Главный экспонат

Яков вернулся очень уставшим, разделся и сразу влез ко мне под одеяло. Холодный весь, замёрз, так что я с огромным трудом убедил себя не отпихивать его подальше, а потерпеть, чтобы быстрее согрелся. Зачем так много сейчас работать? За кражу из дворца ему заплатили больше, чем мы вместе за прошлый год украли, мог бы пока что поработать ради удовольствия. Но нет, каждую ночь упорно мотается по городу, видимо, решил, что теперь ему надо воровать за двоих. — Не загоняй себя, отдыхать тоже надо, — напомнил я, пока он возился и ерзал, укладываясь поудобнее. В целом, я к этому уже привык. К тому, что мы спим вместе, он все время лезет обниматься. Так даже спокойнее спится почему-то, не снятся всякие гадости. Правда, если ему что-нибудь этакое приснится, он не преминет посреди дня меня разбудить, бессовестный мальчишка, и наброситься с поцелуями. Хотя и это мне вполне привычным стало, даже нравится, он отлично целуется. И любовник, что удивительно, терпеливый и методичный, уж зная, какая у него горячая голова, я бы предположил, что таким же импульсивным он будет во всем. — Слушай, а почему я трахаю тебя? — вдруг спросил Яков. Я успел снова задремать, размышляя, и потому не понял, о чем он. — Просто я думал, будет наоборот. Вопрос, конечно, интересный. Я уже с трудом могу вспомнить, почему именно так и решил, все же, был слегка пьян. Но не то чтобы меня все это не устраивает. — Это показалось мне более честным, — зевнув, я осторожно потёр через повязку зудящее место на заживающем потихоньку обрубке. — А хочешь? — игриво замурлыкал он, поглаживая меня по животу. — Хочешь меня? Я всегда это так и представлял, если честно, что ты возьмёшь меня. Представлял он, похабщик малолетний… — Я ещё не совсем это все осознал, дай мне время, — пробормотал я. И сам не знаю, почему. Просто… Это ведь Яков. Дитё несмышленое ещё совсем, куда уж мне трахнуть его, рука не поднимется. Да и не только она, — поначалу я не спорил, боялся, что у меня вообще не получится. Я уже не так уж и молод, конечно, в двадцать три я был куда живее, чем в нынешние тридцать три, но... Тут уж дело не в здоровье. Не знаю, не уверен, что выйдет что-то путное, а позориться перед учеником и расстраивать его меньше всего хочется. Тем более, мне и так нравится. — Ты… Ты не хочешь меня? — с недоверием прошептал Яков, таращась на меня с почти суеверным ужасом. — Но почему тогда… Почему позволяешь мне? — Ну, я... — не получилось сразу сообразить, что ответить. Почему не отшиваю? Почему не могу сказать, что не так уж и не хочу? — Подумать только! — мгновенно разозлился он, треснул кулаком по простыне. — Просто потакал мне? Из жалости? Ох, мать твою! Рывком отвернувшись, он замотался в одеяло, содрав его с меня, и затих, гневно сопя. Ну вот и что это такое? Что за детские истерики? Мы же взрослые люди, в самом деле. Сам же говорил, что иногда спал с женщинами из интереса или ради успокоения, чего психовать и делать вид, что трахаться можно только по большой и чистой любви? — Чего ты начинаешь, — вздохнул я, поежился, потому что, все же, очень даже холодно в нашем подвале, — как дитя малое. Если бы я тебя совершенно не хотел, ты бы заметил, да и не позволял бы я тебе все твои пошлые страстишки, — молчал и пыхтел. Что за человек... — успокойся и верни мне одеяло, ну. Вернул, но так и не перестал дуться. Странный такой, то шутил, что плевать ему на мои чувства, будет пользоваться, как захочет, то теперь страдает, что я... Ой, хватит с меня, ещё потом и извиняться будет, когда остынет, идиот малолетний. Вечером мы отправились ужинать к Марии. Вернее, я его потащил, чтобы не умчался скакать по крышам. Устанет, захочет спать — и напорется на неприятности. Прямо как его наставник. Руку я прятал. Или в карман, или под стол, ничего не мог с собой поделать. Не хотелось видеть жалость или презрение. Тем более что вокруг меня старательно увивались милые дамы, намекая, что давненько я с ними не уединялся. Я улыбался и отшучивался. Может быть, не столько из-за увечья, сколько из-за Якова. Уже сколько раз пытался заставить себя думать, что он большой мальчик и не хозяин мне, но нет, не могу. Это же разобьёт ему сердце — снова. Только в этот раз будет куда больнее. Я не могу с ним так поступить, не могу и все. Пусть сам придумывает причины, какие захочет. Видимо, он придумал то, что показалось ему самым логичным — ревновать. На данный момент — без повода. Но когда одна из девушек невзначай положила изящную красивую ладошку мне на грудь, у него аж глаза потемнели. Опасаясь вспышки, я вежливо выпроводил дамочек, намекая, что мы очень голодны и хотели обсудить важные дела. Но поздно, Яков уже взбесился. Алчный собственник, как и подобает вору, но мне не очень-то нравится быть экспонатом его коллекции. Вероятно, по частям, учитывая, что чаще всего он норовит пристроить свои лапы либо у меня на заднице, либо на груди, чтобы слушать сердце. После ужина мне захотелось спать. Я всё ещё слишком много спал, хотя заживала рука хорошо, довольно быстро перестала кровоточить. Для нас нашлась комната, и мне очень хотелось, чтобы кто-нибудь, вроде