Твои планеты

И менять свои полмира

На целый с кем-то ещё

Никогда ему ещё не было так наплевать. Пару недель назад и даже месяц - ему было спокойно. Позавчера - просто поебать. На все. Это непозволительно для него и, скорее всего, он дорого за это заплатит впоследствии. Но с тех пор, как он неожиданно для себя научился "не думать о белом медведе", как по волшебству будущее заволакивает плотным туманом. Внутренний диалог затихает, принося спокойствие. Остается только прекрасный настоящий момент, в котором ты можешь производить впечатление человека по накурке, разглядывая естественный узор деревянных панелей в кафе, наблюдая за перемещением солнечных бликов по листьям и тенью от них на истертом теплом паркете, часами сидя за одной чашкой чая. Он отдает себе отчет, что именно этот мысленный туман скрывает. Только это как дознуться: знаешь чем чревато, но все равно делаешь. Но а прямо сейчас ему бы неотложку и подышать. Устроить минутку потакания своим потребностям. Выйти (или, в данный момент, выпасть) из машины и дышать на полные лёгкие. Глубоко, почти до гипервентиляции. Если до этого его не успеет ебнуть какой-нибудь сосудистый коллапс. Было бы очень кстати. Что-что, а вот гипервентиляцию он может устроить себе запросто, сердце уже разогналось. И его-то он тоже чувствует впервые. Раньше будто и не существовало вовсе - тишина без перебоев. Поэтому, пока в глазах окончательно не потемнело, он съезжает на обочину и глушит мотор. И сейчас будто бы существует два Чэна: один, который медлит и пытается понять как ему, собственно, на вкус новые ощущения, - кроме головных болей его никогда и ничего не беспокоило за всю жизнь в этом теле, и второй, который того самого Чэна вытаскивает из машины. Отдирает от руля руки, мертвой хваткой вцепившиеся в него. Как на виртуальном управлении, этими самыми руками шарит в бардачке, открывает дверь, выволакивая себя наружу. От недавнего дождя все вокруг блестящее, чистенькое и незапланированно-праздничное. Всевозможные огни перемешиваются в лужах, блестит как новогодняя ёлка все и сразу: фонари, фары, вывески, светофоры, реклама. Чья-то неоновая куртка дробится вдесятеро, отражаясь в витринах и глянце машин. Ему бы, бля, неотложку. Не особо хочется валяться без сознания в грязи у дороги. Но телефон остался в салоне. Он опирается о капот, сгибаясь почти пополам, рука скользит на мокрой поверхности. Как ни странно, от насыщенного озоном воздуха становится легче, совсем немного, но это уже что-то. Колючее онемение отступает от груди, белый шум в голове уменьшается, зрение постепенно приходит в норму. Подумать только, сегодня ему снова угрожали. Сейчас бы только не рассмеяться ещё для полной абсурдности. Мышка была отважная, заявила, что "вскоре ему не поздоровится". Хах, блять, да как в воду глядела! *** Он подошёл бы именно к нему при совершенно любом раскладе, а не потому, что узнал в нем того парня, с которым его брат однажды курил во дворе чужой многоэтажки. Чэн бы и не увидел никогда этого, но даже такой огромный город, как их, оказался тесен. Он притормозил как раз чтобы заметить, как Тянь по-хамски выпускал дым ему прямо в лицо, удерживая за шею. Чэн сперва напрягся. Потом увидел, как одна голова склоняется к другой, притираясь виском. И это была нежность. - Зажигалку проебал. Дай закурить, пожалуйста. На самом деле, в голове вертелись только тупые каламбуры вроде "Огонёк, огоньку не найдется?". А ведь тот запросто мог и не курить или не носить с собой, даже если курит. Да щас. Чтоб уличная шпана - и без зажигалки? Он, конечно, не проводил аналитических работ. Просто подошёл. К кому ещё? С таким-то волосами он как маячок и магнит - "для всех проблем" - добавляет про себя Чэн. Да и другие люди рядом с ним разве не NPC для создания видимости жизни в городе? Он просто не может ошибаться кто есть кто. Ведь он эксперт ещё с детства, когда в "Людях в черном" сразу определил по ком нужно стрелять в толпе из монстров или людей. Только вот юморить перехотелось, когда спустя пару дней на него надели шумоизоляционные наушники, а в его детскую руку вложили настоящий пистолет. Рыжий парень молча чиркает зажигалкой. Чэн молча выкуривает сигарету, оставаясь стоять неподалеку. Ловит на себе осторожный изучающий взгляд - один раз, другой. Интересно тебе? Явно так и вертится смутное ощущение - на кого-то похож. И вправду, практически одно лицо же. Чужое любопытство - как что-то щекочущее, как легкое перышко, которым ведут вдоль позвоночника. От него хочется увернуться с непривычным нервным смешком, либо разоблачить, резко хватая за руку, - не беси, просто дотронься нормально. Ветер усиливается, и капли с листьев яблонь, под которыми они стоят, срываются вниз, осыпая их, устраивая локальный дождь. Мокрые облетевшие лепестки прилипают к лицу, к рукам, к промокшему черному шелку рубашки. Остаются на волосах и плечах под мастеркой со сломанным замком - не застегивается теперь, и в душу ему совершенно точно надует, Чэн бы даже сделал на это ставку. Яблони совершенно одуряюще - прекрасно - пахнут. Можно ли ему закрыть глаза и просто навсегда остаться в сладком белом