Constellation of scars

      Первый день на МКС выдался весьма сумбурным, Чона никто не нагружал заданиями, медики так и вовсе беспокоились за состояние вполне себе здорового парня, что кстати подтверждали множественные процедуры и аппараты. Тем не менее, по большей части брюнета со всем и всеми знакомили, посвящали в тонкости полёта и базовое строение корабля, ведь углубленное его изучение биологу не требовалось, поэтому механик-инженер Юнги, который удосужился рассказать про свою специализацию и которого приставили в качестве экскурсовода, очень сильно подбирал более-менее простые слова для объяснения работы унитаза или вентиляции на «кухне».              Донсу оказался лучшим другом Хосока, спевшимся с товарищем еще при поступлении в лётное училище — так они и продолжили свой путь дальше вместе, бок о бок. Чимин для Вона был самой настоящей занозой в заднице, потому что: «Как это так, он, выскочка, считает себя умнее всех!» — эти возгласы постоянно сопровождали те редкие посиделки с блондином, что выпадали в свободное от работы время. Хотя пусть Пак и Вон вечно собачились, за их перепалками любил следить весь экипаж, да и в работе парни, собственно, отлично гармонировали и дополняли болтовню друг друга — так что в мед модуле всегда кипела жизнь.              А вот у Чона всё было куда прозаичнее, он наравне с Тэхеном горбился в темном помещении, работая с каждым семечком и росточком пинцетом максимально медленно, дабы ненароком ничего не сломать и не повредить, скрючившись с головным фонариком над рядом пробирок. Кан оказался интересным собеседником с отнюдь не ординарным мышлением и вкусами, в то же время идеально сочетая в себе знания древних корешков книг про эдельвейс или миддлемист.       Тем не менее, с хёном было приятно проводить время — он не был особо болтливым, хоть и с охотой поддерживал любую тему. Вообще рабочие будни протекали несказанно хорошо — в новеньком модуле сначала проходила уборка и дезинфекция 2/2, потом шел контроль за влажностью воздуха и процентом воды в земле, плановый полив, а за ним уже исследования, эксперименты, разглядывание листочков под лупой и оставление пометок на доске. Редкие разговоры с усатым дядькой за пакетиком чая или кофейного напитка после особо тяжелых ночей с результатом в пониженное давление — идиллия.       Причем, даже если у брюнета что-то не получалось или он стопорился с каким-то вопросом и по привычке бубнил себе под нос неясный эльфийский, Тэхен, как старший, молча помогал с задачкой, лишь тепло улыбаясь и ероша волосы на голове. Это второй человек на корабле, кому это позволено делать.       Первым оказался, как не странно, инженер-механик. Юнги вообще ничего не запретишь, тот на всё фырканье младшенького закатывал глаза, щурился по-кошачьи или опять же теребил макушку черных волос. Сначала это неимоверно бесило, злило, а потом как-то втянулось в жизненную рутину, и теперь Чонгук не видит своего утра без хриплого: «С космическим утром, мы пролетаем над… чёрт его знает чем, я не географ, за бортом ужасно низкая температура по Цельсию, но благо у нас есть мой любимый автомат с кипяточком, на котором я поклялся жениться в первый же день по прилёте на станцию!» — без его так услужливо протянутой баночки мёда за завтраком и без зарывающихся тонких пальцев в давно не мытой шевелюре черни.       Юнги был не просто соседом по месту жительства, но еще и единственным в этом крыле МКС, так что хочешь не хочешь — а уживаться надо, но Мин был хорошим парнем со своими тайнами, невскрытыми замками и тревогами, что редко проскальзывали в тоскующем взгляде, устремленном в иллюминатор. Несмотря ни на что, пепельноволосый оказался очень уж жизнерадостным, лёгким, саркастично-юморным, каким-то простым и сложным одновременно. Такие люди к себе, как правило, притягивают, и это особое чувство сложно назвать харизмой — скорее аурой и излучаемыми флюидами, с такими людьми хочется общаться, с ними чем-то делиться, таких людей хочется слушать и Чонгук слушает. А ещё Чону хочется разгадать — что же кроется за механиком, в чём причина такого ветренного магнетизма, с одной стороны, и старческой мудрости, с другой.              И первое жизненно важное открытие для себя сделал брюнет через два дня после стыковки — ему срочно нужно…              Сразу после завтрака у Чона по расписанию была тренировка. Она, как и у всех космонавтов, проходит в американском сегменте. Первое в персонально составленном расписании — силовые тренировки — из огромного мультифункционального тренажер айрэда, весом в несколько тонн, вытаскиваются фиксаторы для начала занятий. На маленьком мониторе Гук включил плейлист собственных песен, где на повторе чередовались Alone Again от Asking Alexandria и HENRY JUST BE ME.       