Главный экспонат

Потихоньку натянутость в моих отношениях с учеником стала исчезать. Похолодало, Яков снова перебрался ко мне в постель, хоть и смущался, а потому вернулись и наши спокойные беседы перед сном. — Слушай, я немного нарушу нашу договоренность, — пробормотал он. Я уже почти заснул, так что и не понял сразу, о чем он собирается сказать, — прости меня за это дурацкое признание, я просто... Напился. Я не хотел говорить, никогда бы не сказал, правда. И снова этот несчастный тон. Мне было его так жаль. Хотя бы потому, что бедный мальчишка чувствует себя виноватым за свою влюбленность, столько лет прятал ее, как нечто постыдное. Любовь — это прекрасное чувство, светлое, о нем хочется кричать всему миру, а ему приходилось скрывать ее и думать, что это нечто неправильное и гадкое, а теперь ещё и стыдиться, оправдываться, жалеть о признании. Не лучший опыт для самого начала жизни. Надеюсь, это не единственный его опыт в чувствах. — Ты хоть с женщинами спал? — вздохнув, я натянул одеяло на ухо. Вроде бы, он бегал на свидания, но мало ли, где он был, а проститутки так вообще дамы очень молчаливые и привычные ко всему. Он невразумительно, но согласно заворчал. — И то хорошо, а то со своей привязанностью к мужчинам так бы девственником и помер. Он фыркнул. И мне очень не понравился этот звук, одновременно насмешливый и обиженный. — Во-первых, мне не нравятся мужчины, Макс, — сообщил Яков, и слишком уж интимно прозвучало мое имя, как намек, что нравлюсь ему я один, — во-вторых, мужчины тоже могут трахаться друг с другом. Пялясь в темноту, я даже не мог заставить себя моргнуть. Как? В смысле, куда? И откуда он... — Нахрена я спросил... — простонал я, натягивая одеяло на голову. Бессовестный мальчишка тихо захихикал. Лежал со мной рядом, безответно влюбленный, его спина касалась моей, когда он вдыхал. И смеялся. Столько лет он улыбался мне, смеялся со мной, а что было внутри? Не мог не страдать, потому что я никогда не отказывал себе в женском внимании, как оплаченном, так и честном, романтичном. Благо, хоть подробности ему не рассказывал, старый дурак... Так стыдно за свою слепоту, за всю боль, которую я ему причинил, сам того не зная. Надеюсь, когда-нибудь его отпустят эти глупости, и он успокоится. Простит меня. Возвращаясь домой под утро, я думал не столько о мягкой постели, по которой безумно соскучился за ночь, сколько о деле. Зажиточный ремесленник, а дом соседствует с постом стражи. Вряд ли будет большая добыча, зато как полезно для имиджа. Я следил за временем смены караулов, потому что войти можно только через окно на фасаде, вроде бы, нашел небольшую лазейку, в пять минут. Но будет катастрофа, если какой-нибудь стражник выйдет оправиться и заметит меня. Якова брать не буду, столпотворение только привлечет внимание. Спрыгнув с крыши в проулок, я буквально нос к носу столкнулся с двумя донельзя удивлёнными стражниками. Потянулся было за ножом, но сзади меня уже схватил за шиворот третий. — Кто это тут у нас, воришка? — нет, нет, нет! Только не это! — На дело идёшь, а? — меня быстро скрутили и обшарили, забрали несколько монет, оставленных на всякий случай. В камеру, пожалуйста, в камеру! Или ногти! У меня ведь ничего нет при себе! — Ну, будет тебе наука, что ж. Я пытался сопротивляться. Лягался, извивался, делал все, что мог, но втроём они меня легко держали, здоровенные же. Прижали мою руку к какому-то ящику, и тяжёлый палаш без усилия, без хруста отсек кисть. В голове помутилось от боли, но я хорошо запомнил, как они смеялись над моими криками. Очнувшись, я некоторое время тупо смотрел на голубое небо. Странно, а где звёзды? Почему так светло? Попытавшись утереть лицо, я