Constellation of scars

***

      Юнги, Юнги, Юнги… Должен то, должен сё. Осточертело слышать вечные упрёки и недовольства со стороны.       Мин Юнги — обычный пацан из семьи низшего среднего достатка, и не то чтобы у него семья плохая, жестокая или неблагополучная, скорее — всё как у всех, ругаются, да, выпивают иногда от горя, да, мечтают слишком о многом, а потом в реальность свою возвращаются, тоже да, часто свои мечты и неудачи вываливают на ребенка чёрт возьми, да!       И ладно, ты еще ребёнок, ничего не смыслящий, не знающий, тебя всюду пихают не потому, что ты так захотел, а потому что так надо, потому что кто-то свой комплекс через тебя устранить собирается. Но что же происходит, когда ребёнок взрослеет?       Он социализируется, обрастает собственным мнением, желанием, приоритетами, целями — но родители таких семей предпочитают этого не замечать, вешают ярлыки «маленького и изнеженного в любви чада», не замечая залегших под глазами теней и полнейшей апатии. Подросток либо ломается под гнётом и весом чужого, либо пытается отстаивать свою позицию, и тогда он становится неблагодарным неумелым хамлом и разочарованием семьи. Ломка, борьба, внутренняя война, где, с одной стороны, здравый смысл, а с другого угла ринга — любовь к семье, но не к себе самому. Внутриличностный конфликт связывает руки, выкручивает суставы и заставляет заниматься самокопанием, самовыжиганием, и толкает на совершенно тебе не свойственные вещи.       И как же так получается, потом удивляются родственники «богатого» древа, что в двадцать ты ничего из себя не представляешь, «а ведь когда-то к чему-то стремился», ничего не хочешь, «а раньше был более активным ребёнком»,с семьёй не роднишься, холоден совсем, «руки протягивал для объятий, в ладошках поделку приносил», не радуешься солнцу, лету, новокупленной одежде, а ты внутри уже ненавидишь эту жизнь, себя, мир, потому что по рукам хлёсткое — «Не сейчас, нет времени, не видишь, я занят» получал, потому что поделки криво рассматривались и осуждению подвергались, потому что внутренний огонёк собственноручно тушился.       Всё как у всех.       У тех несчастных 80 процентов населения, живущих в спальных районах семьями, где каждый жив только потому, что умереть не получается, потому что какие-то обязательства.       Вот и у Юнги было так же. Душа слишком хрупкая штука, которая очень тесно связана с психикой человека. От Мина требовали слишком многого сразу и отовсюду. Учись, занимайся, страдай до измождения, чем больнее, тем правильнее, чем строже, тем эффективнее, чем дольше, тем качественнее. Столпы, на которых держалось всё. Однако мало кто знал, что по возвращении со школы, бросая портфель на пол и укрываясь ладонями от колких слов обиды за 98 баллов вместо ста, за второе место, а не первое в соревнованиях, за не такого ребёнка, которого хотели — Мин Юнги хоронил глубоко в сердце детские мечты и трепет, которые не будут поняты и не будут донесены до кого бы то ни было.       «Давай, ты сильный, потерпи немного, и мы позволим себе то, что хотим».       Низший уровень среднего достатка семьи — это когда ты стоишь перед выбором: тебе оплатить на подарочные проезд или отложить их на поесть? Это когда тебе стыдно за свои просьбы и банальное существование. Это когда ты экономишь на всем, чём только можно, забивая даже на здоровье. Это когда ты трясёшься от звонка деканата об отчислении за неоплату и сообщений из банков. Это когда ты, приезжая поздно ночью домой за день и крошки в рот не взяв, выслушиваешь ушат обвинений в расточительстве, неблагодарности и «А вот у других, сын себе такого не позволяет…», это когда с друзьями видишься в парках, на дни рождения не ходишь и стыдно даже в своё отражение смотреть.       В такие моменты, Юнги уходил в комнату, сползая вонючей старой тряпкой по стене, накрывал глаза ладонями и всё повторял:       «Давай, ну же, ты сильный, собери себя в руки, и мы еще покажем этой жизни, мы все свои хотелки утолим, просто сейчас черная полоса, за ней еще чернее, но где-то там обязательно начнется серая, а за ней и белая, когда-нибудь мы её увидим, просто надо дожить».              И он собирался по кусочкам, наматывая сопли на кулак, вставал с каждым разом, научился закрывать уши, когда это нужно, надевать маску безразличия, прятать потрепанное потерями сердце под титановый каркас и хоронить чувства в цинковый гроб.              Всё. как. у. всех.              Всё в этом мире приходящее, всё меняется, мы не живём в фото, мы не статичны — нас можно сравнить кого-то с фильмом, кого-то с ярким видео клипом, кого-то с заумным рассказом, а Юна с потертым черно-белым плёночным артхаусом. Но он не сдается, всегда в рукаве держа кисточку для разрисовки кадров.       Он очень долго ждал своей открывшейся клетки, но не дождался. Пришлось выламывать. Мин сбежал от семьи, отчислившись с третьего курса юридического, сбежал, сняв комнату на заработанные в обоссанном кафе деньги, сбежал на встречу со звездами. Он оказался в совершенно другом городе, а позже и вовсе стране по программе обмена на физико-математическом, в новом коллективе и новом свободном теле.              