Сначала идут приседания — поднятие штанги — брюнет подгоняет все необходимые регулировки под свой рост, пробно опускает перекладину, настраивая вес, который будет давить на его плечи во время упражнения, и идет фиксация.       Чонгук начинает делать первые движения, чувствуя небольшой дискомфорт в области шеи, но останавливаться он не собирается. Датчики записывают показатели, на ноутбуке высвечено количество раз и подходов, по ушам бьёт рок, вселяющий жизнь в каждую клеточку мышц, а штанга все продолжает и продолжает тереться о кожу, с силой надавливая на первые позвонки.       Тут Чонгука как обухом по голове бьют раздраженные нотки в знакомом голосе, который откровенно назвал брюнета придурком. Юнги, просто мимо пролетавший, резко остановил занятие, фиксируя перекладину на одном месте, и подложил под металлический цилиндр мягкое полотенце, накрывая тем самым покрасневшие плечи и изрядно пострадавшую шею.       — Ты вообще головой думаешь, прежде чем делаешь, малой? Тупой героизм у нас не поддерживается. Еще раз увижу нечто подобное, приставлю к тебе липучку того жёлтого, а-то и того хуже, Пака.              И Чон просто конкретно не врубился в чём была проблема, но Мин ясно на пальцах как маленькому объяснил, что в космосе жестоко карается даже малейшая халатность, и не важно в чём она проявляется — в работе или собственном здоровье, и вообще, увидь это командир экспедиции или Хосок, прости Господи, одними нравоучениями он бы не отделался.       Далее у брюнета шла тренировка икроножных мышц и жим лежа, для которой нужно было достать специальную скамеечку, попросив тем самым немного отвалить от стены Юнги. Да-да, именно во время тренировки биолога у механика была работа оператором в том же модуле. Юнги ловко цеплялся пальчиками за потолок, при этом опуская объектив к большому кварцевому иллюминатору, делал снимки, улыбаясь через камеру, и сразу же посылал фото на проводник до Земли, показывая погодную ситуацию со станции. Чонгук продолжал делать отжимания, не замечая пристального слежения со стороны и даже дополнительных щелчков фотокамеры, результаты которых сохранялись в личном архиве. Это всё потом.              Сейчас Чонгука привязывают к беговой дорожке, надевают жилет, а инженер устанавливает на мониторе груз в 70% от веса тренируемого. Знаете, что самое интересное? — думал про себя Чонгук, окутанный жужжанием тренажёра, — Юнги днём с огнем не сыщешь, у него вечно работа, установки, собрания, эксперименты, связь с начальством, выходы в открытый космос, и всё общение молодых людей ограничивалось лишь завтраком, ведь даже общее расписание у них разнилось (а биолог и вовсе часто забывал о приеме пищи в виде обеда, погружаясь в работу, так что здоровье брюнета держится благодаря пинкам Кана), а тут бац и целые сорок минут в копилочке.       Правда, когда Мин вырубил музыку со словами: «Нечего депрессивным мальчикам слушать депрессивные песенки», Гук сделал для себя открытие.       … ему срочно нужно врезать этому нахалу. Но будучи привязанным к установке, он оказался беспомощным, а посему недовольно слушал Virginia To Vegas — better with you, не заметив, как стал чуть заметно улыбаться и раскачиваться в невесомости в такт.              Второе жизненно важное открытие брюнет заключил через две недели после стыковки.       В тот момент у Чонгука начало падать зрение, по его словам, контуры стали более размытыми и нечёткими, что было высказано Вону на осмотре. Для космонавтов это не в новинку, однако после использования техники — никаких отклонений не было выявлено. Пак выдвинул теорию о психосоматике, которую быстро отмели. Но уже через три дня в модуль заявился обеспокоенный Тэ, который искренне переживал за своего подопечного. Гук стал слишком быстро засыпать на рабочем месте, многое валилось из рук, что буквально не допустимо в условиях невесомости и при работе с капризными растениями, живущими не в своей тарелке.       Парня привели на срочное обследование, но, когда все показатели оказались в норме, идея Чимина перестала быть невозможной. Организм Чона подавлен и удручён, пусть и его хозяин всячески подобное отвергает. Группа психологической поддержки начала отправлять инструкции по работе в дальнейшем, скидывала релаксирующую музыку и видео различного содержания с щенятами и котятами, экипаж пытался взбодрить мальчишку шутками и старческими анекдотами, вот только тот не столь угрюмо пялился на всех, сколько пришибленно-отрешенно пролетал по модулям, особо ни на кого не реагировал, да глаза плавали где-то там, за рамками достижимого.       