Constellation of scars

      — Чонгук, я не лечу с тобой.              Одна фраза, которая заставляет артерии свернуться калачиком, заключая в плен позвоночник и грозясь расщепить его в крошку, — что значит не летишь? — Еле вылетает из приоткрытого рта на выдохе слишком уж вымученном.       — Я никогда не входил в состав экспедиции, Чон, — растерянный взгляд наполнен глубинным пониманием тяжести ситуации, на дне зрачков разбивается в дребезги глупость недосказанности, страх чужого разочарования, отрицание, а еще надежда, — мне жаль, так жаль, — по щекам не текут слёзы, они скопились где-то в слизистой, но наружу не выходят, тоже поражённые двойным отчаянием, — я думал — ты знал.              Только он ничерта не знал и даже предполагать не мог столь резкого поворота в нестабильной жизни. И вроде никто из присутствующих, столь увлечённых радостными речами капитана, не заметил маленького конца света, и никто не стал задавать лишних вопросов, когда охладевшие дрожащие руки отнялись от лица напротив, и никто не остановил улетающего в коридор биолога — только сила космоса поддерживала неизменно на ладонях невесомости микрочастиц два тела с раскорёженными душами и воспалёнными чувствами наружу.              Гук добирается до своей каюты в подобие прострации — там холод, пустота, а внутри него самого такое же комбо, приправленное тревожностью. Здесь слов сожалений не нужно, они — лишь бессмысленное сотрясание воздуха. Жалость при себе оставьте — никто не умер, только какая-то часть, и болезнью неизлечимой никто не обременён, разве что совсем немного — болезнью, которая сердце поражает… Её сложно диагностировать, вылечить невозможно, и вроде функционировать организму не мешает, а как от неё избавиться хочешь — кровит, потому что внутрь вросла, вцепилась и болит теперь.       В такие моменты осознаешь, что сердца давно там нет — это лишь мираж, заместо которого «болезнь» бьётся и трепещет.       И никто здесь не виноват — либо оба, либо никто — другого не дано.       «Я думал ты знал… Мне жаль.»       Правда жаль, и Чону тоже жаль — только изменит ли эта жалость хоть что-то? Нет. А знай Гук эту информацию раньше — изменило? Да тоже не факт — либо жизнь так и продолжала течь грязно-серым полотном без инженера, либо "болезнь" его всё-таки бы поглотила.              Природник лежит, пристёгнутый к кровати, сам же себя изнутри сжирает и добавочно думает — а не глупо ли поступил, сбежав? И сколько эти горки в голове длятся неизвестно, тревожная дрёма начинает захватывать в плен, как через неё слышится звук молнии, что является ручкой своеобразной двери в комнату. Некто, осторожно цокая пальцами по рукояткам, залетает, прикрывая вход, стопорится на одном месте, и Чонгуку не нужно глаз открывать чтобы понять, кто же этот незнакомец. Отчего-то показывать своё бодрствование — желания нет, да и подобие страха за нелепый побег без обсуждения тоже предостерегает от этого действа. Фиолетоволосый отсчитывает про себя секунды, думая, когда же Юнги устанет, убедится в чужом сне и уйдёт.       Правда в том, что уходить никто не собирался. Может именно сейчас блондин хотел поговорить, обсудить всё произошедшее, но Юнги только укладывает чересчур аккуратно свою ладонь на всклоченные волосы, мягко проводит по ним пальцами, и не нужно быть провидцем, дабы чувствовать эту сквозящую тоску, сожаление и собственную боль, отдающую.       Tell me why you’re feeling down       I wanna know       Because I know that       You're not alone       Your each and every day       Will start to get better and better       Everything will be just fine…       Мин запел, тихо так, с фальцой и проскакивающим хрипом, голосом, что никогда колыбельных раньше никому кроме как себе не пел, чтобы успокоить, чтобы поддержать — дать понять — не один. Запел искренне, продолжая поглаживать по голове совсем как ребёнка.       