только наткнулся запястьем на щеку и вскрикнул от резкой боли. Что это за обрубок? Где моя правая... А, вот она. Валяется рядом в лужице крови, давно впитавшейся в сухую грязь. Пытаясь осознать, я все же потёр лицо — левой. Вообще-то, я левша, так что они не угадали. Но своего добились, воровать я больше не смогу. Так странно. Разве я мало даров подносил Лаверне? Всегда левой рукой, да и вообще все делал левой, думал, она благоволит ко мне. Нет, не стоит винить богиню. Она покровительница воров, а не тупиц. Я думал о посторонних вещах, пока шел привычным маршрутом, вот и не заметил даже, как практически на головы страже свалился. Идиот. Вот и расплата. Теперь только в петлю. Сбережения-то есть, пару лет можно было бы прожить, а если коллекцию распродать, то и десяток. Но зачем? Это не жизнь будет, а существование. Впрочем, надо поменьше себя жалеть. Встать, потихоньку добраться до дома. В этом проулке по вечерам доставка тканей, нужно будет уйти к этому времени. А который час? Солнца в просвет между крышами не видно, да и днём я не очень хорошо ориентируюсь. С трудом поднявшись на ноги, я придержался за стену. Кружилась голова. Бросив взгляд на несчастную, мертвую серо-синюю кисть, я просто отпихнул ее ногой за ящик, чтобы не валялась на видном месте. Больше она ни на что не годится. Путь домой я плохо запомнил, хотя там было уже недалеко. Видеть меня было, по идее, некому. Хотя бы вспомнил о ловушке, но не удержал равновесие, переступая ее, и десяток ступеней катился кубарем, затормозив только о дверь. Яков должен быть дома, но после такого удара и я бы затаился, не пошёл бы проверять. Лёжа на ступеньках с болящими ребрами, гудящей головой и дико разрывающейся от боли рукой, я закрыл глаза. Умереть бы. Прямо сейчас. Например, от стыда. Сколько раз ругал ученика за витание в облаках, а сам что? Зато это будет самый лучший урок, он наглядно увидит, почему я запрещал думать о чем попало. Пить хотелось до невозможности. — Яков, — позвал я. Получилось хрипло и слишком тихо, я попытался постучать, он ведь явно встал и прислушивается. Если он там, — Яков! Дверь открылась, и моя голова, которая на нее, как оказалось, опиралась, приложилась о доски пола. Тихо ругнувшись, парень без лишних вопросов затащил меня внутрь и закрыл дверь. Наконец-то, я оказался в привычном полумраке, ненавижу дневной свет. Не было нужды спрашивать, что случилось. И так понятно. Поэтому он снял с меня грязные вещи, промыл и перевязал рану, напоил и уложил под одеяло. И я был благодарен за тишину даже больше, чем за помощь. Просыпаться было тяжело. И холодно. Я попробовал сглотнуть, но во рту было так сухо, что, по ощущениям, язык распух. Сколько я умудрился проспать? Без окон и не понять. Дверь открылась, вошёл Яков с целым мешком на плече. Таскаться с таким по крышам — глупость несусветная. — О, — немногословно поприветствовал меня он, улыбаясь уголком губ, — как ты? — Дай пить, — попросил я, а вышел только какой-то невразумительный хрип. Но он понял, поднес мне воды, протер влажной тканью лицо. Предложил и поужинать. Аппетита не было, но живот при виде целой миски моего любимого мясного рагу громко взбунтовался. Он ходил к Марии? Это блюдо из ее ресторана. И булочки со злаками тоже. О, и это вино. — Я зашёл к Марии за едой, — сообщил Яков, подтверждая мои мысли, — сказал, что ты приболел немного, — выдавив усмешку, я нервно сжал в кулаке мягкую булочку. Семечки впились в ладонь, и стало немного проще. Да, определенно, я слегка нездоров, — ещё был в аптеке, взял мази и бинты. Посоветовали давать тебе вино и мясо, чтобы восстановить кровь. Такой уже взрослый. Сделал все необходимое, все принес, готовит повязку для