Constellation of scars

      От губ расходится приятное влажное тепло, отбрасывающее импульсы в кончики пальцев, что надежно скреплены в чужих ладонях. Чонгук держит за руку, боясь отпустить, и совершенно не в силах даже отвести обсидиановых глаз, не то, что сдвинуться с места.       — Кхм, — Юнги сам не думал, даже не предполагал, что умеет настолько сильно краснеть, — ты уверен в том, что сделал?       — Не знаю… — Отвечают как-то слишком тихо на выдохе, не моргая.       — Что ж, может тогда проверим? — Лисий прищур магнитит, вербует, и, пока биолог не успевает переварить сказанное, старший высвобождает свою конечность и подносит раскрытой ладошкой к своему сердцу, — слышишь, как бьётся?       — Быстро, очень быстро, — и вот она, пожалуйста, глупая влюблённая улыбка на всё лицо с ямочками на щеках, — хён, может у тебя аритмия?       — Ты совсем дурак? — Нет ну правда, кто еще может испортить такой момент самым идиотским образом?       — Да, любящий дурак.       — А вроде взрослый человек с успокоившимися гормонами, — на что Чон закатывает глаза, а рука так и продолжает покоится на груди напротив. И хорошо, что Юнги не знает, как его собственное сердце ухает, набатом наковальни по ушам бьёт, колоколами трезвонит, сообщая всем особо обострившимся чувствам о накале счастья и адреналина, — и всё же, отдаешь ли ты себе отчет о действиях? Понимаешь ли ответственность? Готов ли продолжить то, что начал?       — Даже если бы очень захотелось, ответить «нет» — не смог бы, да и то, что меня побудило тебя поцеловать — невозможно контролировать, так что, да — отдаю, да — понимаю, да — готов, на все три вопроса «да».       — Будет сложно.       — Дуракам ведь везет, — а Чон всё говорит и говорит, раскрываясь совершенно с неожиданной стороны для инженера, напористой, уверенной и юморной в какой-то степени стороны.       — Будем скрываться по углам модуля и зажиматься как школьницы в частной школе?       — Зачем, — вопросительно выгибают бровь, — тебя что-то смущает или напрягают подобного рода отношения?       — Да нет, — чистая правда, — а тебя?       — Сначала я конечно ломал голову, мол, как так вообще вышло, а потом понял — чего ломать, когда ничего не изменишь — отношений у меня никогда не было, чувств никаких давно положительных не испытывал, а тут вон как сложилось — я правда благодарен судьбе за подобные эмоции и за то, что внутри кажется все-таки ожило, и мне плевать, что эти отношения осуждаются обществом, главное — что здесь бьётся, — на сердце показывает, — здесь всё поёт, — тыкает в грудь, — а здесь ничего плохого не всплывает, — к голове прикасается, — так что нет, будем спокойно себя вести при всех, пусть привыкают, мирятся.       — А если найдутся противники?       — Значит подсыплю им слабительного в чай с индийскими специями, кулаками все равно махать нельзя, — как бы невзначай пожимает плечами брюнет.       — Ох, — Юнги искренне поражённый столь трезвым мышлением и откровенным диалогом, простыми словами о сложном, уронил голову на надёжное чужое плечо, прикрывая глаза, — так получается, мы теперь встречаемся?       — Нет.              Мин недоуменно отстраняется и смотрит своим помутневшим от недопонимания взглядом. Это еще что такое за выкрутасы? А в это время за иллюминатором продолжает мелькать южное сияние, окрашивая в фиолетовый силуэт Гука, который опускается на одно колено, нелепо хватаясь стопами за выступы, берет маленькие ладони в свои нагретые и выдает прерывистое:              — Мин Юнги, человек, которого мне впервые в жизни хотелось ударить в первую же встречу за «Белоснежку», человек, который слишком незаметно и так чертовски правильно влился в мою жизнь, человек, заставивший испытывать гораздо больше, чем привычное ничего, человек, ради которого хотелось вставать рано поутру, чтобы позавтракать вместе, перекинуться парой фраз, выслушав много глупых сарказменных шуток, и которому хотелось доверить не только свои волосы, но и всего себя, — Чон быстро сглатывает, — ты единственный, который зажёг для меня звезды ближе, чем они казались раньше, и тот, кто пробирает до самых косточек в теле, тот, из-за которого невозможно сдержаться, тот, кто вызывает улыбку и смех, и тот, из-за которого рушатся в пыль все представления и ценности о постепенной влюблённости после многолетней дружбы, а тут всё произошло слишком неожиданно за какие-то единичные дни.       — Прошло ведь две недели, — едва слышно парирует блондин.       — И ровно неделя как я осознал, проанализировал и смирился с чувствами, — в глазах напротив млечный путь, окрашенный в жёлто-красный, — я не обещаю тебе горы и моря, сладкой жизни и лучших отношений в жизни, я самый неопытный из всех, кого бы ты мог встретить, и сложен как бинарный код, но то, что я готов вручить тебе уже сейчас, несмотря на все мои недостатки, скрытые черты и характер — своё сердце, душу и клятву в искренности самой глубокой, неправильной и сложной по природе любви.       — Чонгук… — Блондин стушевался от такого официоза, от этих вспышек в зрачках напротив, от этой красоты и трепета волшебного момента.       — Готов ли ты быть моим парнем, Мин Юнги?       — О Боги, как будто меня кто-то отпустит, — космонавт улыбается слишком тепло, и чувство будто именно из-за него таят ледники в Антарктиде, а учёные все потом спихнут на катаклизмы и психи природы, — ты не подаришь мне гор и океанов, они мне не нужны, зато ты даёшь мне небо черное, усеянное звездной крошкой, серотонин в крови подпитываешь и заставляешь верить в то, что казалось мне недостижимым — в счастье, которое является реальным только с тобой, а бинарный код твой решим как-нибудь, я же инженер-механик, — Юн любовно проводит костяшками по щеке, поросшей лёгкой щетиной, всматривается масляно-тягуче в чернь, обрамленную ресницами, — иди ко мне.              Мин притягивает к себе за плечи ничего не весящего Гука из-за отсутствия гравитации и крепко накрепко заключает в жарких объятьях. Сложно объяснить, но именно это даёт невероятное чувство защиты, опеки, надежности и уюта, словно тебя помещают в кокон из одеял, протягивают декорированные гирлянды с мягких светом и говорят, что всё будет хорошо, здесь нечего бояться, можно расслабиться, отдохнуть, снять с себя все маски, быть собой и просто свободно дышать — а объятия дорогого, любимого человека, это спасительный круг в веренице трудностей, твой стоп-пункт на тяжёлом пути подъёма на Эверест, твоя медицинская палатка на поле сражения, которая вылечит все твои раны и зашьёт оторванные куски плоти одним прикосновением, взглядом, одним шёпотом: «я с тобой, ты у меня сильный», это твой личный антидепрессант и успокоительное, твой кислород в открытом космосе. Юнги слегка покачивается в пространстве, ощущая крепкую хватку сцепленных на спине рук, дышит горячо в шею и чуть не мурчит от такой идиллии.              — Но ты мне скажи, — бурчит со смешинкой, осознав некую нелепость, — твоя речь больше походила на предложение руки и сердца, что за официоз?       — Это у меня впервые, окей, скажи еще, что ты недоволен.       — И в горе, и в здравии, — за пародию получает мягкий тычок в позвоночник, — ты меня прям смутил.       — Я хочу, чтобы ты серьёзно воспринимал мои слова.       — И я это делаю, — сильнее зарывается в ворот футболки, — но было мило.       — Скажи еще, что собираешься это рассказывать нашим детям, дабы меня пристыдить.       — А вы, молодой человек, уже о них задумываетесь?       — О предложении руки и сердца же думаю.       — Чон Чонгук! — И блондин хочет вложить по максимуму в голос твёрдости, а всё равно получается до жути мягко и разнежено.              Они так и продолжают стоять на месте, пока в колонке играет Black Match — Nowhere — история у героев схожа, вот только Мин находится рядом со своим биологом и исчезать никуда не собирается.       Юнги и Чонгук начинают свой полет длиною в вечность, проходящий в одной вселенной — их собственной, и она берет истоки из маленькой каюты с иллюминатором, за которым играется и заходится южное сияние.       Dancing to the same song       But you're not there       Miss the taste of your mouth       And it's not fair       I crave you in the dark       But you're not there       Taking sips of memories       Of when you cared       All I see is you painted next to me…              