Good night baby I wanna say you’ll be fine       You don't need to walk alone       Reach your hand out to mine       Wanna give you a new light       Even if the world feels like it's coming to an end       I promise I won't let go of your hand       Go on, keep going       Wanna give you a new light…       Дрожь к концу стала только крепчать в подтверждении, что парню отнюдь не легче от новости о сокращении их срока. Юнги понимает Гука, все равно понимает, тому нужно время, чтобы всё переварить, принять и просто смириться.       Yeah, you’ll be fine, — пальчики аккуратно подцепляют прядку выкрашенных волос, задерживаются на минутку, вторую, и только потом нарушитель чужого покоя уходит, оставив запах новогодних мандаринов, теплоты и горечи несбывшихся надежд.              А Чонгук не спал, вслушивался в каждую ноту, переводил каждое слово своим корявым английским, зубы сжимал от выбившейся под коркой мысли о «неделе» и признал свой проигрыш в этой партии.       Но игра не проиграна, Чон, счёт 2:1 в пользу судьбы…

***

      Никто биолога не тревожит до ужина, в конце концов, у них есть еще и второй, парень пялится бездумно в свои документы на полках, как натыкается взглядом на запаянный пакет с подписью «JK», прикрепленный к стенке.       Это ни больше ни меньше посылка, самая настоящая посылка с Земли. То-ли Хосок её занес, то-ли Донсу, но самое интересное, что отправителем был Со Джун — директор школы, опекун, наставник, друг, почти отец для Чона. В любом случает это тот человек, который оказался рядом в трудную минуту, который не оставил на улице, взял на себя воспитание подавленного подростка, тот, кто терпел все его выходки, чему-то обучал, ставил на ноги и вкладывал ручку в руки. И пусть между ними было мало откровенных разговоров, нежностей и проявлений каких-то чувств — Джун пёкся об этом мальчишке и переживал за него, как за родного, где бы тот ни был, а Чонгук безмерно уважал своего опекуна и доверял.       В современном мире доверие — порой дороже всего остального.              Пакет был упакован добротно, внутри маленькая записка разборчивым почерком и коробочка.       «Чонгук, с наступающим. Ты не любитель ненужных подарков, часы у тебя уже есть, поэтому я решил подарить это. Тебе вечно нужно что-то крутить в руках, и на Земле ты использовал браслеты для этой цели. Надеюсь, тебе понравится.       Со Джун.»       Бывший брюнет громко хмыкает сквозь улыбку, этот мужчина всегда был скуп на эмоциональные слова, даже в письмах, которые сквозили заботой и участностью.       Коробочка осторожно открывается, а там лежит двуслойный браслет из серебра в форме цепочки, по середине что одной, что другой находится пластина с гравировкой и самое интересное то, что данное украшение можно носить как самому, так и отдать его частичку кому-то, так как две части украшения скреплены фигурным магнитом в виде замка. Джун не прогадал — Гуку нравится, это красиво, сдержанно и солидно за счет металла и вставок из черного агата и опала.              Биолог потихоньку унимает своё сердце и заливает горячим молоком изжигаемое изнутри тело: «Если ничего исправить нельзя, или ты никак не можешь повлиять на происходящее — просто делай всё, чтобы вытащить из ситуации по максимуму, чтобы ни о чём не жалеть и лить слёзы только от воспоминаний, а не от несбывшихся по глупости мечт». Это решил для себя учёный, у их встреч осталась неделя — любовь не вытравишь, да парень и не собирался, а тратить по-настоящему драгоценные часы на страдания порознь не хочется.              На циферблате время перекочевало за восемь, маленькая депрессия забрала много времени, ужин позади, а значит и в блоке быть никого ненужного не должно. Гук выходит, слегка потирая надетый браслет, мнётся возле двери напротив и едва ли решается хотя бы оповестить соседа о своём присутствии, как на пороге оказывается удивлённый блондин с подносом в руках.       — Чонгук? Тебя не было ни на обеде, ни на ужине, так что я вот решил занести.       — Я могу посидеть у иллюминатора? — Это не тот вопрос, который ты должен был задавать, глупый Чон.       — А, конечно, — инженер отлетает в сторону, давая тому пройти, — я тогда пойду, мешать не буду.       — Юнги, останься пожалуйста. Я думаю, нам стоит поговорить.              Мин сглатывает неприятный комок, закрывая дверь и думая, что возможно фиолетоволосый начнёт его попрекать в сокрытии важной информации, осуждать, может даже злиться, и, честно говоря, он бы понял и принял, не пытаясь оправдываться. Юн действительно не думал о незнании Чонгуком состава экспедиции, а после их закрутившегося романа просто боялся начать эту тему обсуждать, убегал от ответственности, боялся, что это всё прекратится разом, так и счёл сегодня с утра, видя разочарование в чёрных как сама пустошь космоса глазах.       — Чонгук, — решил рубить с плеча, понимая, что чем дальше, тем труднее было бы начать, — я вхожу в состав экипажа МКС, а не исследовательского экипажа с миссией. Я прилетел задолго до вашего капитана, подготавливая корабль к новым постояльцам, активировал новый блок и готовил стыковочные узлы к новоприбывшим модулям, — как под гипнозом зачитывает устав, — я честно не думал скрывать это от тебя, но Донсу же должен был рассказать о составе команды, а потом… — Пауза, что даётся слишком тяжело, — потом я испугался. Всё было слишком хорошо, словно в сказке, и я побоялся эту сказку испортить, подобно двенадцати пробившим часам.       — Год или неделя — в этом вопросе нет разницы, что ты думал делать дальше? Какую перспективу нарисовал? Даже если бы я всё знал, рано или поздно этому пришел конец, и нам пришлось бы это обсудить.       — То же мы делаем и сейчас, — Мин совсем бледный, чувствует себя котенком, которого отчитывают одним лишь строгим взглядом.       — Тогда я спрошу, — заглядывает в бегающие зрачки напротив, чуть прихватив подбородок, — что ты будешь делать с моими чувствами, когда я отправлюсь на смертельно опасную миссию с 80% риском? Потому что разлюбить тебя — я просто не могу и не собираюсь, — Гук сгребает обе ледяные ладони, надежно зажимая в своих. — Что будешь делать со мной? — Приближается слишком близко, буквально оставляя меж лбами несколько сантиметров и шепчет заветный вопрос.       — Ждать. И тогда, и сейчас ответ бы не отличался.       — Сколько?       — Всегда, — без колебаний со всей серьёзностью.       — Это эгоистично с моей стороны, но… — И тянет с ответом, потому что в горле першит.       — Но?       — Прошу дождись, не забывай, жди, потому что я вернусь.       — Обещаешь?       — Обещаю, — и приникает губами ко лбу, мажет невесомым поцелуем по носу, по скуле ведёт, везде оставляя свою невидимую россыпь, словно пытается запомнить каждый кусочек чужой кожи.              Мин по его спине руками скребёт, не-то вжимая в себя, не-то обнимая с силой и отчаянной любовью, что разрядами тока в пальцы отдаёт, снимает с подтянутого тела серую футболку, пока самого в поцелуй вовлекают. Чон нижнюю губу покусывает слегка, нёбо языком щекочет и отдавать свою звезду никому не намерен, подобно чёрной дыре поглощает. Затем отстраняется нехотя, только чтобы с верхом помочь справиться, про себя подмечая, что раздевание — то еще приятное действо, а следом за отброшенной в летающую невесомость кофтой, фиолетоволосый вновь приникает к желанному телу, выводя узоры на шее и ключицах.       Юнги отзывается мурашками, что волнами накатывают, тянется за каждой подаренной лаской, к себе руками притягивает и в копну вкусно-пахнущих волос зарывается. За это время Гук ладонями каждый позвонок уже пересчитал, каждое рёбрышко, ушами ловя тихие стоны и разрешая старшему творить всё, что тому только в голову взбредет. А там ни для чего кроме засасывающей тьмы нет места — Чонгук полностью завладел чужими мыслями, топя в своих берегах прекрасную звезду.       