Из всей космической команды, не плясал вокруг парня только Юнги — он наблюдал, скрыто, ненавязчиво, но пристально наблюдал, каждое действие и эмоцию анализировал и то, что видел, с каждым днем его расстраивало и даже пугало.       И вот, после очередного дня: завтрак, тренировка, уборка, полив, перепутанные листы с видами растений на горшочках, обед, летающая по модулю земля, всученный в холодные руки слишком сладкий чай для поднятия уровня глюкозы в мозге, слипающиеся глаза, последние заметки, взятие среза со стебля пшеницы, ужин и каюта. Но Гук не успел до конца залететь и закрыть люк, как его схватили за локоть и силой затащили в соседнюю «камеру».       Стены здесь уклеены чертежами, памятками и словарями с техническими названиями, компьютер был выключен, но поверх него светилась колонка, вокруг ремешков для сна покоились листы с графическими рисунками, явно выполненными на скорую руку, на прорезиненной подставке покоился специальный термос и склад с мёдом и шоколадом, под потолком расположился простецкий ночник, переливающийся мягкими теплыми оттенками голубого, фиолетового, красного и зеленоватого. Это была, очевидно, опочивальня Мина, который и утянул полусонную пташку в виде Чона.       Вот только, зачем?       А за тем, что в глаза бросилось мгновением позже — иллюминатор.              — Посмотри, Чонгук, твой дом всего лишь в 400 километрах от тебя, а ты запаниковал и скуксился. Успокойся, прекращай убивать свой организм.       — Ничего я, — как его перебивают.       — Это нормально, каждый из нас тоскует по Земле, как бы сильно ты не убеждал себя в нелюбви к ней — она дала тебе жизнь, вырастила, подарила как радость, так и боль, а это, знаешь ли, сильно привязывает. Земля наш дом — как ни крути, и это нормально скучать по привычным вещам, — в этот момент механик нажимает кнопочку на колонке и из нее разливается шум, смутно знакомый, но уже забытый, прибой, — посмотри, послушай, помечтай, почувствуй эту связь, вернись ментально туда, где ты пальцами ног зарываешься в мокрый песок, где на подвернутые штаны брызгается осенний штормящий океан, ощути покалывание холода через ветер, вызывающий мурашки и треплющий волосы, вдохни полной грудью аромат с привкусом соли и сырости на языке.              И Чонгук, подлетевший к иллюминатору и вперившийся в затемненное полушарие, покрытое водной гладью, дышит, настолько легкие распахивает, насколько возможно — и впрямь чувствует, даже слышит вдалеке крики чаек, кидающихся ниц за рыбёхой.              — У каждого свои секреты, замурованные, свои тайны, похороненные, свои скелеты, спрятанные, и своя боль, оставленная там, — после паузы кивает на планету блондин, — и это делает тебя свободным здесь, вдалеке от прошлого, но оно часть тебя, оно уже вросло в твою суть, а потому без этого груза тебе пусто, потерянно и неправильно, и только при общении тет-а-тет с хранительницей этой частички — ты становишься самим собой, но не собой прежним. Прежними нам никому уже никогда не быть, а вот этот резерв необходим каждому космонавту в космосе, — Мин подлетает совсем вплотную к парню, что вцепился взглядом в «окно», — ты не видишь ничего кроме растений и этих мягких липучих стен, и если у других есть с кем поделиться мыслями и банально разгрузиться, то ты же варишься и коптишься сам на сам. Так нельзя… — Тянет задумчиво над ухом и головой осуждающе качает, — Тебе нельзя, ты ж живешь глазами.              И Гук удивлён. Как этот странный инженеришка смог понять подобное за столь короткий срок и минимальное взаимодействие? Брюнет действительно живет тем, что видит — зеленой листвой в хвойном лесе, барабанящим по крыше дождем поздней весной, первыми восходами солнца над пусковой площадкой или красочными закатами, провожающими день тенями на лице. А на станции он оказался лишен таких прелестей жизни для других, но самой жизни для него самого.       Пока задумавшийся Чонгук водит ладошкой по иллюминатору, Юнги переставляет мелодию на шум ночного леса, где поют диковинные птицы, стрекочут сверчки и шумят дикие животные в поисках пропитания. Зрачки у Чона горят, опять, но трепет вызывает волна удивления — под пальцами вспыхивает лиловая полоска света, уходящая в бирюзу и к концу синеющая с одной стороны, желтеющая с другой.              — Юнги, смотри! — Совсем как ребенок тыкает указательным.       — Хм, южное сияние, да, волшебная картина.              