меня и между делом рассказывает, где был. Наверное, он во мне разочаровался. Я не раз говорил ему, что я, мать его, лучший вор в этом сраном городе. Так и было. Но я попался, и ещё хорошо, что он не знает, насколько глупо, нелепо, бездарно и совершенно по-идиотски я попался. Даже новичок так не сделал бы. Позорище. Неохотно жуя, я и вкуса-то не чувствовал. Что теперь делать? Я мог бы быть оценщиком или даже скупщиком, но мысль стать одним из этих мерзких торгашей вызывала тошноту. Вся моя жизнь состояла из воровства, я жил и дышал этим. А теперь? Что мне теперь делать? Ещё и с этим уродством, кричащим, что я был вором и попался. Даже маленькие дети знают, за что отрубают руки. И стража знает, что для хорошего вора это наказание куда хуже, чем отсечение головы. Яков наложил мне повязку с ужасно вонючей мазью, плотно замотал тканью. Так странно было смотреть на этот нелепый обрубок. А ведь у меня были красивые длинные пальцы, как и подобает вору. Не сравнятся, конечно, с пальцами ученика, у него они какие-то неестественно длинные, но гибкие и чуткие. Какими были и мои. У меня почему-то зачесался палец. Большой палец на правой руке. Я запаниковал, потому что и представления не имел, что делать. Его же нет! Как и остальных пальцев! — У меня чешется палец, — пробормотал я, нерешительно встряхнул рукой. Яков приподнял брови, — правый. Может, мое тело просто ещё не привыкло, что его части уже нет? — Или ты чувствуешь, как где-то там крысы едят твой палец, — безмятежно пожал плечами этот... Этот... — ну что? — Ничего, Яков, — вздохнул я, прикрывая лицо ладонью, — ничего. Засранец захихикал, отобрал у меня остатки еды и уложил на подушку, вручил бокал вина. Я украл эти тонкие бокалы для красного вина с ножками, имитирующими хрусталь, с торгового корабля, который пришвартовался в порту всего на сутки для выгрузки других товаров. Это был практически высший пилотаж, потому что там была многочисленная команда, все бегали туда-сюда. Но я украл. Десяток продал, а два оставил себе. Люблю красивую посуду. Вздохнув, я махнул весь бокал залпом. И боль притупит немного, и заснуть поможет. Я не знал, что теперь делать. Не мог придумать, как быть, чем заниматься. Варианты были, но меня они совершенно не привлекали. Благо, я почти все время спал и не мог заниматься самобичеванием. А когда мог — делал это без жалости. Яков не приставал с разговорами, молча помогал мне, делал перевязки, приносил еду. И смотрел на меня с такой жалостью, что хотелось хорошенько ему врезать. Жалел бы по-настоящему — придушил бы во сне подушкой, чтобы не было этих дурацких душевных терзаний. Ученик ушел вечером за едой и мазями, а я решил, что умру, если не взгляну ещё раз на звёзды. Взял бутылку вина, с огромным трудом влез на крышу, стараясь не удариться обрубком. Местами она провалена, но есть устойчивое местечко, где я частенько лежал летом, обдумывая дела и разглядывая небо. Сейчас лежать было холодно, но вино быстро помогло мне согреться. Теперь я калека. Теперь мне нечем заняться. Теперь мне ни одна женщина, кстати, не даст. Проститутка даст, но за двойную плату. Нет места для калек в этом мире. Особенно для тех, кого клеймили — вор. Я всегда гордился своим ремеслом, даже искусством, и мне не претит то, что меня клеймили, как вора. Но претит, даже бесит то, что это означает такой глупый промах. Ох, так злит. Пара секунд, один взгляд — и я бы не прыгнул. Задержался бы где-нибудь на минуту — и они бы уже ушли к моему приходу. Такое маленькое действие — и необратимые последствия, ужасные, унизительные, испоганившие мне всю оставшуюся жизнь, а ведь я ещё и не стар. Если я сейчас два раза повернусь вправо, могу свалиться с