И потребовалось шатену слишком много времени, чтобы вернуть себе веру в людей, в их человечность, искренность, доброту. Ещё больше, чтобы им научиться приоткрываться, пусть и тех кому — было слишком мало.       На упорстве, тяге и одержимости юноша смог не просто продержаться на студенческом гранте, но и показал блестящие знания и умения в робототехнике и инжиниринге. Вы не подумайте, семью он не забывал, звонил несколько раз в месяц, но ответа не получал. Пустые гудки трубки и сброс. Ну ничего, когда-нибудь они поймут, его обида утихнет, он подождет, всегда ж ведь ждал.       И вот, перед своим первым полётом на МКС Юнги решил конкретно распуститься и окончательно сбросить с себя невидимые оковы прошлого, тягостного, консервативного и злого — именно после его похода в два салона волосы приобрели пепельный цвет, а на лопатках красовалась плёнка с заживляющей мазью.       В ушах под Bon Jovi «It's My Life», он взлетал на корабле на тысячи метров, напевая:       My heart is like an open highway       Like Frankie said, «I did it my way»       I just want to live while I'm alive       It's my life…              Мин Юнги, родом почти из самой низшей грязи, которую втаптывают в подошву старых ботинок, всегда смотрел вверх, стремясь не к офисным зданиям, небоскребам, креслам политиков — берите выше — к звездам. Ведь, как говорится, космос виден тем лишь, кто на дно упал. Совсем один средь вспышек света он стоял, как маяк свою тьму выискивал и вот… на второй полёт на знакомую станцию с прекрасным коллективом для не самой безопасной миссии, он её нашел.              Вопрос правда в том — он нашел или его?       «Белоснежка» — парень с бэмби-глазками, угрюмо смотрящий на всех из-под своих бровей, пыжился и пытался казаться сильнее, чем являлся, хотя по сути был тем еще обиженным ребенком, которого недолюбили, недонежничали, чьё сердце не спрятано, а заморожено. И что-то внутри Юна щёлкнуло, заставило саркофаг раскрыться и руки заныть от желания отогреть.       И как бы проявлялось это невзначай, в ненавязчивой заботе, в подачках, в клянчений пропусков для Чона у руководства, позже всё перетекло в трепки по голове, слежкой в свободное время, чтобы младшенький не убился в модуле — и вроде Мин ловил себя на мысли, что он просто беспокоится о нём как о брате… Но события с ухудшением здоровья и работоспособности пустили трещину в этом утверждении — настоящий страх сковал сосуды и шоссе артериальных течений, заставил мозги работать в усиленном режиме и подтолкнул к весьма неожиданным действиям — пустить того в свою «комнату», в свое личное пространство, за которое Юнги убить готов был. А тут бац, предложил, сам за собой поволок, впихнул, а на душе спокойно. Как будто так правильно — чтобы Чон Чонгук двадцати пяти лет находился рядом с иллюминатором в личной каюте, рассматривал оттуда Землю, изредка бросая взгляды на рисунки, и удивлялся южному сиянию.              Вот только, находясь плечом к плечу и почти кожа к коже, внутренние сигналы начали подавать какие-то искры в подсознание о чём-то слишком близком, волнующем, но все еще правильном. Последнее, что мог предположить воспаленный мозг Мина — так это того, что этот мальчишка его поцелует, пуская взрывы по телу, которые, казалось, оставляли настоящие кратеры на эпителии, но по факту раскатывались волнами мурашек; блондин уверен, будь они на земле, то он тотчас бы рухнул, потому что на тело, на ногах не держащееся, обрушилось неведомое чувство страха, ошеломленности и всё той же правильности; и узел, внизу живота скручивающийся, не от отвращения, и трепет крылышек где-то в лёгких не от неприязни.       Юнги было хорошо, сгорая от неги, разбиваясь на атомы и соединяясь в накаленную материю, он чувствовал себя надёжно в темноте помутневших черных глаз, осознавая, что это его персональная личная тьма, которую он нашел, которая только с ним такая аккуратная, которая холодом не морозит, а укутывает, которая уютом всё нутро напитывает. И пусть мальчишка не ведает, что творит, возможно даже жалеть о содеянном будет — его демоны давно своё определили, теперь не отпустят, не отдадут, самым нежным способом удерживать и направлять станут.       И пусть мозг Мина вопил: «Беги от него, твое сердце и так кровоточит, он его в порошок сотрет, раздерёт и выплюнет, он тебя погубит», блондин уже сам его вырвать готов, в ладони чужие всучив, лишь бы билось, а Чонгук сохранит.              Юнги — это россыпь звезд, которой Чон свою тьму в ноги кидает и отдаёт всего себя, чтобы Юни засиял еще ярче, чем есть, топит в ней, кислородом делясь, и стражем ото всех отдаляет, потому что — недосягаем, ни для кого, кроме своего монстра, в чьих глазах целая Вселенная и мрак сконцентрированы.              Чонгук бежал от одиночества, Мин бежал же от людей. И совершенно случайно Боги решили наградить детей своих страждущих «неправильной» для многих и безупречной только для двоих любовью, которая еще только начинает зарождаться, формироваться бутоном на хлипкой веточке, но которая уже дарит благоухание и приятное волнение.