облаке этого аромата?.. - Я Хэ Чэн, - представляется зачем-то. Наверное, чтоб перестал так громко скрипеть шестеренками. - Хэ, - суживает глаза, мол, ага, я так и подумал, и хули надо? - Дружите с Тянем? - Чэн прикуривает новую сигарету от предыдущей и ощущает, что он почти уже в полном порядке, точно. - Не знал, что он это умеет... - А он и не умеет, - сразу ощетинивается парниша. С чего вдруг такая откровенность? Чэн заинтересованно поворачивается и открыто рассматривает его. От носков убитых кед до мокрой всклокоченной макушки. Знает, что взгляд его не выражает ничего, не выдает никакой эмоции, только сканирование и компиляция доступной информации, без какого-либо подвоха. Но, серьезно, он смотрит, чтобы понять, кто он такой, только сейчас? Да хрен там. Может он и одичал, что рад уже и бессмысленным диалогам с друганами своего брата, но рассмотреть его, чтобы понять, что этот рыжий из себя представляет, успел еще тогда. Просто не отказывает себе в некотором удовольствии сделать это еще разок. Видать деловые костюмы утомили восприятие до того, что глаза отдыхают теперь на практически босяцком прикиде. И Чэну это вот все, вся эта ситуация, отчего-то неебаться как нравится. Его непроизвольно подтаскивает поближе. - Как зовут тебя? - Тебе... на кой вам мое имя? - не злобно отзывается, скорее недоумевающе немного. - Окей, - Чэн кивает, как бы соглашаясь с тем, что вопросы его нахуй никому не упали. - Спасибо, что выручил. И правда, чего это он? Нужно возвращаться. Оставлять дикие яблони. Тут, где им положено быть. На улице. С собой их забрать, сука, да кто ж ему разрешит, - нет у него совершенно никакой возможности. Чэн прицельно кидает окурок в урну и специально наступает в лужу, совершая сразу два разочаровывающих перфекционистов действия: портит дорогой ботинок и нарушает глянцевую водную поверхность усыпанную ровным слоем белых лепестков. - Бля. Да Мо меня зовут, - парнишку почему-то аж дергает вслед. Боится, что ли, чего-то? - Гуаньшань я. Чэн останавливается в метре от машины, с удивлением глядя на то, как тот за каким-то хреном шагает к нему, наступая в ту же самую лужу и без того наверняка промокшим кедом. Простуда ему обеспечена, таки 70%. - Ну привет, Мо. Гуаньшань. - Ээ... Вы это, не дадите пару сигарет мне? Извините, - смурно шмыгает носом не безымянный теперь рыжий, - Просто мне еще долго тут торчать и... - Оставлю. Без проблем. Только если на "вы" не будешь называть больше. Тот угукает. Че ему? Ему не сложно и как-бы похуй в принципе. Чэн отдает всю пачку. *** Лань Ян всегда была с сумасшедшинкой. Но это Чэну и нравилось. Ее крайняя спонтанность, ее злость. Страсть. Ее внезапное безразличие. Ее длинные ноги. Он мог сбрасывать настойчивые звонки среди ночи или наоборот мчаться через весь город, потому что ему - и ей - захотелось именно сейчас какого-нибудь хитровыебанного экзотического блюда, а по итогу просто трахнуться на открытом балконе с видом на никогда не спящий мегаполис. Банальщина, по сути. Но ему нравилось смотреть, как она красит свои пухлые губы почти черной, до того темной виноградной помадой, практически целуясь с зеркалом. Нравилось смотреть, какая она пьяная, и вытирать ей слезы. Закидывать ее на плечо, как убитую лань. Кусать за прохладное бедро. Ровным голосом посылать нахуй, когда вынимала душу своими криками. Трахать ее в своей машине или зеркальном лифте, задирая ее шёлковые многослойные тряпки. Нравилось - и сердце его билось спокойно. Он давным-давно забил гвоздь на серьезные отношения с озвученными чувствами и статусом "вместе" - и его все устраивало. И пока она была его Лань Ян, он бы даже сказал, что хотел, чтобы так и продолжалось. До тех пор, пока не стал замечать совершенно птичий масляный взгляд. Она смотрела по-всякому: исподлобья, с поволокой, рассредоточено - да, но внутри нее никогда не жила безмозглая страшная птица, цепко глядящая искоса. До этого момента. И Чэн вдруг сполна прочувствовал фразеологический оборот "мороз по шкуре". Потому что место таким птицам только в его кошмарах. Но не тут, не внутри тонкокостной и красивой его, а временами не его, Лань Ян. Не существует в реальности существ, жаждущих напугать тебя до усрачки без какой-либо на это причины. Но, - мгновение, - и вот она продолжает краситься, прилипнув к зеркалу. Оставляет на нем кукольный отпечаток губ и вновь и вновь проводит стиком по коже. - Я иду один, - Чэну надо выпить, срочно. Нет. Нажраться до беспамятства. - Меня заебало ждать. Поспешать она не собирается, только сползает вниз, будто разом обессилев. Садится на обувную полку, собрав в кучу платье между сведенными коленями, подворачивая ногу в туфельке на высокой шпильке: - Ты очень плохой человек, Чэн... Чэ-э-э-эн. Всегда произносит его имя вот так, протягивает практически неслышно. И как любой (любой?) человек в пограничном состоянии она замечает и видит чуть больше, чем надо, чем хотелось бы, чем положено. Сгребая как безвольный кулек несопротивляющуюся Лань Ян подмышку, перехватывая поудобнее, выходит из квартиры и обещает себе, что обязательно выяснит, что им кажется, а что существует на самом деле.