высоты примерно второго этажа. Но даже от падения плашмя с такой высоты вряд ли получится умереть. А хочется. Просто чтобы разом решить проблемы. Чтобы не искать мучительно решения и не корить себя бесконечно за невнимательность. Яков заглянул проверить, не тут ли я. Попросил долго не лежать и ушел. Да, я тут. Пока что. Может быть, найти доктора? Он ампутирует мне руку повыше, скажем, по локоть, чтобы это выглядело похоже на травму. Тогда можно будет уехать куда-нибудь, никто не будет меня знать, не поймет, что я — глупый попавшийся вор. Можно будет попробовать начать все заново. Но что начинать? Я лучше всего умею воровать. С одной рукой особо ничего не поделать. Даже женщину не найти. Я вдруг остро осознал, что меня больше никто никогда не полюбит. И даже за деньги будут делать это без энтузиазма. Почему-то от этого стало грустнее всего. Или дело в вине? Но, конечно, не вино виновато в том, что я теперь ничтожество. Без призвания, без дохода, остаётся только перебирать коллекцию да приставать к Якову с рассказами о том, каким я был хорошим вором. Вздохнув, я сполз с крыши, дважды чуть не свалившись. Постоял немного, глядя на реку. Этот квартал опустел, потому что река подмыла берег, когда-то довольно престижное местечко за пару лет превратилось в заброшенное. Дома потихоньку падают в воду, и этот дом тоже скоро туда отправится. Мы планировали остаться тут на пару лет, что-то задержались. Надо будет искать ещё логово, потихоньку переезжать. Или Яков может переезжать в свое, а я останусь тут. Пусть забирает мою коллекцию, продаст, что не нравится. Оставлю себе только альбом с газетными вырезками. Мои проделки часто оказывались на первых полосах, и я тешил свое эго, собирая эти заметки. Теперь только они и остались. Размахнувшись, я бросил пустую бутылку в темную, блестящую реку. Мерзкий город, грязная река и мелкое, вечно воняющее от стоков и гниющих водорослей море. Может, вернуться на родину? Меня увезли оттуда ещё маленьким, я почти не помню родной город и язык. Но с чего я взял, что там будет лучше? Мне так хотелось тепла. Может быть, ласки. Напиться. Я понимал, что это слабость, что просто жалею себя, чего делать не должен, но поделать ничего не мог. О каком тепле может идти речь в этом сыром подвале? — Все нормально? — заботливо спросил ученик, помог мне сесть на край кровати. — Как себя чувствуешь? Может быть... Может... Нет, это гадко. Подло. Я не могу заставлять его жалеть меня. — Дерьмово, — прошептал я, привалившись к его плечу. Я чувствовал себя никчемным, безвольным слабаком, но Яков сидел рядом и жалел меня, я чувствовал. Так горько, что я вызываю лишь проклятую жалость. Но он любит меня. Правда? Влюблен в меня? До сих пор? Даже в такого? Мне так хотелось эгоистично воспользоваться чувствами юнца, что становилось противно от самого себя. — Когда мужчины трахаются, есть разница, кто кого? — спросил я, не открывая глаз. Он даже вздрогнул, явно не ожидал такого вопроса. И я от себя тоже не ожидал, вообще-то. — Да, есть, — смущённо буркнул парень, отворачиваясь. Я не буду трахать его. Это жестоко, потому что он ведь меня любит. И я не знаю, как нужно это делать. Пусть он меня. Уверен, он будет со мной ласков. Мне так хочется тепла, хоть от кого-нибудь. — Хочешь меня? — я немного отстранился, заглядывая ему в лицо. — Ты просто пьян, — у него горели даже уши, — пожалеешь потом, не надо. — Нет, — взяв его за руку, я отчаянно хотел, чтобы он мне отказал. Сказал, что я сошел с ума, что я подлец, отшил меня и обругал, как я поступил с ним тогда. Это было бы честно. Но я знаю, что он слишком мягкий для такой мести, — я не пьян. Яков повернулся ко мне. Красный от смущения, с блестящими