ему открывается… безусловно, на самого себя. Чуть-чуть сползшая на нос маска. Волосы, взъерошенные совсем не в привычном для него, тщательно отшлифованном творческом хаосе – а, ну, просто в хаосе. Довольно нелепое выражение на спящем лице. Щекой он распластался по столешнице и пускает слюни на эту самую столешницу… Рефлекторно Сатору тут же вытирает рот – и, да. Действительно пускал слюни. Лишние мысли тут же надежно вышибает из головы, уголки губ дергаются, разгорающееся веселье приятно щекочет изнанку – да уж, месть явно удалась! Все-таки, умеет Мегуми ухватить нужный момент. В другой ситуации он, вежливый и тактичный, наверняка позволил бы Сатору проспать столько, сколько ему нужно – и притворился бы, будто вовсе его спящим не видел. Но только не после недавних событий. Поэтому теперь становится предельно ясно, что характерный звук щелчка и вспышка наверняка не были случайностью – ведь мог же все это отключить, а! Мог же сделать фотографию тайком – а потом, в какой-нибудь самый неожиданный момент, приняться этим нелепым снимком шантажировать. Но – нет. Такое было бы совсем не в его духе – слишком уж этот несносный ребенок прямолинейный и благородный. Поэтому, очевидно, все было продумано и Мегуми на самом деле хотел, чтобы Сатору знал о свершившейся мести – не расхохотаться довольно во весь голос становится все сложнее и сложнее. Ну что за паршивец, а! Тем не менее, старательно свое веселье скрывая – в реальности он лишь ахает в демонстративном притворном ужасе и театрально прижимает ладонь к грудной клетке, тут же принимаясь показательно канючить и ныть: – Ну Мегуми-и-и, ну удали-и-и! – Дайте подумать, – притворно изображает мыслительный процесс Мегуми. – Мне ответить нет или… ни за что. Едва удержавшись от того, чтобы все-таки заржать во весь голос – и тем самым свое представление испортить, – Сатору опять принимается ныть и закатывает показательную истерику, старательно корча оскорбленность существованием подобного компромата на прекрасного идеального себя. А одновременно с этим не предпринимает абсолютно никаких попыток своими километровыми руками телефон отобрать и фотографию удалить. Что, он почти уверен – мимо внимания Мегуми не проходит. Но тот притворяется, будто этого не замечает, пока Сатору притворяется, будто невероятно возмущен, и оба в своем притворстве отлично сосуществуют, беззлобно припираясь. – И вытрите свою слюну со столешницы. Это отвратительно. – Эй! Слюна самого Годжо Сатору не может быть отвратительной! Многие обзавидовались бы, если бы узнали, что сам спящий Годжо Сатору пускал слюни на столешницу у тебя на кухне! Да они бы заплатили за то, чтобы это чудо самим лицезреть и перед ним благоговеть!.. – То есть, я могу сколотить состояние, продавая этот снимком другим? – Вообще-то, это и впрямь звучит, как идея для стартапа… То есть. Ну Мегуми-и-и!.. В какой-то момент этих их препирательств уже становится практически невозможно удерживать улыбку, которая то и дело пытается прорваться и скользнуть на губы. На самом деле Сатору не просто от возмущения далек – он в абсолютном восторге от того, как этот несносный, на первый взгляд кажущийся хладнокровным, равнодушным и безэмоциональным ребенок, отлично ему отомстил. Чем дольше они знакомы – тем яснее он убеждается, что от безэмоциональности или равнодушия Мегуми в реальности очень далек. Просто отлично умеет свои эмоции скрывать. А на самом деле тоже может быть тем еще засранцем, способным в этом конкурировать с самим Годжо Сатору, когда по-настоящему этого захочет – что, вообще-то, очень о многом говорит! Вот так все и начинается. Вот таким образом это и становится традицией. С тех пор Сатору принимается регулярно щелкать Мегуми в моменты, когда тот меньше всего этого ждет – а потом ставит получающиеся снимки на обои своего телефона, беспощадно этим несносного ребенка дразня. Тот, правда, дразниться отказывается. Смущаться тоже. Только бросает каждый раз эти свои убийственные взгляды, явно надеясь, что однажды один из них наконец достигнет цели и его раздражающий… в смысле, идеальный и самый лучший сэнсэй в мире падет замертво. Но Сатору – шестиглазый. Сильнейший. Не все с ним так просто. Ха! Потому, когда этот план не срабатывает и он, в свою очередь, отказывается убиваться взглядами – Мегуми просто… принимается мстить, конечно же. Делает ответные фотографии с Сатору тогда, когда он выглядит самым нелепым образом и компромат выходит из них самым эффектным и действенным. Это почти превращается в соревнование. Таким образом появляется фотография Мегуми, который показательно морщится, глядя на гору сладкого, которую Сатору с собой притащил. А следом – фотография Сатору, который корчит рожу, пока Мегуми его отчитывает. Или фотография усталого Мегуми, который вовсю зевает – из-за чего Сатору принимается еще активнее дразнить его очаровательным волчонком, в зевке демонстрирующим свои еще лишь начинающие заостряться клыки. Очень скоро, вдогонку случается и фотография Сатору, скучающего, пока директор читает ему какую-то очередную лекцию о шестиглазой безответственности и бла-бла-бла. А от уныния царапающего на столешнице хуй. Но, самой примечательной, возмутительной, ужасающей фотографией в коллекции Мегуми становится та, где Сатору с сосредоточенным выражением лица, чуть высунув язык стоит перед зеркалом в ванной и… …выдавливает себе прыщ. Вот здесь истерика, которую он закатывает – максимально близка к искренней. – Это все фотошоп! Не было такого! На моей коже не может выскочить прыщ! Моя кожа прыщестойкая! Моя кожа совершенная! Моя кожа сияет алмазами – и не как та, которая у странных мелодраматичных вампиров, а по-нормальному! Ну Мегуми-и-и, ну удали-и-и… – ноет Сатору драматично, показательно, возмущаясь столь абсурдным инсинуациям, как существование у него. Прекрасного и совершенного. Прыщей! Но, тем не менее – все еще не предпринимает никаких попыток телефон у Мегуми отобрать и фотографию удалить. Замалчивая тот