***
Он думал, одиночество — это спасение, одиночество — это покой, умиротворение. Он пытался заставить себя так думать, именно
так это воспринимать, но не вышло.
Одиночество, для одних, это бегство, защитная реакция, а для других боль и сущее проклятье.
Давайте будем честны, обнажая друг перед другом правду, быть одиноким — это эстетика покалеченных душ, воспетая бессонницей, ободранными подъездами и единственной кружкой кофе на столе. Одиночество — это ласковый капкан, расставляющий руки перед теми, кто уже не в состоянии волочить себя по земле разрозненными окончаниями, и этот капкан обещает защитить от хищников, что безостановочно следуют падальщиками за тянущимися кровавыми следами, но у защиты есть цена. И вот этот самый кокон, который любезно предоставляет укрытие, и в котором вы можете наконец-то задышать спокойно без надрывов, быть собой, не играя роли, разрыдаться хорошенько от всего своего израненного сердца и зализать по сотому кругу шрамы, незатягивающиеся — называется одиночеством. В него люди бегут, ища спасение и ту самую свободу, которой никогда не обладали прежде, но это обманчивая картинка.
Юнги ходит каждый день на работу в центр подготовки космонавтов, в тот самый, где еще шесть месяцев назад проходил реабилитацию для тех, кто пробыл в невесомости дольше положенного срока. Там его ждут рослые дядьки — учёные, некоторые претенденты на полёт в космос, а также быстробегающие студенты, ищущие свой лекционный зал. Юнги знает здесь почти всех сотрудников, со многими перебрасывается парой фраз, с некоторыми даже расщедривается на диалоги, он как и всегда, как и любой другой человек, улыбается, смеётся, хмурится, а потом
как не любой человек скидывает с себя пуховик, разогревает на плите замороженные овощи с рисом, достаёт из контейнера курицу в кисло-сладком соусе, добавляет на телефоне громкость и за просмотром видео об очередном расследовании какого-то убийства доедает поздний ужин; потом черкает в ежедневнике пару строк о делах на завтра, проверяет будильники на ранний подъём, умывается холодной водой, попутно чистя зубы, переодевается в классическую пижаму без верха, но спать всё равно не ложится… На плите шипит кофе, одаривая своим ароматом небольшую студию, на телефоне играет грустный фонк, Юнги сидит в три часа ночи на подоконнике, свесив вниз к батарее одну ногу и держа в левой руке чашку.
Он смотрит в окно, прислонившись к стеклу лбом — давно уже изучил пустынные пару улиц, их и так наизусть знает, взгляд карамели устремлён выше — к звездам и от их компании неодинокому полумесяцу.
Скоро пройдет год, но Мин все еще держит в голове обещание, о котором напоминает не только невесомый браслет на запястье, но и ноющее сердце. Юнги одиноко, но он ни от кого не хотел прятаться?
А еще Юнги знает, что настоящая свобода не в капкане одиноких, а в том месте, где твой дорогой человек спрятан, и где только
вы двое имеете власть над происходящим вокруг, не обращая внимания на чьи-то предрассудки.
Поэтому для него одиночество кромешная пытка, которая не отпускает из своих оков, намертво окольцевавших ноги, Юнги больше не летает
пока что или уже.
Are we all just rapt in light
Trying to see the stars at night?
Don't we long for a little more time?
Our scars remind us where we've been
Are we socialized to stay apart?
Even though we both have beating hearts
Lay your differences aside
Let them go into the night
When you look into my eyes
Don't you feel like you're alive?
You're alive…
Мин грустно усмехается, выучив строчки песен этой непопулярной и малоизвестной группы, и переводит в голове слова на автомате. Он не чувствует себя живым, потому что не видел нужных ему глаз уже почти ровно год.
360 дней ночная меланхолия, немой диалог через запотевшие стекла, помогают держаться на плаву.
360 дней одиночество укрывает его с головой.
Почти год, как Юнги добивается от главного управления полётом L.01 хоть каких-то сведений, на что ему присылают единственный отчёт с ёмкой формулировкой: «Всё в штатном режиме».
Неизвестность граничит с отчаянием и безумием, но почему-то именно такая рефлексия один на один с небом — успокаивает, словно Вселенная говорит своему потерянному во множестве событий и их переплетений дитя — всё будет хорошо, с
ним всё в порядке, а значит и с тобой тоже.