глазами. Красивый парень. Сдался ему я? Глупый калека. Но он наклонился, медленно, будто боясь удара, и поцеловал меня. У него мягкие губы, как я и запомнил. И целуется уверенно, умело, с жаром. Он вдруг встал, отошёл к шкафу. Устыдившись, я откинулся на спину, прикрыл лицо ладонью. Не успел начать думать, что он меня не захочет — а Яков уже вернулся. Склонился надо мной, снова целуя, полез тёплыми большими ладонями под рубаху. Понимая, что мне сейчас, вроде как, исполнять роль женщины, я приобнял его за шею, убирая обрубок подальше, чтобы не мешался и не попадался на глаза. — Я не особо в этом хорош, — пробормотал ученик, раздевая меня, — в начале будет не очень приятно. Я только пожал плечами. Если мужчины это делают — значит, от этого можно кончить. А остальное не так уж важно. Он с такой нежностью гладил мое тело, что создавалось стойкое впечатление — дорвался. И целовал даже, хотя я бы в жизни такую волосатую женщину целовать не стал. Но отведённую мне роль приходилось исполнять, я обнял его ногами, послушно подставлялся, так же послушно перевернулся на живот, приподнялся на коленях. Смущали такие выверты невероятно, но раком так раком, что поделать. Ощутив, куда полезли его пальцы, я закусил край одеяла. Мерзость все же, как я и говорил ранее. И даже представить не могу, как, во-первых, это может стать приятным после начала, во-вторых, каким образом у меня в заднице должен поместиться член. — Я точно это переживу? — уточнил я через плечо. — Точно, — несколько нервно, а потому подозрительно пообещал Яков. И за ягодицу меня укусил, бессовестный. Я едва не подпрыгнул, когда остро кольнуло непонятным удовольствием. Вот уж никак не ожидал его... Э-э-э... Оттуда. Но ладно, значит, все в порядке, так и должно быть. Жмурясь, я старался не думать. Ни о том, что происходит у меня за спиной, ни о том, почему я сам на это напросился. Просто пытался наслаждаться моментом, потому что это действительно оказалось довольно приятно. И даже член, что удивительно, в меня вошёл, не очень-то безболезненно, но, вроде бы, без повреждений. — Не больно? — тихо и до неузнаваемости хрипло спросил Яков, целуя меня в плечо. Я помотал головой и уткнулся лицом в локоть. Он правда трахал меня. Неторопливо, размашисто, тяжело дышал и поглаживал по бокам. И мне нравилось. Более того, у меня встал, и юный ученик не обошел это вниманием. Но я так устал, что, кончая, едва не потерял сознание. — В чем я весь? — недовольно проворчал я, чувствуя влажность и какую-то скользкость на боках и ногах. — Персиковое масло, — вполне бодро ответил Яков, обтирая меня какой-то тканью, — без него никак. И откуда он все это узнал? И почему тогда, если это возможно и приятно, этого никто не делает? Мой наставник был едва ли не главным бабником столицы, многому меня научил в обращении с женщинами, но ни разу не упоминал о возможности переспать с мужчиной. Пришлось немного полежать, отдышаться. Он помог мне одеться, принес воды, уложил под одеяло. И лег рядом, беспечно закинув руку за голову, улыбался ещё так довольно, что мне снова стало стыдно. Я отвернулся от него. Только пьяным мне могло прийти в голову воспользоваться нежными чувствами мальчишки. Какой же, всё-таки, идиот. — Прости, — пробормотал я, прикрывая лицо ладонью, — я... — Использовал меня, я знаю, — легко продолжил Яков, я только зубы стиснул. Он прижался ко мне поближе, обнял и засопел в затылок, — извинений мне мало, Макс, — как-то жутковато и вкрадчиво сообщил он, — я хочу это, — его большая ладонь уже знакомым жестом легла мне на грудь, — и получу, теперь точно знаю. Сглотнув, я закрыл глаза. Ну и во что я опять ввязался? Теперь буду бояться своего же ученика?