факт, что, вообще-то, его коллекцией компромата на Годжо Сатору невероятно гордится – ведь умудряется же и впрямь нужный момент подгадать, а! Но, стоит только признать это вслух – и тот ведь наверняка тут же перестанет Сатору щелкать. Что совершенно недопустимо! Тем временем продолжает пополняться и его собственная коллекция компромата на Фушигуро Мегуми. Там есть Мегуми спящий, Мегуми, на Сатору бухтящий, Мегуми, хмуро глядящий в сторону с заячьими ушами на голове, которые он, хотя ворчал и корчил рожу, все же согласился надеть… ну, после огромного количества нытья со стороны Сатору, конечно же. Так что, на самом деле, это скорее уж коллекция-умилительных-фотографий-одного-волчонка, каждая из которых демонстративно провозглашается о-ча-ро-ва-тель-ной. А потому как Мегуми уже ненавидит это слово, чего даже не скрывает – Сатору лишь чаще его повторяет, и не перестает показательно-умилительно над этими фотографиями ворковать, чем, к собственному восторгу, лишь сильнее и сильнее несносного ребенка раздражает. Безусловно, также он продолжая снова и снова ставить получающиеся снимки на обои своего телефона – к еще большему раздражению Мегуми. Ну разве не восхитительно? Ну разве не идеально? Вот только, конечно же, так просто оставлять ситуацию с обоями этот паршивец явно никогда не собирался. Понятно это становится в тот момент, когда однажды Сатору включает телефон, весь такой беззаботный, шестиглазый и всесильный сэнсэй, совершенно подвоха не ожидающий – и застывает, пораженный крайне редким для самого себя образом. Потому что обнаруживает у себя на рабочем столе вместо очередного очаровательно-нелепого, призванного вызвать раздражение снимка Мегуми… …один из принадлежащих авторству самого Сатору рисунков хуя. Не выдержав – он запрокидывает голову и принимается вовсю хохотать, осознавая, что это явно тот самый паршивец утащил у него телефон и обои сменил. С одной стороны – Сатору восхищен. С другой – он решает демонстративно дуться на Мегуми неделю. Просто из принципа. Ну, как дуться. Ну, как неделю. По крайней мере, решает попытаться, ведь с этим несносным ребенком попробуй нормально подуйся – он же только и рад, если Сатору показательно молчанку устроит или перестанет ему недоедать. Просто возмутительно! Правда, мимо его внимания не проходит тот факт, что коллекцию своих фотографий Мегуми все же удалять не стал, хотя не мог не подумать о возможности это сделать – но вслух решает ничего не озвучивать; не хватало еще идеи подавать. А то ведь с этого несносного ребенка станется утащить телефон еще раз и все-таки удалить! Но кое в чем любопытство все-таки пересиливает, и по итогу Сатору вместо обещанной недели выдерживает всего несколько часов после того, как дуться начал – и даже это стоит ему невероятных усилий. Какая уж тут неделя! – А как ты вообще узнал мой пароль? – не выдержав, склоняет он голову набок с интересом, не зная и сам, чем впечатлен сильнее – тем, что Мегуми умудрился утащить телефон прямо под носом у него, шестиглазого и сильнейшего. Или все-таки тем, что догадался, какой пароль. В ответ этот несносный ребенок смотрит на него мгновение-другое совершенно невпечатленным взглядом и сухо говорит: – Вы обещали мне неделю спокойствия, а прошло всего несколько часов. – Эй! – оскорбленно вскидывается Сатору в ответ. – Да как ты смеешь называть неделю, когда я планировал дуться… то есть, вполне обоснованно обижаться на тебя – неделей спокойствия?! Это возмутительно! Не то чтобы он чего-то так и не ждал… Но все равно! Прежде, чем Мегуми примется доходчиво объяснять ему, почему именно неделя-дующегося-Годжо-Сатору приравнивается для него к неделе-спокойствия – отказывается Сатору это слушать! – он тут же спешно добавляет вдогонку: – И вообще. На мой вопрос ты так и не ответил. Еще один совершенно невпечатленный, брошенный на Сатору взгляд – а затем Мегуми вздыхает так тяжело, будто мысленно скорбит по своей потерянной неделе-спокойствия, закатывает глаза демонстративно и констатирует ничего не выражающим голосом: – Это дата моего рождения. О, – удивленно моргает Сатору, тут же принимаясь дуться еще сильнее и показательнее прежнего. Значит, все-таки понял. Такого поворота он точно не ожидал. На самом деле, сам поставил бы скорее на то, что Мегуми каким-то невероятным образом, удивительным проблеском гениальности своего слишком умного мозга умудрился подобрать правильную комбинацию цифр, совершенно не понимая, что именно эти цифры значат. Чем на то, что он целиком и полностью осознал бы правильный ответ. Потому что, будучи очень наблюдательным и внимательным ребенком – Мегуми часто склонен не замечать того, что касается его самого. А это, в общем-то, как раз и наводит на следующую мысль, когда Сатору, осознав и приняв тот факт, что толково подуться у него явно не получится – этому несносному ребенку такое только в радость! – ворчит недовольно: – В жизни не поверю, что ты сам догадался. А Мегуми молчит. Молчит. Молчит. Смотрит нечитаемо и невозмутимо, на что Сатору вскидывает бровь – неа, он все еще не верит. Сам ведь не знает, почему вообще именно эти цифры в его пароль превратились – себе он объясняет это тем, что уж точно никто до такого не додумался бы. Ну с чего паролем от телефона Годжо Сатору вдруг стала бы дата рождения случайного, ничего не значащего, несносного ребенка, которого он под своим крылом приютил лишь с мыслями о том, что однажды его, отпрыска клана Зенинов, сможет использовать, как козырь? Пф-ф. Абсурдно ведь! А если что-то виновато и сжимает ему горло при мысли о Мегуми, лишь как о козыре – то это совершенно несущественно и легко проигнорировать. Но тот, наконец, все-таки признает чуть ворчливо, недовольно: – Это была идея Цумики. – Ха! – ликующе выпаливает Сатору в ответ, в театральном торжестве вскидывая руки. Это многое объясняет! Ну, ладно, на самом деле объясняет только то, как это Мегуми умудрился до ответа додуматься – потому что на самом деле он и не додумался. Но