Constellation of scars

***

      Итак, на МКС продолжает кипеть жизнь, причём в прямом смысле этого слова. Экипаж совсем недавно успел попрощаться с предыдущим составом американских учёных, что выполняли задания на самой станции, и вот уже через каких-то три дня прилетит новая группа для поддержания жизнедеятельности космического корабля, пока экспедиционная часть продолжает бить рекорды выполнения миссии.       На данный период времени медики закончили 85% проверок работы обезболивающих в космосе, а также адаптационных свойств антибиотиков в организме, подверженному стрессу давлений.       У Чонгука с Тэхёном тоже всё идет гладко, удалось собрать первый урожай пшеницы спустя 22 суток после посева, хотя первоначально результат ожидался через 40 дней, шалфей и зверобой не дают сбоя — и отныне биологи ждут ответа с Земли касаемо начала второй части полёта, которая планировалась на конец испытательного года.       Своими успехами брюнет поделился в первую очередь с Юнги, и пока Чон с белыми от протёртой в толкушке муки из первых колосков руками сидел и заворожённо рассказывал о невероятном буме растений, пепельноволосый как заколдованный глядел в искрящиеся радостью глаза напротив, боясь захлебнуться переизбытком чувств, и поправлял и без того взъерошенный ёжик на голове младшего — что тут поделаешь, это уже привычка, традиция.       Тогда же под пристальным надзором внутреннего инженера и медиков был изготовлен первый хлеб в специальной печке, замешанный на простой воде и муке — открытие, прорыв, разбивший все сроки вдребезги.       Сейчас завершается четвертый месяц на МКС, а вместе с тем экипаж начинает подготовку ко встрече с грузовым кораблём — самым главным событием в жизни любого космонавта в преддверии новогодних праздников. Это чуть ли не единственная возможность получить частичку той самой земли, которой очень не хватает в открытом космосе, давящего на многих своим холодом и темнотой.       

***

      — Hey, Jeremy! Come here, help me. Docking will begin now, hold it, — крепкий мужик подзывает к себе своего помощника, передавая скотч, которым в случае чего можно было бы зафиксировать какие-то детали, — connection, connection, — диктует параллельно в микрофон, пока заинтересованные происходящим новички облепливают ближайшие иллюминаторы, — successful, successful!              Стыковка произошла успешно, принял ее американский механик с напарником, проверив всё на герметичность и отсутствие каких-либо повреждений и микротрещин, клапан и рычаг прокручиваются, открывая люк и являя новый, битком набитый модуль.       — Ха, ребятки, налетаем, зовите всех сюда разгружать! — Командует Донсу и спускается плавно в блок.              Первые коробки с техническим назначением Хосок сразу же отправляет в каюту капитана, а вот дальше с предвкушением ожидает именных пакетов и подарочных наборов.              — Глядите, группа поддержки нам прислала ёлочку, — из вороха прессованного груза показывается увитый мишурой главный, который лучезарно улыбается и тыкает пальцем в сорокасантиметровую ёлку.       — Заживём теперь, а-то в прошлом году тут команда мучалась, себе игрушки вышивала, — хмыкает зам.       — Пожалели, так, а вот это Юнги передавай, его любимое, — Донсу протягивает маленький ящичек с подписью, но из рук его выхватывает кое-кто другой, — Чонгук!       — Сам отнесу, вашему помощнику туда вход воспрещён.       — Мне запрещено заходить только в твою обитель зеленоводства, — тот скептически выгибает бровь, яко бы недовольный таким раскладом.       — Я о том и толкую.       — Стоп, — вот тут засуетился уже второй биолог, — а что в нашем модуле этот белобрысый делает? Чонгук, там наши образцы и все данные, а он в этом совершенно ничего не смыслит.       — Не переживай, хён, его попросило руководство сфотографировать побеги и результаты за последний месяц, ничего страшного не произойдет. В конце концов, хорошо, что они обратились не к Вону.       — Non ho capito! Cos'è questa affermazione? — Загорланили из-за угла.       — Так, уняли разборки, прекратили итальянским подрывать кое-чью нервную систему, — о, однозначный камень в огород второго медика, — и пошли помогать своему командиру иначе никаких подарков со станции, отправлю всё обратно и сгорит это добро в синем пламени атмосферы.       — Скоро вернусь, — и хотел было Гук уже оттолкнуться от стены и направиться в своё убежище, как в спину прилетело.       — Тебе ничего не прислали, до конца не останешься? — Удивлённо спрашивает Сок, на что тут же получает несколько грустный ответ.       — Некому.              