***

             Следующее утро выдалось — удивительным. Удивительно спокойным. Весь экипаж как по расписанию, как обычно, проснулся, позавтракал, да разлетелся по своим делам — кто занимался в американском блоке, кто бузил в медчасти, кто-то строил теории будущего полёта, а кто-то гробил спину, засиживаясь за ростками пшеницы.       И всё, как всегда, и светит та же луна, но персонал чувствует эту мягко изменившуюся атмосферу, наткнувшись на причину совершенно неожиданно, но для неких двоих приятно.       Время шло к ужину, китайские друзья уже успели перекусить своей лапшой, разбрызгав капли по модулю и тут же засосав всё пылесосом, на смену им пришли Донсу, Хосок, Вон и Чимин, и если первые обсуждали сложное строение какой-то детали корабля, то вторые опять вступали в перепалку.       За водичкой прилетел и Тэхен, таща под руку нахохлившегося напарника, читая тому лекцию о вреде голодания, и вроде кто-то даже пошутил про: «остаётся еще Юнги дождаться для второй грызущейся парочки и всё — Третья Мировая», как тут же в проёме своей спальни показался заспанный механик.       Блондин переместился к своему именному ящику за столом, выуживая маленький контейнер с баночками мёда, протянул неподдающуюся тару Гуку, мол — открути пожалуйста, а тот и открутил, правда случайно измазался о края в клейкой массе и, не придумав ничего умнее, облизал палец, с хитринкой выдав:              — Сладко, прям как ты.       — Ужасно, Чонгук, лучше никогда не делай комплименты, — а потом берет и, словно ничего такого не происходит, чуть приобнимает за плечо, почти по-дружески, только взгляд у обоих не как у друзей, а как у влюбленных и одержимых друг другом фанатиков.       — Все видят то же, что и я? — Спрашивает Донсу, который ни разу ещё не видел, чтобы Гук и Мин общались спокойно и не пытались укорить взглядом.       — Групповые галлюцинации невозможны, насколько я осведомлён, — также шокировано отвечает зам командира, — у вас временное перемирие, спор?       — Вы встречаетесь? — До жути довольный неудобным вопросом Чимин почти переваливается через стол.       — Да, — ответ от брюнета долетает спокойный и твердый, что в корне отличается от первого впечатления от любителя цветочков и лепесточков.              Сказать, что все в шоке? Да нет, они просто в шоке галактического масштаба. Единственное что спасает гнетущую тишину, это тихое сглатывание мёда сладкоежки и размеренное тиканье наручных часов командира экспедиции.              — Ты проиграл, — расплывается в еще более довольной улыбке чеширского кота Пак, давая пять Вону, который страдальчески стонал.       — Поверить не могу, тебя вытащили из твоей непробиваемой скорлупы, Гука, — тянет желтоволосый, — oh Dèi!       — Ничего ты не понимаешь в делах любовных, эти двое с первой встречи смотрели друг на друга как зебра на водопой, как лев на шницель, как ты на свое лицо в зеркале — просто с обожанием, ну или же желанием сожрать друг друга.       — Мистер Пак Чимин, прекратите смущать людей, — грозно обратился к нему Донсу, — а вы, конечно, молодцы, что нашли друг друга, и поздравляю с отношениями, однако помните о том, что в первую очередь вы биолог и инженер-механик, от которых зависит успех миссии, прошу вас не смешивать личное с рабочим.       — Даже не собирались, не переживайте, — мягко отвечает блондин.       — Caspita! Posso fumare?       — Здесь не курят, — Чимин продолжает насмехаться над проигравшим, тут же ловя от того вопросительный взгляд, — что? Ты просто слишком часто ругаешься на итальянском, а тут как раз словарик завалялся от предыдущего экипажа.       — Спасибо, ребят, что так спокойно приняли эту новость, — вот тут Мин уже серьезно говорит, с искренней благодарностью. Не то чтобы он очень из-за реакции переживал, но все равно как камень с плеч, команда как никак.       — Пусть мы и дядьки взрослые, но всё прекрасно понимаем, без заскоков, да и к тому же это космос, законы земные и убеждения здесь, увы, не работают, — Хосок улыбается совсем по-отечески, — так что, благословляем.              И по модулю слышится раскатистый смех пятерых, пока за ними наблюдает удовлетворенная и расслабленная парочка, которую, кажется, уже успели поженить, но опустим эти детали.       Два сердца, не боящихся затеряться в ледяном космосе, потому что тепло их любви согревать будет, поют в унисон, прекрасно вписываясь в симфонию пульсаров.