в то же время – не объясняет ничего. Каким образом она-то догадаться могла, чем вообще умудрился себя выдать? По каким таким признакам получилось все понять? Никогда ведь о своем пароле от телефона при этих двоих даже не заговаривал! Ну, вообще ни при ком никогда не заговаривал… – Почему вообще паролем от вашего телефона оказалась дата моего рождения? – вдруг доносится до ушей Сатору голос Мегуми, обрывая его на половине мысли. Это… Очень закономерный и дельный вопрос, на самом деле. Вопрос, который он точно хотел бы услышать где-то приблизительно никогда, и ответ на который у него едва ли найдется – он ведь только-только думал о том, что и себе-то ответить не может! Так что Сатору открывает рот. Закрывает. Судорожно думает. По итогу лишь легкомысленно отмахивается: – Да это просто совпадение. Я ввел несколько случайных цифр, а когда осознал, что они с датой твоего рождения совпадают – лень было менять, – звучит, как редкостная чушь даже в собственных ушах Сатору. Уж Мегуми, этот здравомыслящий, проницательный ребенок точно на такое не поведется… Но он лишь внимательно смотрит в ответ какое-то время. Затем вдруг задумчиво кивает: – Звучит правдоподобнее, чем версия, что вы поставили себе такой пароль осознанно. А Сатору не знает, заржать ему или побиться головой об стол – да уж, здравомыслящий и проницательный ребенок, который искренне считает, будто совпадение случайно введенной комбинации цифр звучит правдоподобнее того варианта, где он и впрямь сделал паролем дату рождения этого несносного ребенка. Вот и что на это скажешь, а?! Каким же мудаком и хреновым сэнсэем Сатору себя выставил, если даже это правдоподобнее звучит? Но ведь и оспорить ему вместе с тем нечем – потому что другого, не выдуманного, ответа и объяснения не найдется! Тут вдруг со стороны двери слышится какой-то обреченный, усталый вздох. Только теперь Сатору, шестиглазый и всесильный, до этого слишком сконцентрированный на их с Мегуми диалоге – замечает замершую в дверном проеме Цумики, которая, очевидно, весь этот разговор слышала. Ее взгляд скользит с него – на брата – и обратно, и выглядит она так, будто поверить не может, что два таких бестолковых придурка вообще существуют. Будто ей тоже приходится бороться с желанием головой о стол побиться. Когда Цумики наконец, вздохнув еще обреченнее прежнего, от дверного проема отрывается и проходит мимо них в направлении кухни – то Сатору, почти. Почти уверен, что слышит, как она раздраженно бурчит себе под нос: – Я состарюсь быстрее, чем эти двое наконец-то поймут, что ведут себя, как придурковатый отец и слишком взрослый сын. Удивленно моргнув, он хмурится, пытаясь понять, что это вообще… Но затем решает, что, нет, к черту. Ему точно послышалось. Потому что в таких слова смысла еще меньше, чем в пароле от телефона Годжо Сатору – значит, они точно должны были послышаться. Ну а о том, что послышалось – и думать нет смысла. Верно? Так что он решает быстро переключить внимание на другое – лишь бы только не задумываться. Цепляется за осознание того, что выражение лице у него только что, после ну-точно-послышавшихся-слов, наверняка было довольно-таки дурацким – так что возмущенно вскидывается и обвиняюще тычет пальцем в Мегуми: – Эй! Ты почему меня только что не сфотографировал?! Такой компромат получился бы! Да как ты смеешь это игнорировать! Мгновение-другое Мегуми смотрит на него с ничего не выражающим взглядом. А затем не выдерживает – и прикладывается лицом к ладони. Ну, по крайней мере, не к столу – мысленно ржет Сатору с нотками истерики. Но. Вообще-то. Возмутительно! Никакого уважения к своему сэнсэю и к его заслуживающим фотокомпроматов рож! На этот раз Сатору уже не может отрицать того, что точно слышит, как со стороны еще не успевшей уйти Цумики доносится обреченное: – Они безнадежны. После чего она демонстративно скрывается за дверью. Получается довольно драматично – ну, хотя бы одного из этих детей ему удается немного обучить искусству драмы! Хотя, эти слова тоже возмутительны – не они безнадежны, только один несносный ребенок здесь безнадежен, а Годжо Сатору идеален и совершенен! Когда он в этот раз уже осознанно корчит рожу – а Мегуми опять это игнорирует, даже не потянувшись к телефону, – Сатору ахает в шоке и принимается вновь его отчитывать. Воз-му-ти-те-льно! Со временем все эти постоянные попытки подловить друг друга и сделать как можно более нелепый снимок – вовсе становятся составляющей их рутины, чем-то привычным, знакомым, само собой разумеющимся. Без чего представить себе повседневность становится сложно. Да и не хочется представлять. Коллекции фотографий у них обоих становятся все обширнее и обширнее, все нелепее и нелепее. Ощущаются, как что-то, все более и более драгоценное и важное. А потом, однажды, спустя уже несколько лет после той, самой первой фотографии, с которой все и началось – Сатору оказывается в метро, когда ему вдруг приходит сообщение. Он за телефоном тянется, сообщение открывает – и тут же весело фыркает, ощущая приятно впрыскивающееся ему в вены тепло. Если вас не будет здесь через пять минут, я сваливаю. Ох уж этот вечно приветливый, такой невероятно дружелюбный ребенок! Ну просто солнечный лучик, от которого нигде не спрячешься. Хах. Ну да. Ну конечно. Самое поразительно в том, что хотя Сатору и думает это лишь в шутку – оно лишь шуткой совсем не ощущается. Пусть на самом деле Мегуми скорее уж и походит на пасмурную, вечно хмурую, слишком уж серьезную тучу и попробуй еще отыщи его, склонного постоянно отодвигать себя на второй план, куда-нибудь в тень. Но почему-то не получается избавиться от мысли, что с его появлением собственная серая жизнь все-таки стала как-то светлее. Будто и впрямь, несмотря на постоянные серьезность-пасмурность, в существовании постоянно сияющего фальшивым светом Годжо Сатору этот несносный ребенок загорелся небольшим, согревающим, настоящим солнцем. Это глупо. Бессмысленно. Просто какие-то дурацкие