***

      Стоило только пройти через несколько плотных слоёв плёнки, служащей защитным барьером после люка, как брюнет тут же натыкается на смешно скрючившуюся фигуру старшего, что уж очень старался не перевернуть несколько стаканчиков на столе и при этом захватить объективом новые всхождения.       — Хэй, ты еще не закончил? — По-доброму интересуется Гу.       — Увлёкся. А что там Донсу, небось нашёл свою посылку от подруги и улетел к себе в каюту, счастливо повизгивая и сваливая всю работу на зама?       Тихий смешок срывается с губ, — не знаю, не дождался, к тебе вот спешил.              Только сейчас блондин с отросшими корнями отрывается от профессиональной камеры и смотрит на пакет в руках юноши, — какая прелесть, наше руководство не забыло задобрить и меня. Ну-ка, давай сюда.       — Никакого давай сюда, открывай в своей комнате, тут должна быть полная санитария.       — Слушай, санитария, ты когда последний раз душ принимал?       — Вместе с тобой вообще-то, — а Юнги лишь глаза закатывает, пролетает между рядами столиков и хватает за руку Чона, тем самым выводя из данного отсека.       — Такое сложно забыть, твой хохолок слишком сложно промывать сухими шампунями, а ты еще и ворчишь вечно.       — Не люблю я эту дикую отдушку, что ж поделать.       — А в мои волосы зарываешься просто так, как же.              И Чонгуку бы сказать, что он Миновы локоны бы пропускал меж пальцев целыми ночами напролёт, будь они хоть целиком измазаны в дурацком запахе полыни, да и ароматизатор он не любит, а Юнги очень даже, неизмеримо, глубоко и до дрожащих костяшек. И брюнету совершенно не важно знать, зачем его тащат куда-то через всю станцию, осторожно огибая крутые повороты, главное — за руку крепко держат и чем-то поделиться хотят.       Любовные перипетии этих двоих длятся уже почти три месяца и единственное время, когда они могут полноценно раскрываться друг другу, время — когда они только вдвоем, как правило это бывает ближе к завершению рабочего дня, тогда под всеобщие громкие истории и аромат из чайных пакетов сначала тихо удаляется Мин, а следом хвостиком под шумок сбегает брюнет, которому все еще некомфортно в столь большом коллективе, хоть ребята и смогли растопить сердце самого младшего и талантливого члена экипажа. Блондин его ждал у нам знакомого иллюминатора, всегда ждал, если честно, а тот, прикрывая за собой бесшумно дверь, прислонялся рядом напротив. Разговоры были обо всём, и ни о чём одновременно, факты могли сменяться байками, мифы присказками, а смех мурашками по коже.       Мерный ритм глубокого голоса мягко вещал о философии жизни, пока уши другого бились в экстазе от низких частот, заставляя сердце барахлить и сбиваться со своего цикла биения. Раньше Чонгук и представить себе не мог, что окажется настолько тактильным человеком, вот только для одного единственного. Его единственного слушать хочется часами вместо терапии, его единственного за ладошку держать, пока Земля в пыль микрочастиц превращается, в его глаза заглядывать, натыкаясь на галактику, в его улыбке единственной греться, пока остальные коченеют от минуса за пятислойным каркасом корабля; он единственный заставляет жить, пока вокруг атомы расщепляются, разбиваясь с бешенной скоростью и вырабатывая энергию для жизни — этих двоих. И если однажды Чону придётся стать одной из молекул беспощадной центрифуги ради дополнительного вдоха для Юни, он сделает это с ответной улыбкой на лице.       А Мин наконец-то может быть тем, кем всегда боялся быть — собой. Он может рассказывать, зная, что его слушают, говорить, зная, что понимают; может ни с того ни с сего загрузиться, выстраивая вокруг себя вакуум, непробиваемую стену дабы никто не пострадал, но и не нарушил волну самокопания вперемешку с необъяснимой грустью, он будет уверен, что в каюте его встретят надёжными объятьями, ни к чему не обязывающими, без вопросов обойдутся, залечивая и успокаивая потревоженное, никому не позволяя давить и ковырять нарывы. Юнги и сам это прекрасно умеет делать, а Чон помогает справиться с той стороной светлого и вечно жизнерадостного человека, с которой знаком лишь он один. И если однажды Юнги задаст вопрос в пустоту: «как нам жить, если любовь закончится?» — то отныне получит уверенный ответ: «любовь и вечность — синонимы».       