Разгорячённые и окрылённые они падают в пропасти друг друга, отдаваясь без остатка, словно в последний раз. Чон в кожу не вгрызается, потому что её только любить можно, касаться нежно и разрешение спрашивать, чтобы свои следы оставлять: Юн биолога по ту сторону глазниц гравирует, потому что его портрет глубоко засел, и, если блондина попросить зрачки вовнутрь закатить, там темнота пугающая окажется с красивыми глазами, в чьих объятьях он гореть навеки обречён. Тьма искала, её выбрали…       Для Чонгука, что чересчур нежно и бережно растягивал анальное отверстие пальцами и что опалял новым ожогом-поцелуем грудь, живот, бёдра — не секрет хранение презервативов и смазки у инженера на полке с книгами. Их Мин заказал с ближайшей поставкой после начала их романтической истории. На Земле, конечно, группа сборщиков была несколько обескуражена просьбой, но вопросов задавать не стала — все же взрослые люди.              И сейчас, постанывая в самое ухо любимого, он нисколько не жалел об этом. Пусть думают, что хотят, мир для двоих сейчас в космосе, в маленькой комнатке рядом с иллюминатором, через который видно яркие точечки, поблёскивающие радостно — они принимают к себе рождение новой звезды, что взрывается каждую секунду от нового толчка и манёвра бёдер, расходится по швам на атомы особого заряда, стоит внутри задеть сокровенную точку, и собирается вновь под лечащими согревающими поцелуями. Гук руками придерживает старшего за тазобедренные косточки, шепчет о своих чувствах, и нет, не говорит, что просто любит — уверяет, что жить без него не может, только рядом с ним чувствует себя по-настоящему счастливым, его голос готов слушать вечность, а такую улыбку как у него хочет спрятать у себя за грудиной, чтобы никто ей боле наслаждаться не мог, что тепло с ним, спокойно, и только ему всё своё время отдать готов на пару с собой — это признание куда сильнее бьёт под дых, а вперемешку с пробивающим дрожью наслаждением вызывает слёзную эйфорию.       Только Чонгук способен убивать и воскрешать, согревать и обжигать, топить без лишения кислорода, и обездвиживать, даря право выбора. Однако Мин думает, что это Чон властен над душой и телом старшего, вот только сам не знает какой властью обладает, в его руках поводья, цепи личного демона и мощь, сокрытая в недрах ледяного космоса — всё это было отдано безвозмездно.              — На Земле уже наверняка наступил новый год, — бормочет тихо биолог, всматриваясь в даль иллюминатора и поглаживая спину прижавшегося к груди блондина, — с праздником…       — У меня нет подарка.       — Мне тебя за глаза хватает ещё на годы вперед, — и тянется за поцелуем, но его тут же останавливают.       — У меня нет подарка, но кое-что я могу тебе посвятить, — Юнги быстро разворачивается к Чону спиной, показывая то, что успел сотворить перед своим самым первым вылетом в космос — тату в виде двух крыльев, что расправляются из самих лопаток, — я набил их в знак собственной победы по жизни, они помогают не вешать нос и не сдаваться, всегда являясь напоминанием того, что с любого дна можно высоко взлететь.              Гук жадно всматривается в чернильные линии, которые не мог разглядеть раньше, признаётся, что татуировка прекрасно смотрится на молочной коже, а её смысл полностью отражает суть и позицию блондина, он проводит пальцами по узору, как будто и впрямь живых крыльев, что смог обрести человек.              — Одно твоё, — произносят с улыбкой, отдавая частичку кое-чего важного важному человеку, — ты моё второе крыло, которое наконец-то раскрылось и которое заставляет меня парить.       — Юнги, — и тут его поцелуй уже никто не прерывает: ни блондин, ни время, ни космос.              