мысли, неконтролируемо в голове вспыхивающие. Так что он старательно от этого отмахивается, сосредотачивая внимание лишь на экране. Опять обижаешь меня, Фушигуро-кун? Однажды хрупкое сэнсэйское сердце не выдержит, жестокий Фушигуро-кун~~~ Быстро нацарапав ответ, Сатору фыркает еще раз – только теперь в его веселье как-то слишком уж много мягкости. Он уже собирается выйти из переписки, заблокировать телефон и засунуть его обратно в карман – когда тот опять отзывается. Что совсем не удивляет. Обычно Мегуми, обязательный и ответственный, всегда старается держать телефон поблизости и отвечать сразу, даже если занят. А сейчас он еще и наверняка скучает в ожидании и впрямь изрядно опаздывающего Сатору. Вовсе это не его вина! Просто чреда нелепых случайностей: несколько попавшихся под руку проклятий, которых срочно нужно было изгнать. Несколько попавшихся под руку моти, которые срочно нужно было съесть… о чем они практически умоляли! В его ли власти брать – и бессердечно отказывать?! Ну вот как-то так. Обычная рутина шестиглазого и всесильного. Вас еще попробуй обидеть. Я был бы только рад, если бы обладал подобным крайне полезным умением. Не удержавшись, Сатору прыскает, а затем и вовсе коротко, искренне смеется, пока читает это и ощущает, как бегущее по венам тепло становится ощутимее. Вот умеет же все-таки наязвить так, чтобы при этом, вроде как, остаться предельно вежливым. Ну что за паршивец, а? Вновь эта твоя склонность преуменьшать свои таланты и умения! Поверь, Фушигуро-кун, у тебя получается просто отлично. Ты же знаешь, твой самый лучший в мире сэнсэй никогда и ни за что не станет тебе лгать~~~ Чего этот сэнсэй точно никогда не станет делать – это учиться такой добродетели, как скромность. Что за абсурдные обвинения?! Как для шестиглазого, сильнейшего, прекрасного и вообще совершенного – я просто сама скромность! Действительно. Даже богом себя не называете. Вот именно! Рад, что ты признал мою правоту, Фушигуро-кун, мой замечательный, самый умный и проницательный ученик~~~ У меня есть коллекция фотографических доказательств того, насколько вы далеки от совершенства. Возмутительно! Я протестую! Любые фотографические доказательства доказать могут лишь мою выдающуюся шестиглазую сэнсэйскую идеальность! Мне прислать вам несколько подтверждений обратного? Ох, больно бьешь, Фушигуро-кун. Так и знал, что однажды ты все-таки воспользуешься своим компроматом. Разве я воспитывал тебя настолько жестоким ребенком?! Большой вопрос, кто из нас кого воспитывает. Еще раз – возмутительно! Хотя оспорить это я не могу. Вечно жестокий Фушигуро-кун отчитывает за что-нибудь своего совершенного сэнсэя. Но по всему выходит, что воспитал ты плохо, раз не наблюдаешь во мне такой благодетели, как скромность. Справедливо. Но я никогда и не претендовал на то, что хорошо вас воспитал. Если и есть задача сложнее, чем обидеть вас – так это вас воспитать. Тоже справедливо. А также и опять возмутительно! Но тогда не удивляйся, что, раз уж мы заговорили о компромате… я всегда могу разослать ту твою фотографию с заячьими ушами всем своим знакомым. Пусть тоже поумиляются~~~ Вы не посмеете. Правда так считаешь, Фушигуро-кун? Разве ты настолько плохо меня знаешь? Неужели, совсем не изучил своего сэнсэя за прошедшие годы? Опять справедливо. Но где я настолько провинился, что заслужил таких ужасных угроз? Разве тебе нужно было в чем-то провиниться, чтобы я был… ну… собой и делал что-то исключительно из своей сэнсэйской идеальной вредности и во благо всех тех, кто будет благословлен видом тебя с кроличьими ушами? С частью про вредность – не поспоришь. Шевелитесь уже побыстрее, здесь холодно. Спешу к тебе, как могу, Фушигуро-кун~~~ За то время, пока они переписываются, улыбка прилипает к губам Сатору напрочно, ощущаясь с каждым мгновением чем-то все менее привычно-фальшивым и показательно-ярким, все более приятно-тихим, а вместе с тем искренним и отдающим настоящим светом. Только слова о том, что Мегуми холодно – приглушают его улыбку и вызывают ощутимый всплеск беспокойства. Все-таки, этот несносный ребенок в принципе совершенно не склонен ни на что жаловаться и возмутительно редко какие-то свои неудобства озвучивает – поэтому, если признает, что ему холодно, это должно значить, что он уже успел до костей продрогнуть. Но, увы, заставить вагон метро двигаться быстрее Сатору не может. То есть… Технически, возможно, и сумел бы – но вряд ли Мегуми оценит, если он использует технику и устроит переполох среди не-шаманов, лишь бы побыстрее добраться. Скоро становится ясно, что больше тот ничего отвечать не собирается – а значит, и вряд ли ответит, даже если начать ему тонной бессмысленных сообщений спамить. Все-таки этот непрошибаемый, невозмутимый ребенок способен профессионально игнорировать и совершенно в лице не меняться, даже когда Сатору у него под ухом старательно ноет – что уж говорить о каких-то там сообщениях! Так что он сворачивает их переписку и возвращается к рабочему столу телефона. Улыбка против воли становится еще мягче и искренней, а что-то в грудной клетке будто оттаивает под особенно мощным наплывом тепла. На его новых обоях – вновь Мегуми. Не удается даже вспомнить, когда там было что-нибудь еще… Ну, за исключением разве что того раза, когда этот несносный ребенок телефон утащил и сам обои поменял, конечно. Было уморительно. На этом же снимке он закатывает глаза с чуть приоткрытым ртом и сложенными на грудной клетке руками, выглядя довольно-таки забавно. Тогда он как раз Сатору за что-то отчитывал. За что именно, теперь уже и не вспомнить – у Мегуми всегда причины найдутся, по этой части у него весьма старательный и талантливый сэнсэй, который неизменно ему такие причины милостиво предоставляет. Ну разве он не самый лучший? Ну разве он не само совершенство? Как этот несносный ребенок вообще смеет оспаривать такие очевидные утверждения?! Воз-му-ти-те-льно! Не удержавшись, Сатору опять прыскает – все-таки и впрямь попробуй