***

             — Нет, Юнги, Донсу с меня кожу снимет и отправит в открытый космос, — Гук аккуратно трогает провонявшие осветлителем волосы и пялится на ржущего на фоне блондина с мокрой головой.       — Брось, зато полетишь красиво, — и снова прыскает, никак не унимаясь.       — Ага, а ты за мной, зато вместе.       — И умерли они в один день, — Мин начинает уже сквозь слезы очищать мандаринку, — нет повести печальнее на свете, чем повесть о фиолетовом Ромео и его блондинистой Джульетте, выкинутых за борт капитаном корабля.       — А что? Это идея, новый век требует новых свиданий.       — Какой ты у меня романтик, не зря я просил краску прислать. Но с Паком лучше общайся поменьше, твоё обольщение переходит границы адекватности.       — Скажи честно, почему фиолетовый? — А бывший брюнет не перестает трогать всклоченные прядки, над которыми Юнги корпел добрый час, сразу после того, как закончил со своими корнями.       — Не знаю, я просто попросил у группы психологической помощи любую для волос и холодный блонд, так что тебе еще повезло, что пришел не розовый, — и вот в рот отправляется первая кислая долька с белыми прожилками, — ну разве не прекрасно, ты, я, парное окрашивание, мандарины?       — Не знал, что ты их настолько любишь, раз попросил целый контейнер цитрусов, — Чон в очередной раз принимается нюхать руки, которые пропитались уже ароматами краски, и кривится, — Донсу будет в гневе.       — Не думаю, мы всё там вычистили и провентилировали, так что, — блондин продолжает смотреть на сморщенное лицо напротив, — просто почисти мандаринку, перебьёт запах.       — Поверить не могу, что согласился на это, — а Гук послушной собачкой протягивается в ящик и выуживает оттуда оранжевый символ нового года.       Мин как-то смотрит с задоринкой, по-кошачьи прищурившись, и выдает совершенно искренне, — тебе идёт, по крайней мере, мне нравится.              И всё, больше слов не надо, весь здравый смысл в Гуке затыкается и передаёт полномочия бешенной сердечной мышце, что уже просто не выдерживает такого натиска, а было сказано всего-то пара слов, важнее тут другое; гораздо важнее то, что для Юнги смена цвета сопровождала определенный переломный момент жизни (о котором он ему сам же и поведал), подобное для него очень важно, а он Чонгука в этот ритуал посвятил, следовательно он тоже для него многое значит, только не представляет насколько.       И однажды Юнги ответит — настолько, что вселенная в себя вместить не сможет, расстояний таких не существует, сколько тот пройти готов ради своего, каждую галактику если обогнуть и черные дыры пронзить — даже этого времени не хватит, чтобы значимость и любовь тьмы и звёзд истёрлись.       Однажды — да, а пока, Чон покидает комнату соседа, вынося на половину заполненный шкурками пакет и оставляя задремавшего Юнги одного.       

***

             Следующий рабочий день начинается со взволнованного голоса командира операции из динамика, который просит всех пройти в головной пункт управления. Нежданно негаданно, но в аккурат в канун нового листа календаря руководство, ознакомившееся с отчетами и критично рассудивши, даёт добро на преждевременный переход на последний этап миссии — подготовку к прибытию корабля, что доставит команду в открытый космос на последующие четыре года. У экипажа есть ровно неделя для празднования и сборов.       Благодарственное письмо, в котором писалось об особо отличившихся Чон Чонгуке и Пак Чимине, зачитывают громко и с гордостью, вот только стоило по-детски заспанному, но счастливому взгляду наконец-то найти инженера-механика, чтобы поздравить с началом их основной операции, как того аж передёргивает.       Двенадцатиметровая волна грусти и необъятной печали, что плещется в зрачках, пойманных с поличным, того и гляди перехлестнёт через край, затапливая собой всю МКС. Гук искренне не понимает, что происходит, и подлетает к сжавшемуся телу, которое вот-вот готово упасть от свалившегося и «брюнету» не известного груза, наплевав на отсутствие гравитации. Стеклянные глаза не дают ответа, а Чон его слышать уже и не хочет, потому что боится.       — Всего лишь неделя, — шепелявят на грани слышимости, свистяще сквозь губы, словно ветер по веткам осенних деревьев проходится, — заместо полугода только неделя.       — О чём ты говоришь? — Тот его посеревшее лицо в ладони вкладывает и понимать сказанное отказывается.       — Чонгук, — плёночка, покрывающая до этого мутный хрусталик, чуть проясняется в удивлении, смаргиваемая слезами, — я не лечу с тобой.