Мальчишка с весной в глазах

Юнги не понимает, как это получается так, что Чимин становится частым гостем в его доме. Младший бывает в его комнате с такой же частотой, как и сам Юнги. Чимин приходит изначально, чтобы репетировать. Юнги слушает его голос и, основываясь на его диапазоне, зачем-то пишет песню. Они бы могли выбрать из уже готового, что мир успел за столетия создать, но Юнги случайно предложил свою помощь, а Чимин радостно согласился. Он попросил что-нибудь красивое, про любовь. А Юнги и не знает ничего про любовь, кроме разве что вот этих больших глаз, каждый раз смотрящих прямо и уверенно. А у Юнги сил нет поднять взгляд и посмотреть в ответ. Боится. Чимин же улыбается постоянно, ножки свешивает с его постели, качает ими в воздухе и вечно просит внимания. Юнги сидит перед пианино и просит того угомониться, спеть ему уже что-нибудь, потренировать вокал. И Чимин поёт. Его голос едва ли можно назвать посредственным. Юнги дрожит каждый раз, когда тот начинает петь. Когда тянет первое слово сладко-сладко. Это больше похоже на мурчание довольной кошки, изящной, грациозной и обязательно трёхцветной. Таким Юнги видит Чимина. Милым котиком, которому всё-всё интересно, который старается зацепить Юнги, вырвать с губ того смешок или недолгий взгляд в свою сторону. Но Мин непрошибаем. Смотрит на свои пальцы на клавишах и пишет музыку, пока Чимин на его кровати лежит и балаболит о чём-то. Юнги уверен, говорит он с ним, хотя и знает, что Юнги сосредоточен на работе над музыкой. Юнги пишет несколько нот в тетрадь, после ставит её на подставку и, тихо выдохнув, пробует сыграть то, что написалось за все эти дни. Чимин замолкает сразу, смотрит наверняка так внимательно, будто и правда видит что-то более чёткое, чем просто размытые пятна. Юнги играет, выжимает нужные клавиши, пока в голове рождается текст. Он тихо мурлычет его себе под нос, неразборчиво, почти беззвучно. Но Чимин улавливает и мурашками покрывается от восторга. Когда музыка стихает, Юнги довольно хмыкает. Недурно получилось. — Вау, хён, — зовёт Чимин. — Ты уже, небось, и текст придумал. Придумал. Но лучше бы не. Так проходит три недели постоянных, практически ежедневных встреч. По вечерам за Чимином приезжает мама, благодарит семью Мин за гостеприимство и жарко извиняется, если её сын слишком навязчивый. И на десятое такое извинение Юнги выпаливает, что её сын, вообще-то, чудесный ангел. Что он совсем не мешает, даже наоборот, создаёт уютную атмосферу в доме. Чимин краснеет щеками и отворачивается, а мама его хохочет, благодаря Юнги за эти слова. — Хён, когда ты мне уже дашь учить текст песни? — До конкурса остаётся каких-то полторы недели, а Чимин ещё даже отрабатывать не начал. Пак лежит на животе и ногами, согнутыми в коленях, качает в воздухе. Юнги смотрит в тетрадь с написанным текстом и понимает: нельзя ни в коем случае отдавать её Чимину. Поймёт всё сразу. Он ведь написал его, когда младший засопел однажды. Устал в школе и задремал прямо на кровати старшего. Юнги тогда сел возле него, и, пробежавшись глазами по ещё как будто бы детскому личику, хотя Чимину все пятнадцать, изучил его ещё раз. Спавшие очки осторожно убрал на столик, чтобы не сломать. А затем коснулся невесомо закрытых век Чимина. Те чуть подрагивают, ресницы трепещут легко, но Юнги ведёт пальцем в сторону, оглаживая закрытое веко. Смотреть на Чимина с закрытыми глазами проще. На такое Юнги вполне способен, такое он себе может позволить. Он смотрит на него и пишет-пишет-пишет. Мысли