верного ученика, отнес меня туда. Но пришлось самому ползти по лестнице. — Прости меня, — выдал Яков, не успев даже дверь за нами закрыть, — я вчера... Слишком категорично себя вел. — Есть такое, — кивнул я, вынимая руку из кармана и осторожно снимая куртку, — но я не удивлен, чтобы ты знал. Он обхватил мое лицо ладонями и поцеловал меня. Да так нежно, умоляюще практически, будто выпрашивал прощение без слов. Можно подумать, когда-то такое было, чтобы я не повелся на щенячьи глазки и не простил его за что-то. А тут и прощать не за что, влюбленных и не такие бесы посещают. Убедившись, что я не злюсь, он пихнул меня на кровать, расстегнул рубашку и приник к груди. Расцеловал, беспощадно кусаясь и оставляя засосы, видимо, метил для самого себя любимое место, которое посмела трогать другая. Я не возражал — вполне приятно, так ещё и забавно. Напоминает щенка, который возится с косточкой. Впрочем, оказалось, что извинения продолжаются. Он сполз ниже, потерся щекой о мое бедро, раздумывая. Глянул на меня, а я только брови приподнял, улыбаясь. Яков уже пару раз порывался мне отсосать, но смелости, видимо, не хватало. А в этот раз все же решился. Получалось у него, откровенно говоря, не очень, но, что удивительно, член во рту ему очень даже шел. Или, скорее, неуверенность, от которой я уже успел отвыкнуть, даже робость некоторая. Как раньше, когда он только учился всему, все время бросал на меня взгляды, пытаясь по выражению лица понять, доволен ли я, правильно ли он все делает. И я был рад увидеть того Якова, юного, послушного, чудесного парня, а не нахальное самоуверенное чудовище выше меня на полголовы, которое из него выросло. Только из его кармана появилась склянка с клятым персиковым маслом, в дверь вежливо постучали, служанка сообщила, что меня хотела видеть мадам. — Буду через пару минут! — отозвался я, изобличающе хрипло. Яков заворчал, но масло послушно убрал подальше, занялся делом более активно. Я откинул голову и прикрыл глаза, пытаясь наслаждаться и не думать о его зубах. Надо заменить это несчастное масло на другое. Меня раздражает пусть слабый, но все же персиковый запашок, который потом от меня ещё долго исходит, а то Яков масла не жалеет, и сам весь измазывается, и меня руками по уши пачкает в нем. Что-нибудь надо более нейтральное, или хотя бы более мужественное, а то благоухаю, как девочки Марии. Я расслабился, почти растекся по постели, прочувствовав момент, и едва не подпрыгнул от болезненного укуса. После него уже было не до наслаждений, я решительно отстранил бормочущего извинения ученика и застегнул всю одежду. А то начнет стараться от чувства вины и вообще откусит. Куртку я натягивать не стал, просто повесил ее на руку, чтобы спрятать обрубок. Похожий на нашкодившего котенка Яков потащился со мной к Марии, недовольно хмурясь. Уж как-нибудь в другой раз попрактикуется, а мне надо будет перед этим выпить, чтобы расслабиться и не ожидать подвоха. Будет очень даже хорошо, если он научится делать минет, я это люблю. Уж не знаю, о чем мадам хотела со мной поговорить, но она явно передумала. Решительно подошла, постукивая каблучками, и расстегнула пару пуговиц на моей рубашке, я даже не ожидал. — Якоб, ты что, животное? — возмутилась она, шлепнув его веером по лбу. — Почему Макс похож на жертву изнасилования? Я пробормотал, что ничего такого, пытаясь одной рукой застегнуться и спрятать старые и новые засосы. Изумление на лице Якова сменилось хитрой ухмылкой. Этот поганец демонстративно обнял меня со спины, не слушая мое шипение, и крепко тяпнул за плечо. Но явно не ожидал, что я успею его схватить за волосы. — Сколько раз говорить сильно не кусаться! — строго напомнил я, хорошенько потянув. — Не собака же, в самом деле! Вместо стенаний или фырканья он только прижался щекой к укушенному месту и прикрыл глаза, обнимая меня ещё плотнее. Понимая, что вырываться бессмысленно, потому что это ведь Мария, она в курсе наших нездоровых взаимоотношений, я только хмыкнул и пихнул его локтем. — Не позволяй ему делать то, что тебе не нравится, — хмуро потребовала Мария, скрестив руки на груди, — даже если тебе жалко его осаживать, потому что он дорвался, это может плохо кончиться. — Все в порядке, он выпендривается, — заверил я, Яков у меня на плече недовольно заворчал, — ты что-то хотела? — Да, меня спрашивали, не могу ли я посоветовать исполнителя для кражи, — вздохнув, она села за стол, — но это должно произойти днём, поэтому я сказала, что вы откажетесь. — Ну... — задумчиво начал мой ученик и тут же получил по дурной голове. — Днём нет, — спокойно кивнул я. Она правильно сказала, воры не работают днём. Негде прятаться, больше народу, сложно добираться до места — слишком много неоправданного риска. Яков попытался спорить, но я стоял на своем: — Днём ты никуда не пойдешь, ни за что. Это до невозможности глупо, ты меня понял? Вроде бы, понял. А если действительно пойдет — никакого ему моего сердца. Если убьют — вообще домой может не приходить! Придется контролировать, чтобы не сбежал. Ещё одна головная боль мне в копилку, ох, Лаверна, дай ему мозгов побольше...