Всё в нашем мире проходит, абсолютно всё заканчивается: и полоса неурядиц, и проблемы разного характера, и нереальная боль от потери, и тоска по чему-то несостоявшемуся, и безудержное веселье, несущее после себя опустошение, и опустошение, за которым следует новый период поиска смысла дальнейшего существования.
Ожидание, которое кажется нескончаемой тянущейся пряжей с веретена, тоже кончится.
Слёзы высыхают, улыбки пропадают, смех приглушается, загар проходит, возвращая коже привычный оттенок, грусть уступает место другому чувству, а глаза открываются вновь.
Но есть кое-что, что если появилось, то всегда будет следовать фоном… Любовь. Это не обычное чувство — оно слишком многогранно, оно подпитывается ощущениями, эмоциями и сопровождается богатством других чувств. Вот они-то и будут заканчиваться и начинаться, будут сменять друг друга подобно спицам колеса, но если любовь зародилась — настоящая, искренняя, когда тянет к человеку не за что-то, а вопреки — такая любовь не падёт ни перед чем. Да, она неидеальна, и она не является щитом от всех бед и забот, но она подобна живительному источнику, подпитывающему изнутри.
Любящий человек может злиться, агрессировать, пропадать в апатии, огорчаться и огорчать, но любовь всегда будет сохранена в его сердечке, пропитывая душу и отравляя кровь своей невозможностью избавления.
Любовь — это не сказка многочисленных книг, это невероятная сила, способная разрушать, но в то же время разрушаться, способная дарить, но и за неблагодарность губить, способная поднимать с колен, и любовь же — это то, из-за чего на них опускаются. Любовь — это почти синоним слову «огонь», который не поддаётся контролю и живет по воле судьбы.
Юнги много думает в последнее время, это занятие полезное, но опасное, потому что можно забрести в такие чертоги разума, из которых больше не выберешься, там повсюду темнота, но Мин не боится, потому что его тьма куда страшнее, и он к ней частенько обращается, когда совсем невмоготу, когда кости ломит и волком выть хочется от того, насколько тихо в этой большой для него одного и холодной студии.
Есть еще одна причина, по которой инженер любит вот так просто за подоконником проводить свою бессонницу —
Чонгук называл его звездочкой. А потому Юнги надеется, что несмотря на все тысячи километров, пролегшие меж двумя влюблёнными и любящими, он сможет гореть настолько ярко, насколько вообще возможно, чтобы продолжали видеть, смотреть и посылать мысленные сигналы.
Чон однажды сказал: «Что ты будешь делать с моими чувствами, когда я отправлюсь на смертельно опасную миссию с 80% риском? Потому что разлюбить тебя — я просто не могу и не собираюсь, что ты будешь делать со мной?» — Мин, отвечая простое, лаконичное, и до боли правдивое «ждать», в сотый раз соглашается с утверждением о невозможности отказаться от любви к своей второй половине, без которой уже, просто-напросто, не ощущаешь себя полноценным.
Как-то так получилось, что они вросли друг в друга, сами того не замечая, и теперь это ничем не вытравить, а ведь этого и не хочется, несмотря на тягости и трудности, которые невыносимо и обязательно важно выносить каждый день…обоим.
***
Вообще, жизнь идёт плавно своим чередом, и вроде как даже есть некоторое разнообразие в виде новых историй, сборов анекдотов, праздников. Вот только в один морозный день, возвращаясь по засыпанной снегом улице, обстукивая ботинки от солевых гранул — крыло на лопатке начинает неприятно пощипывать, что крайне странно, ведь тату было сделано достаточно давно.
Юнги разувается, снимает с себя промокший от снегопада шарф, ставит на плиту кипятиться чайник и едва ли успевает смыть моющее средство с рук, прежде чем на телефон приходит сообщение с характерным пиликающим звуком.
На часах ровно 22:15.
Брюнет надевает очки, из-за севшего от постоянного чтения в потёмках зрения, и пробегается глазами по всего двум строчкам от абонента по имени Со Джун.
«Командование потеряло сигнал с кораблём. Прошло двадцать четыре часа — связь так и не восстановили.»
Тишина капающего крана...
Тишина заснувших дворов...
Тишина разыгравшейся метели...
А как же обещание?
Как же… «… and back» — вернуться во что бы то ни стало?
Чайник издаёт неприятный и громкий писк, очень хорошо пародируя нынешний пульс инженера. Юн, облокотившийся на стену от припечатывающей информации, поднимает стеклянный взор застывших зрачков, наполненный кристальной влагой, на чернее обычного небо, а там…
… А там виден прекрасный звездопад.
