Здесь смерть охотно помогает жизни

Этот день мы запомнили на долго. Тем прохладным майским утром на работу опаздывала не только я. Коллега позвонил мне, когда я ещё даже не попрощалась с одеялом и сообщил, что придет во второй половине дня. – У меня дома труба лопнула ночью. Затопило. А до шефа не дозвонюсь. Если что, подстрахуешь? Аварийку жду. – Если это не завуалированная отмазка - то, конечно, подстрахую... Как и полагается, я опоздала. По коридору взад- вперёд ходил заведующий. Он прятал руки в карманах халата и напевал себе под нос какуе-то песню. Не знающий человек принял бы эти действия за мыслительный процесс, в который погрузился врач. Но люди, работающие в морге точно знали: после такого хождения следует гневная, с истеричными нотками, тирада. Что собственно, и произошло. – Ни одного врача нет на рабочем месте! – А вы? – Я заведующий! – Но все же врач. Вы были один ровно полчаса и пришла я. Теперь нас двое. Можно работать. – Где Валентин? – У него дома ЧП. Разорвало трубу, затопило комнаты. Обещал приехать во второй половине дня. Кстати, он вам не смог дозвониться. Заведующий тяжело выдохнул: – Я всегда выключаю телефон с утра. – Зачем? Это неудобно! Вдруг кто-то будет опаздывать и не сможет вас набрать? – Ага, я заметил как ты звонишь каждое утро. После этого заведующий положил на стол отчёт вскрытия и ушёл. Изучив его, я отправилась в секционный зал. На столе лежал обтянутый кожей скелет. Кахексия – крайняя степень истощения - у онкобольных встречается довольно часто. Неоперабельный рак желудка. Здоровый мужчина - превратился в скелет. Последние недели его жизни были похожи на настоящий ад. Мучительные боли, полное истощение. Нижняя губа была вся искусана остатками зубов, а на руках виднелись следы попыток прекратить мучения. Как позже расскажут родственники - он пытался вскрыть себе вены. Но ослабевшие пальцы не смогли удержать обычный кухонный нож, который по неосторожности оставили возле кровати больного. Он не боялся смерти. Он её ждал. Они кинулись, когда было слишком поздно. Вместо желудка была гигантская опухоль. Образование напоминало цветную капусту, грязно-белого цвета. Метастазы дошли до печени. Его вновь госпитализировали за 2 дня до смерти. Ему было всего 35. После вскрытия, я выписала справку о смерти и села заполнять протокол. Именно в этот момент в ординаторскую вошла женщина. Сквозь копну чёрных волос пробивались седые пряди. Траурный платок лежал на плечах. Под глазами виднелись мешки, а лицо было болезненно серого оттенка. – Мне сказали, что можно поговорить о Прикненко – Да, конечно. Проходите. Женщина шатаясь подошла к столу. Я уже хотела было спросить, что именно её интересует, однако она заговорила сама. – Он умер. Понимаете? Моя мальчик умер... Он так ждал этого. Он так просил. Мой родной. Когда он понял, что уходит, его лицо озарила улыбка. Он так ждал... Она говорила монотонно, словно впав в транс. По её щекам ручьём текли слёзы, но женщина продолжала говорить. – Он так просил прекратить все это. Он кричал от боли. А потом, когда силы покинули его тело, он мог только жалобно мычать. А я по ночам забивалась под одеяло и слушала эти стоны. Я хотела спрятаться от них. Вы понимаете? – Понимаю, - ответила я. Одно слово и цепь замкнулась. Женщина, с воплем "вы ничего не понимаете!", вскочила со стула и стала метаться по комнате. – Он умер!!! Понимаете??? Умер! Он кричал, что больше не может! Он просил подвести к окну! Я же хотела! Я предлагала!! Я просила забрать меня вместо него! За что?! За что? Женщина рухнула на пол и забилась в истерике. Неверное, логичнее было бы выйти и вызвать скорую помощь. Однако, я опустилась на колени перед несчастной матерью. Я попыталась обнять её. Молча. Просто обнять. Чтобы она поняла, что не одна в этом мире. И она обняла в ответ. И закричала. Страшно. Душераздирающе. Кричала долго, словно раненый охотником зверь. Как человек, который лешился всего. А потом вой стал затихать. Её всё ещё трясло, но истерика прекратилась. Я помогла ей встать с пола. Она ещё раз обняла меня и вышла из кабинета. А я стояла посреди ординаторской, в местами мокрой от слёз рубашке. – Да она сумасшедшая! Больная! - с этими словами в комнату влетел лаборант. – Мы за вас переживали. Почему вы не выгнали её? Почему не выгнала? Потому, что ей нужно было с кем-то поделиться горем. Чтобы кто-то узнал о том, как ей плохо. У нас система хреновая. У нас не принято нанимать психологов. Не принято отправлять больных и их родственников к специалистам. Зачем? Ведь это такая ерунда! Подумаешь, жизнь делится на до и "а сколько мне осталось? А будет ли мне так же больно? А как вести себя с умирающими?". Ведь после диагноза, люди хоронят себя. Моментально. И никто с ними не работает. Никто не хочет помочь им психологически вернуться у жизни. Встать на путь борьбы. Даже одна беседа со специалистом может помочь изменить ситуацию. Тут должна быть командная работа. Врача и психолога. Но "бюджет, финансирование"... Именно благодаря им, люди и дальше будут орать от ужаса от потери в морге. Я не нагнетаю. А рассказываю о суровой правде жизни.