пойми, кто из них кого воспитывает. Будто слишком самостоятельному, не по годам взрослому Мегуми вообще нужно, чтобы его воспитывали – да он большинству взрослых может лекцию прочитать о том, как нужно уметь нести ответственность и за себя, и за свои поступки, и за весь остальной мир. От осознания этого одновременно – и гордостью, и горечью. Ну а та фотография, о которой шла речь только что в переписке – с заячьими ушами – тоже когда-то на обоях побывала, и на секунду Сатору задумывается о том, чтобы опять этот снимок поставить. Исключительно с целью ну-будто-случайно продемонстрировать это Мегуми и повеселиться из-за того, как он наверняка будет раздраженно ворчать и глаза закатывать. Но до сих пор он никогда еще не повторялся и дважды одну и ту же фотографию на обои не ставил – это уже тоже часть традиции, нарушать которую совсем не хочется. Даже ради того, чтобы одного несносного ребенка побесить. Конечно же, никому ничего отсылать Сатору не собирается – они оба с Мегуми знают, что он просто дразнит и шутит; для чего, в общем-то, по большей части и существует коллекция умилительных-фотографий-одного-волчонка. Ну, а еще, может быть – может быть – все же ради теплых воспоминаний, которые, как долгое время казалось Сатору, остались для него лишь там, в далеком прошлом, вместе с… …с Сугуру. Тем не менее, сколько бы ни убеждал себя, будто ему просто нравится раздражать и бесить одного несносного ребенка – но, на фотографии Мегуми глядя, все явственнее с каждым годом он ощущает, как даже его обледеневшие внутренности продолжают понемногу оттаивать. Что в принципе не должно быть возможным. У них есть и общие фотографии, дурашливые и нелепые, пусть и более редкие – все-таки, их сложнее объяснить лишь желанием побесить и труднее подобрать для них момент. При этом каждый из снимков Сатору отлично помнит. Например, где он ставит Мегуми рожки, показывая язык на камеру, пока тот закатывает глаза. Или где радостно напяливает на него рождественский колпак, сам уже красуясь таким же, пока этот несносный ребенок корчит кислую рожу. Или где они оба в одинаковых очках, потому что Сатору, конечно же, обязан был хотя бы раз напялить на Мегуми одни из своих – и пока он сам широко улыбается редким для себя искренним образом, этот паршивец выглядит так, будто интересуется у вселенной, за что ему все это. Но по-настоящему разозленным не кажется. Прочие, прочие снимки в том же духе, отчего-то неизменно драгоценные и прочно отпечатавшиеся как в памяти, так и где-то куда глубже, в районе ребер. А все равно, отпечатались или нет – временами не выходит удержаться от того, чтобы их полистать. Особенно в моменты, когда внутри слишком уж мрачно, пусто и пепельно. А благодаря этим фотографиям неизменно становится хотя бы чуть-чуть светлее. Но о том, что это значит – и значит ли что-то – Сатору предпочитает не думать. У него в планах никогда не числилось привязываться к этому болезненно-взрослому, слишком серьезному и самостоятельному мальчишке, который никогда и ни о чем не просит. Не числится до сих пор. Ощущать горечь и боль как раз из-за того, что не просит ни о чем и никогда, предпочитая исключительно сам со всем справляться, на собственных детских плечах всю ответственность тащить – Сатору не собирается тоже. С чего бы вообще? Разве не должно ему быть все равно?.. – Это ваш сын? – вдруг доносится до него сбоку чей-то голос, вырывая из успевших затопить сознание мыслей, и он чуть поворачивает голову, скашивая взгляд. Обнаруживает рядом с собой женщину, присутствие которой до этого считывал лишь краем сознания точно также, как и наличие всех остальных людей в забитом метро – просто как неопасный, повседневный фон. Так что только теперь Сатору понимает, что она глядит добрыми, ясными глазами на его телефон, который так и зажат в руке, разблокированный – и лишь затем чуть рассеянно переводит взгляд на него самого. А заметив, что он уже смотрит на нее – тут же будто приходит в себя и вскидывает руки, словно лишь запоздало осознавая, что вообще какой-то вопрос задала. – О, простите! Я совсем не хотела подглядывать или любопытствовать! – принимается моментально частить извинениями и пытается склониться в поклоне, что в битком набитом метро не так-то просто сделать. Так что Сатору спешит натянуть улыбку в ответ и остановить ее. – Все в порядке, не беспокойтесь, – а потом опять возвращает взгляд к телефону, к фотографии на своих обоях, вспомнив услышанный вопрос. Притвориться, будто не расслышал, или не понял правильно как-то совсем не выходит. Он уже открывает рот, готовый тут же начать спорить и отрицать. Потому что – нет, Мегуми вовсе не его ребенок. Пф-ф. Чушь какая. Да отцовство и Сатору находятся на противоположных полюсах вселенной, совершенно недопустимая комбинация, которая может привести к разрыву пространственно-временного континуума или какие еще умные фразы есть в тех дурацких научно-фантастических фильмах, которые Мегуми обожает! Просто Сатору немного мудак и любит поиздеваться над своим учеником, которого такие фотографии, особенно закрепленные на обоях, жутко раздражают, ничего особенного… Но собственный голос он вдруг будто слышит со стороны, когда его глупый рот подтверждает: – Ага. Это мой ребенок, – из-за чего сам же ошарашенно и замирает. Почему говорит это – Сатору не знает. Почему всего несколько слов ощущаются настолько правильными и нужными – даже близко не представляет. Почему внутри вдруг появляется ощущение тоски и горечи, ощущение какой-то невосполнимой, страшной потери от осознания того, что на самом деле эти слова ложь и правдой никогда не станут, что Мегуми никакой не его ребенок – лишь ученик, лишь козырь в рукаве. Что он сам никогда и не захотел бы ребенком Сатору стать… …это не должно быть больно. Но. Почему-то. Все-таки больно. А женщина, убедившаяся, что на нее не злятся, наконец прекращает свои попытки как следует извиниться – но Сатору и не видит причин злиться. Он отлично умеет читать