***

      Неделя — так долго и так мало…       Для Двоих из двух совершенно разных экипажей этот срок оказался песчинкой, на которую они поставили своё счастье, и 7 дней действительно пролетели сказочно. Они подолгу разговаривали, Тэхен освобождал Чона перед предстоящим полётом, а Юнги старался разобраться как можно оперативнее с возникающими проблемами; вместе смотрели на пролетающие вдалеке кометы, слишком долго обнимались и просто молчали, будучи неразлучной парой одного целого. Поставленный корабль, что пристыковался к МКС был дотошно проверен на сто раз — Мин не мог угомониться пока точно не был уверен в его безопасности и надёжности.       И с одной стороны эти семь дней были обычными, наполненными смехом, шутками, подколами и сладостными стонами, а с другой стороны каждый осознавал со слезами на глазах скорый конец их совместной бесконечности.              И вот сегодня будет происходить торжественная отстыковка L.01 — космического корабля, что пробудит ровно четыре года на другой орбите без поставок с Земли. Все ящики с необходимым перетащены, все колбы с растениями и аппараты с водой рассортированы — инженер делает 101 обход проверки, ибо тому не спится, как его вылавливают крепкие руки, прижимающие плотно к себе.       — Ты уже встал?       — Наш подъём перенесся на пораньше, а ты опять ходил всё проверял, — не спрашивает, утверждает.       — Конечно, я же не хочу, чтобы ты исчез, так и не долетев до места назначения, — и вроде шутка, а в груди больно отдало.       — Юнги, у меня есть единственный пункт назначения — это вернуться к тебе, — и Чонгук сам с ватными конечностями пытается держаться, но видя блондина в столь подавленном состоянии, едва ли не крошится тому под ноги, — хэй, протяни мне руку.              И как бы на автомате протягивает, где на запястье через считанные секунды появляется аккуратный браслет из серебра с драгоценным камушком на плашке, половинкой замочка и оборванной фразой — «… and back». На руке Чона написано — «To the moon…» — и они оба понимают, что это значит.       Обещание.              Спустя два часа, когда весь стартовый экипаж пожал руки персоналу МКС и занял свои места в капсулах, на площадке остались лишь двое: Чонгук, крепко обнимающий белобрысую макушку, и Ги, честно пытающийся не реветь, к слову, не получалось — но осуждать его за это никто не будет, просто не позволено, потому что демон прощается со своей звездочкой, и ни одна душа не знает на какой срок.              — Сдержи своё слово, Белоснежка, понял?       — Сдержу, обязательно, — фиолетоволый целует на прощание, получая привкус цитруса с примесью солоноватых слез, надевает на себя верхнюю часть костюма и желает остаться на станции хоть еще на какой-то срок, и только слова Хосока: «Нам пора,» — разбивают последний хрусталик выдержки Юнги. Чон знает, что тот плачет, понимает, что не остановится и после их отлёта, но не хочет думать о плохом и Мину запрещает, перед самым закрытием люка только машет рукой, показывая на запястье…              Отстыковка произошла через час ровно, через час и пять минут Мин Юнги — бортовой инженер-механик на МКС смотрел в окошко иллюминатора за удаляющимся L.01, закодированном как Life_01, и грел на кисти обещание, которое они дали друг другу.       «To the moon…» — один — пообещал ждать, сколько бы времени это не заняло, сколько бы раз его не обогнул спутник-луна.       «… and back» — другой — вернуться во что бы то ни стало.       Они обменялись этими клятвами, и уже через два часа и тридцать минут брюнет продолжал пялиться в неизменный горизонт космической глади с чёрным агатом на браслете, когда в то же время в одинокой капсуле Чонгук держал в руках конверт со своим именем и поглядывал на искрящийся опал — частичку своего звёздного мальчика.