так и рвутся наружу, материализуясь в слова. В слова-признания. Иначе никак это и не назовёшь. — Хён, ты чего завис? Когда будет мой обещанный текст? — капризничает Чимин и губы дует свои пухлые, оттого так сильно хочется чмокнуть его прямо так, прямо с таким выражением лица дурацким, искажённым обиженной гримасой. — Чимин-и, — начинает Юнги, поворачиваясь к нему лицом, — я спою тебе. Но, а ты сам скажешь, хочешь ли исполнять эту песню перед целым залом людей. Поймут ли они её так же, как понимаем её мы с тобой. — Хорошо, — радостно и нетерпеливо выдыхает Чимин, усаживаясь поудобнее и готовясь слушать. Юнги не так хорошо поёт, как Чимин. В музыкальной школе его учили, но это не было его основным направлением. Брать такие высокие ноты, как умеет Чимин, он не может, поэтому ему нужно просто лишь показать примерное видение текста вкупе с музыкой, также написанной им самим. И Юнги поёт. О том, как тяжело бывает посмотреть правде в глаза. Как нелегко принять себя и такое яркое чувство внутри, которого до этой встречи никогда не было. Как же тяжело наблюдать за переливанием веснушек на мягком лице в свете закатного солнца, попадающего в окно, и знать, что не можешь их коснуться. Как до скрипящей боли обидно, что не можешь взять руку любимого человека в свою и сжать трепетно, ощущая всей грудью ласкающее чувство. Поёт о том, что такие глаза, говоря со всей искренностью, видит впервые. Такие живые. И о том, как боится, что, взглянув в них ещё раз, до конца познав прелесть этого желания, не сможет оторваться, что утонет в них безвозвратно. Что влюбится. Потому что пройти мимо этих глаз, не захотев умереть ради них, невозможно. Юнги дрожит, понимая, что песня кончается. Его руки вздрагивают и он немного сбивается в конце, не дожимая нужный звук до конца. А Чимин оказывается сзади, совсем близко. Обнимает за плечи, льнёт к спине и плачет тихо. Юнги чувствует, как подымаются волосы его на голове от стыда, прямо как у героев в мультиках Миядзаки. Он никогда бы не подумал, что так бывает в жизни. Чимин плачет всё громче, хлюпает носом, захлёбывается. И Юнги не выдерживает этого, медленно разворачивается. Пак отстраняется, руки куда деть не знает, пальцами сжимает фантомные плечи и голову опускает низко. — Ну что ты? — спрашивает Юнги и всё-таки робко тянется рукой к пухлой мокрой щеке, оправдывая себя тем, что нужно слёзы стереть. — Хён, песня же про любовь? — спрашивает Чимин, замечая руку парня и сам ластится к ней, прикрывая опухшие от слёз веки. — Про любовь, — отвечает Юнги, растирая неровные дорожки слёз по щекам. — Тогда чего же ты боишься? — он поднимает голову, ловя взгляд Юнги. — А мне можно? Можно влюбиться в тебя? — хрипло просит Юнги, уже сам прекрасно осознавая, что давно по уши в этом нежном мальчишке. — Глупый хён, — стонет забавно Чимин и шлёпает того по плечу, — зачем ты о таком спрашиваешь? Просто делай! — Юнги смеётся, перехватывая его ладошку и смотрит-смотрит в глаза, не в силах оторваться. Тот забавно хлопает ресницами, старательно рассматривая хёна. С близкого расстояния лицо видно лучше, и Чимин также воодушевлённо вздыхает, приближаясь ближе, чтобы рассмотреть изгиб бровей и соскользнуть пальчиком с кончика носа на мягкие губы. — Я никому эту песню не отдам. Она только моя. Давай я лучше спою что-нибудь из Super Junior? — Юнги хохочет только громче, а после притягивает Чимина к себе, жмётся к его груди и жмурится от переполняющего грудь восторга. Ещё чуть-чуть, и искриться начнёт.