Оба стоят и заворожённо разглядывают столбы светового напыления, которые меняются с каждой секундой, словно танцующие языки пламени. Под ними маленькие огоньки-точечки городов, и какое же это чудное чувство знать, что где-то там сидят люди и точно так же любуются этому великолепию. В глазах Мина карамель сливается с искрами жёлтого и красного, глаза Гука поглощают синий и зеленый, рождая искры.              «Наконец-то,» — думает про себя Юнги и улыбается.              В то время, как у Чона внутри клокотало неизвестное и доселе забытое чувство радости, восхищения и ностальгии от вида, стоило ему только повернуть голову и посмотреть на собеседника, как мозг превратился в адронный коллайдер, разгоняющий частицы-мысли и сталкивающий их с адронами-ощущений, что в итоге давало вспышками пятна чувств, разрывающих и сшивающих вновь.       Второе жизненно важное открытие брюнет заключил через две недели после стыковки — ему срочно нужно больше времени вот такого единения, где есть только они вдвоём в огромной вселенной.              Чонгук рассматривает профиль юноши и отмечает про себя идеальную кожу, не обремененную морщинами (разве что при смехе появляются гусиные лапки возле век, потому что тот слишком много улыбается), чуть отросшие корни каштановых волос, прямые ресницы в два ряда на верхнем веке, чуть пухленькие щеки от расслабленности мышц, аккуратный миниатюрный нос — маленькие черты лица выглядели до неправильного правильно, фигура подтянутая от тренировок и физических нагрузок, вечно холодные, но, на удивление, не грубые от работы руки, и самая завораживающая вещь, на которой Гук стопорится и чувствует себя последней беспомощностью, пухлые губы бантиком — просто чертовски идеально.              — Ты можешь заходить сюда, когда захочешь и насколько захочешь, в любое время, вне зависимости от того есть я здесь или нет. Будь уверен, без твоего желания я и слова не скажу, так что твоему сеансу восстановления ничего не помешает.              (Demons — Imagine Dragons)       Третье жизненно важное открытие прилетает оплеухой чётко, метко, жёстко и радикально — ему срочно нужно ощутить вкус этих губ и проверить догадку об их нежности.              Мин поворачивает голову на оппонента и оказывается в опасной близости к подвисшему парню, который совершенно не отдаёт отчет своим действиям, да и кому он вообще нужен, если сердце, забившееся спустя столько лет, и душа, неожиданно подавшая признаки жизни, хотят, а потому Чон протягивается на пару сантиметров ближе и касается слишком аккуратно, но не менее напористо губ, ликуя от того, что догадка оказалась правдивой. Брюнет опускает руку на затылок Юна, более-менее стабилизировавшись на месте, продолжает щекотать ресницами чужую кожу и дарить ненавязчивое любовное прикосновение, наполненное всем тем, что копилось годами и наконец взорвалось вулканом в одночасье. Он дарит опасный пепел, оседающий в легких, делится магмой, наполняющей сосуды и артерии заместо крови, и заставляет сгорать без остатка. Здесь всё или ничего.       Гук смог отстраниться с неохотой спустя мгновение, пялясь на припухлые губки, появившийся на щеках румянец и полнейший переполох на лице инженера, пока тот с полураскрытым ртом осознавал одну единственную вещь — утонул. Он ходил по кромке, по лезвию, пытался с темнотой играться, изучить хотел, ведь она ему была интересна, но парень не учёл кое-чего, он этой темноте понравился, а она свое не отпускает — все же в глазах написано…       Юнги оступился, упал в океан, ласково волны раскрывший, и тонуть ему в нем до конца…       Хотя, может он и не против, ведь тьма не просто не отпускает, она никому свое не отдает, свое она охраняет, и океан этот бережливо на поверхности убаюкивает, чтобы не бултыхался бесполезно лишний раз, да не дергался — совсем как Чонгук сейчас его за руку держит, чтобы не улетел, не отвернулся, не испарился.              А Мину никуда уже не деться, он сдаётся без боя, флаг, сотканный еще в первую встречу, поднимая.              Your eyes they shine so bright       Твои глаза сияют так ярко…       I want to save that light       Я хочу спасти этот свет.       I can't escape this now       Я не могу сбежать от этого сейчас,       Unless you show me how       Если только ты мне не покажешь, как это сделать.       When you feel my heat       Когда почувствуешь моё тепло,       Look into my eyes       Посмотри в мои глаза.       It's where my demons hide       Там таятся мои демоны.       It's where my demons hide       Там обитают мои демоны.       Don't get too close       Не подходи ближе,       It's dark inside       Здесь слишком темно!       It's where my demons hide, it's where my demons hide!