людей, так что знает точно: никаких плохих намерений у нее не было, даже если один-единственный вопрос и изрядно выбил из колеи. Особенно – собственным ответом на него. Тем временем вновь обращенный на него взгляд женщины смягчается, опять становится добрым и ясным, правда, теперь куда более уверенным. Хоть и все еще не сомневается, что плохих намерений у нее нет – Сатору изрядно напрягается и настораживается, когда осознает, что ей еще явно есть, что сказать. Все-таки, даже по-настоящему хорошие люди из благих намерений могут по итогу иногда делать лишь лучше. В следующую секунду он убеждается, что насторожился не зря. – Да, я поняла это по вашей улыбке. Все родители смотрят на своих детей с такими же улыбками, – говорит она дружелюбно и явно искренне, но потом на секунду останавливается, будто задумывается над чем-то, и чуть исправляется: – Ну, все по-настоящему хорошие родители. Ага. Вот и оно. Те самые благие намерение, которые ощущаются, как мощный пинок по ребрам. Пока Сатору пытается переварить услышанное и подобрать хоть какие-то слова для ответа – черт возьми, мало кто в целом мире может похвастать тем, что лишил дара речи самого Годжо Сатору! Ощущение тоски и горечи внутри лишь увеличивается, становится мощнее. Изрядно множится нахлынувшим приливом вины. По-настоящему хороший родитель, да? Ха! Да он даже на относительно терпимого сэнсэя едва ли тянет – куда уж ему!.. То есть. Нет. На самом деле он, безусловно, самый лучший и самый прекрасный сэнсэй на свете, шестиглазый и всесильный, вот это все, а один несносный ребенок совершенно не понимает этого и не ценит его – но просто… Черт! А женщина вдруг ойкает, вновь привлекая внимание успевшего опять увязнуть в мыслях Сатору – и тут же отворачивается, принимаясь осторожно проталкиваться сквозь толпу. – Мне же выходить на этой остановке! – объясняется она, уже теряясь среди людей, но напоследок все же успевает обернуться и с явно искренним теплом произнести чуть громче, перекрывая гомон вокруг: – Удачи вам с вашим сыном! – прежде чем толпа подхватывает ее и выносит наружу, когда поезд наконец останавливается. Все, что остается Сатору – смотреть ей вслед, ощущая себя несколько потерянным. Изрядно дезориентированным. Будто у него, шестиглазого и сильнейшего, способного видеть больше всех остальных людей – и уж тем более больше одной случайной женщины, которая даже шаманом не является, – из-под ног почву выбило всем услышанным, отправив его в свободное падение без страховки в виде бесконечности. Как это возможно вообще?! А ведь ничего особенного даже не было сказано – лишь несколько абсурдных, не имеющих отношения к реальности слов. Но Сатору, вообще-то, отлично помнит, что, при всей своей шестиглазости, при умении действительно видеть в глобальном масштабе больше, чем весь остальной мир – он бывает поразительно слеп, когда дело касается чего-то, важного ему самому. Находящегося у него под самым носом. Этот урок он выучил благодаря… благодаря Сугуру, выучил вместе с болью и горечью, которые его сопровождали. Может ли быть, что на самом деле нет, не выучил ни черта – и теперь вновь ничего не замечает, опять попадая в ту же трясину собственной слепоты? Или, может быть – не хочет замечать… Нет. Это глупость и абсурд. Родительство – и Сатору? Пф-ф! Да что вообще может понимать какая-то случайная женщина-не-шаманка?! Бросив еще один взгляд на телефон – на одного несносного ребенка, нелепо-забавные фотографии которого вот уже несколько лет сменяют друг друга у него на обоях, – Сатору наконец все же его блокирует и пихает в карман. Да не. Точно чушь. Тем не менее, подходя к месту их с Мегуми встречи, он все еще находится в некоторой прострации, не в состоянии полностью от случившегося отрешиться и отвлечься. – Вы опоздали, – доносится до него обвинительное. Когда же Сатору поднимает взгляд – то наконец воочию видит того самого несносного ребенка с обоев на своем телефоне, чуть щурящегося и знакомо сложившего руки на груди. Хмурый, серьезный, не по годам, болезненно-взрослый – от этого уже привычным образом рикошетит ответно болью по ребрам. …а ты все равно дождался, – в любой другой ситуации принялся бы дразнить Сатору. Но сейчас вместо этого он только смотрит на Мегуми еще пару секунд, в течение внутренности ему странно, одновременно тоскливо и мягко зажимает в тиски; в течение которых с нарастающим беспокойством осознает, что тот и впрямь весь продрог – хотя виду старательно не подает, пытаясь держаться как всегда невозмутимо и стойко. А все равно ведь действительно – дождался. Не ушел, несмотря ни на собственные угрозы свалить, ни на холод, ни на что, что Сатору, как тот еще мудак, действительно серьезно опоздал. Дождался. Укол боли отчего-то становится лишь сильнее – но вместе с ним сильнее становится и прилив тепла, который ощутил еще там, в вагоне метро, пока сначала переписывался с Мегуми, а затем смотрел на обои собственного телефона. Эхом в голове отзывается… …это ваш сын? …ваш сын? …сын? …сын? …сын? …да. Это мой ребенок. Ох, – оседает внутри тяжестью беспомощное и безнадежное. Позже Сатору обязательно затолкает все эти мысли туда, подальше вглубь самого себя, чтобы не думать, не анализировать, поменьше чувствовать. Чтобы от самого себя продолжать бежать. Чтобы и дальше успешно игнорировать. Потому что, ну правда – какой из него родитель? В какой вселенной Мегуми вообще захотел бы, чтобы у него был такой родитель? Тут бы для начала хоть научиться достойным сэнсэем быть! Потому что Сатору, шестиглазый-всесильный-совершенный, пока что самый лучший сэнсэй лишь на словах – а на практике вот, заставляет своего ребенка… своего ученика мерзнуть на холоде, сам опаздывая. Заставляет лед и раздражение в его глазах вдруг смазаться беспокойством – потому что, очевидно, этот несносный ребенок знает его достаточно хорошо, чтобы понимать. Молчаливый Годжо Сатору, который не принялся тут же идиотничать. Это точно повод для беспокойства. Ха. Стащив с себя пиджак, он наконец делает шаг вперед. Накидывает его Мегуми на плечи – тот, конечно же, тут же хмурится, пытается поспорить: – Я в поря… – Тс-с, – обрывает его на полуслове Сатору, точно не желающий эту наглую ложь в очередной раз слушать – совершенно не склонный к вранью Мегуми, тем не менее, со своим фальшивым я-в-порядке удручающе постоянен. – Не порть момент. А затем… Ну, затем Сатору просто не выдерживает. В отрицание и игнорирование он ударится после – а прямо сейчас поддается порыву, вдруг вспыхнувшей острой необходимости этого несносного ребенка в объятия утащить, чтобы на куски не развалиться прямо здесь, на этом самом месте. Так что сгребает Мегуми в охапку, устраивая подбородок на его темноволосой макушке. – Ну и что это такое? – вздыхает тот обреченно, но попыток вырываться, впрочем, отчего-то не предпринимает – и это громче всего вопит о том, в каком же раздрае должен выглядеть Сатору, раз даже Мегуми решает его пожалеть и позволить себя в объятия утянуть. Это для него редкость настолько, что почти невероятность. – Постой так минутку, – просит Сатору глухо, склонив голову и теперь ткнувшись Мегуми в макушку носом. – Очевидно, что ты весь продрог, несносный ребенок, можешь даже не пытаться притвориться, будто в порядке. Так что я, как самый лучший сэнсэй, пытаюсь тебя согреть. Что даже не совсем ложь и вполне правдоподобным оправданием звучит. Ведь Мегуми действительно замерз – а Сатору может перед ними обоими притвориться, будто обнимает его исключительно поэтому. Но вовсе не потому, что у него земля под ногами растрескалась и он теперь отчаянно в этих объятиях нуждается, чтобы свое свободное падение наконец остановить. Проходит мгновение-другое, в течение которых Сатору с приливом тошноты ждет, что Мегуми сейчас все-таки оттолкнет… Но тот лишь вздыхает обреченно и ворчит: – Признайтесь честно – на самом деле вы сами об меня греетесь. – Может, и так, – смеется Сатору коротко, сипло и беспомощно, думая о том, что этот несносный ребенок совершенно случайно и впрямь в точку попал. Действительно ведь греется. Отогревает об Мегуми свои заледеневшие за долгие годы одиночества, боли и пустоты внутренности. Свое окаменевшее сердце, которое, как он был уверен, никогда больше живым не начнет ощущаться – но прямо сейчас отчего-то ощущается, и это больно, и это страшно, и это… Необходимо. Так давно Сатору не знал тепла, думал, что уже никогда не узнает – а потом появился один несносный ребенок, и лед внутри вдруг начал оттаивать, открывая все те колотые, закованные в него раны, которые теперь вновь принимаются кровоточить. Но почему-то не выходит об этом пожалеть. …его ребенок. Черт. Черт. Черт. – Согласен на пять секунд, – наконец, ворчит Мегуми, и Сатору с приливом облегчения укутывает его в объятия крепче и надежнее, бережнее и отчаяннее, не собираясь ни мгновения из отведенного ему времени тратить впустую. Ощутив отчаянную потребность застыть так на вечность, в течение которой его ребенок – его ребенок, черт возьми, – будет здесь, под защитой Годжо Сатору, под защитой бесконечности. В абсолютной безопасности и подальше от уродливого гнилого мира, так и норовящего то и дело опрокинуть на колени, кости переломать. Но вечности у него нет – у него есть всего каких-то пять секунд, хотя на деле проходит куда больше прежде, чем этот чудесный несносный ребенок все-таки начинает вырываться. А все равно этого так безнадежно мало. Все равно отогреться в достаточной степени совершенно не выходит – но возможно ли такое в принципе? – Ну все. Хватит, – ворчит Мегуми беззлобно, удивительно осторожно толкая Сатору в грудную клетку, чтобы тот наконец отлип – будто думает, что он, шестиглазый и сильнейший, может рассыпаться, если толкнуть сильнее. Но дело в том, что Сатору и впрямь ощущает себя так. Словно рассыпаться может. Хотя отлипать ему не хочется совершенно – он, недовольно кряхтя, Мегуми из своих объятий все-таки послушно выпускает. Когда они опять пересекаются взглядами, тот еще пару секунд внимательно, пристально, до сих пор с оттенком беспокойства его разглядывает, будто что-то выискивая; будто пытаясь понять, что такое с его сэнсэем сегодня происходит. Ну, или что с ним в принципе по жизни не так. Хотя этот список и за целые сутки, пожалуй, даже сам Сатору составить не смог бы – а если у Мегуми таковой имеется, то он наверняка регулярно пополняется. Догадка заставляет его мысленно фыркнуть. Но затем, наконец, этот несносный ребенок – нашел ли он то, что искал или нет, – но все-таки отворачивается, начиная шагать в нужную сторону и ворча: – Пошлите уже. Тренировка должна была начаться давным-давно. А Сатору смотрит ему вслед. И смотрит. И смотрит. Совсем еще мелкий паршивец, ему бы в таком возрасте ерундой страдать, веселиться, смеяться, не думать ни о какой ответственности, позволяя заботиться о себе тем взрослым, которые это делать должны и подобного доверия заслуживают – а не выглядеть так, будто на этих хрупких, стальной жердью выпрямленных плечах возложен вес всего мира. Только теперь Сатору наконец позволяет себе задуматься. Что такого та женщина из метро увидела в его взгляде, раз решила, будто Мегуми его сын? Впрочем, если в собственных глазах отразился весь тот ворох боли, тепла и отчаянного желания защитить, уберечь, который он сейчас ощущает… …стоит ли удивляться, что она пришла к таким выводам? – Мегуми, – зовет Сатору в конце концов, а, когда этот невыносимо чудесный ребенок оборачивается с коротким и невозмутимым: – Что? Тут же тыцает по экрану только что вытащенного телефона, заставляя его замереть на этом экране навсегда. У этого Мегуми оказывается непривычно расслабленное, спокойное выражение лица. Брови лишь немного сведены к переносице и что-то в глазах выдает усталость, которой не должен знать ребенок его возраста. Что-то, совсем чуть-чуть – также выдает еще не до конца ушедшее беспокойство. За него, Сатору, бестолкового сэнсэя – беспокойство. Но в целом Мегуми не выглядит так, будто этого самого сэнсэя ему и впрямь убить хочется. Будто с Сатору ему совсем уж невыносимо. Будто проклинает тот день, когда он этого несносного – замечательно и чудесного, самого лучшего – ребенка нашел. – А вот и новые обои для моего телефона, – широко и искренне улыбается Сатору, отчего-то ощущая, как легче получается вдохнуть; переведя же взгляд на все еще застывшего перед ним реального Мегуми – успевает отловить момент, когда беспокойство в его глазах полностью сменяется облегчением. Будто этот паршивец может отследит то, как его улыбка становится из фальшивой и натянутой, показательной и лживой. Настоящей и частной. Будто тот факт, что Годжо Сатору опять ведет себя, как, ну, Годжо Сатору – то есть, идиотничает и раздражает, а не отмалчивается и требует обнимашек, находясь в очевидном раздрае. Для него. Облегчением. Ну до чего же все-таки паршивец, из-за которого тепла внутри столько, что кажется, даже отмерзшие внутренности под его мощью перестают так сильно кровоточить. – Мне пора просто с этим смириться, да? – едва слышно ворчит Мегуми себе под нос, качая головой с долей драматичности – ну как же Сатору гордится, явно его школа! А затем, чуть прищурившись, этот несносный ребенок добавляет: – Но учтите, что я так просто это не оставлю и подгадаю момент, когда тоже пополю свою коллекцию ваших нелепых фотографий. Не успевает Сатору ахнуть в притворном шоке и возмущении, внутренне весело гогоча – как он склоняет голову набок и задумчиво добавляет: – Или, может быть, я узнаю номера всех ваших знакомых, какие только смогу – и сам отправлю им одну из тех ваших фотографий, которые у меня уже есть. Например, ту, где вы прыщ выдавливаете. Или в носу ковыряетесь – отвратительное зрелище. Вы же наверняка пароль на телефоне так и не поменяли, да? Да, Сатору действительно не поменял. Наверное, должен был бы – и если бы его узнал кто-то другой, то действительно поменял бы. Но он абсолютно уверен, что Мегуми максимум это знание может использовать, лишь чтобы устроить безобидный розыгрыш, вроде смены обоев – и на самом деле не только озвученную сейчас угрозу не станет никогда в жизнь воплощать. Хотя мог бы, а Сатору бы только восхитился и посмеялся. Но и вообще никогда не будет любопытствовать и в телефоне копаться. Отрицать, что и впрямь этому несносному ребенку доверяет так, как давно уже никому не доверял; как, думал, доверять разучился в принципе – становится все сложнее и сложнее. Сказав это, Мегуми тут же, ответа не дожидаясь, разворачивается и опять принимается идти вперед, в противоположную сторону. Попытки Сатору изобразить возмущение разбиваются о вырывающийся из горла хохот, пока догоняет его в пару широких шагов и, отсмеявшись, принимается канючить: – Ну Мегуми-и-и! Ты все-таки вознамерился разбить мое сэнсэйское сердце, да? – Смелое допущение, что оно у вас есть, – парирует Мегуми, явно говоря это несерьезно и вновь не понимая, насколько в точку попадает – Сатору вот тоже после… После Сугуру думал, что сердца у него больше нет. Только равнодушный булыжник за ребрами. Вот только сейчас оно там – отогревается, болит, отбивает удивительно мягкий ритм, тянется к одному несносному ребенку, который совсем не ребенок Сатору, но… …но. Кажется. Хочется, чтобы был. О чем определенно лучше не думать – но сейчас не думать не получается. – Ну, у тебя-то вот точно сердце есть. А я уверен, что на самом деле оно совсем не такое жестокое, как ты пытаешься показать! – весело заявляет Сатору, на самом деле как раз подразумевая именно то, что в эти секунд говорит. Не просто уверен, что не жестокое. А точно знает – огромное, теплое и заботливое, как бы старательно Мегуми это ни скрывал. Настолько светлое и прекрасное, что его хватает даже на беспокойство о своем бестолковом сэнсэе, когда тот в очевидном раздрае, и на то, чтобы в такой момент позволить ему в объятия себя утащить. Несносный ребенок. Чудесный ребенок. Самый-самый лучший ребенок. – Абсурдное обвинение, – хладнокровно обрубает тот – и Сатору неверяще фыркает в ответ. Вот так, пока они идут и беззлобно препираются – что-то внутри, сжавшееся и застывшее после слов той женщины, наконец медленно начинает отпускать. Да, может быть, Мегуми – не его сын. Может быть, слова Сатору и отец вообще не должны произноситься в одном предложении ни в одной из вселенных. Но… Но. Также, может быть, где-то глубоко внутри Сатору на самом деле знает, что причина, по которой вот уже который год с обоев его телефона не сходит лицо Мегуми – вовсе не в том, чтобы этого несносного чудесного ребенка дразнить. Ну, или не в одном только этом. Может быть, глядя на него в эти самые секунды – оказывается отчего-то совсем невозможно удержаться от мысли… Ты – мой ребенок, Мегуми. Мой ребенок. Несмотря ни на что. Которого я буду оберегать и о котором буду заботиться всеми силами, в том числе и отрицая это даже перед самим собой. Может быть, позже Сатору все-таки вновь и впрямь окунется в отрицание. В игнорирование. Да. Может быть. Или, пожалуй – скорее всего. Даже абсолютно точно. Но прямо сейчас он все-таки оказывается не в состоянии оспорить то, что, может быть, где-то глубоко внутри себя знает, отлично понимает – пусть мысли о родительстве и пугают его до одури так, как не способно испугать ни одно проклятие. Пусть он никогда в принципе и не планировал становиться родителем… Ну, не все и не всегда идет по плану в этой жизни. Даже у шестиглазых и сильнейших. Особенно у шестиглазых и сильнейших. А еще. Может быть. Сейчас тот случай, когда это совсем неплохо. Когда и страх перед таким большим и пугающим словом, как родитель; перед теплом – родительским, чтоб его, теплом, – которое растекается у него внутри при взгляде на одного несносного ребенка. Значит для Сатору совсем не что-то плохое – или вовсе значит прямо противоположное плохому, на самом-то деле. Может быть, в действительности это тепло – одно из лучшего, что с ним в жизни случалось. Может. Быть. Черт возьми.