Жизнь в формате штрих-кода

«Господи… Почему так темно? … Что-то с глазами? И холодно спине. И что-то колет под лопатку, надо бы повернуться удобнее, чтобы это что-то перестало упираться в спину. И все-таки холодно. Словно опять пришла зима… Зима…» В голове вдруг всплыл Новый год, который они всей своей большой, суматошной, крикливой и шумной семьёй праздновали за городом, на даче. Отцу, как всегда, пришла в голову очередная гениальная идея, причем довольно-таки поздно, когда до боя курантов оставалось каких-то шесть часов. Они тогда лихорадочно и весело стали собираться: отец, мама, Маша, её старшая сестра Лиза с мужем Серёгой и сыном Стёпкой. Отец в радостном оживлении тыкал в кнопки телефона и орал в трубку, чтобы его брат Колян с семейством не смел отлынивать от общесемейного сбора. Брат был таким же суматошным и немедленно организовал свою жену, тетю Раю. Их сын Васька, семнадцатилетний верзила, организаторским действиям отца и дяди не поддался и отправился праздновать к приятелям. Дядя Коля махнул рукой, но огорчался совсем недолго и продолжал руководить сборами за город, шумно восторгаясь в трубку, как же здорово Петруха все это придумал. Мама вытащила коробки с оставшимися старенькими елочными игрушками и засунула в багажник отцовского внедорожника поверх рыбного пирога, кастрюлек с салатами и замотанного в сто одежек зажаренного в духовке гуся. До дачи орали песни, потом выгрузились в огромные сугробы, которые пришлось целый час раскапывать. В процессе раскопок отец в тесном содружестве с дядей Колей периодически разогревались прихваченной водочкой, которую они остужали тут же в сугробе и в конце концов потеряли, засунув, видимо, очень глубоко и позабыв это заветное место. Мама для порядка ворчала на них, перетаскивая продукты по прокопанным в сугробах траншеям. Тетя Рая, усмехаясь, только покачивала головой, хозяйничая в бане, которую тоже надо было срочно раскочегарить. Девчонки, Лиза и Маша, прихватив с собой Стёпку, который радовался, кажется, больше всех, прокопали себе дорожки и добрались до елки, которая росла возле их домика. Туда они перебазировали из машины коробки с игрушками и занялись украшением зеленой красотки, которая, по мнению скептической Маши, и без игрушек была чудо как хороша, засыпанная снегом, и словно сошедшая с какого-нибудь пейзажного полотна русского художника. Стёпка был просто вездесущ: он метался от мамы с тетей к обоим дедам, помогал папе Сереже затопить печь в доме, бегал к бабушке в баню и с воплем вылетел оттуда, ухитрившись вместе со щепочкой затолкать в печь ещё и варежку. Варежка погибла смертью храбрых, а Стёпку утащила к себе другая бабушка и приспособила к украшению стола и вырезыванию забавных фигурок из овощей. Они едва успели прибежать к столу, к искрящемуся в граненых стаканах шампанскому и бенгальским огням, к потрескиванию дров в камине и к кое-как настроенному первому каналу в крошечном телевизоре. Били куранты, орало восторженное «Ура!» их буйное семейство, а Маша смотрела на это все и думала, что никогда не была так счастлива, как сейчас. Что же такое, почему все это вдруг пришло ей в голову? Так больно глазам. И так темно… — Маш, черт побери, Маша…! Боже, откуда здесь…? Нет, этого не может быть! Откуда мог взяться Платон здесь в её снах и воспоминаниях? Вовсе она о нем не думает! И не собирается! Ей только не хватало начать думать о нём! Хуже и выдумать ничего нельзя! Она попробовала сказать все это, но голоса почему-то не было. — Тише, Маша, тише. Ты лежи, все будет хорошо, только не двигайся. Твою мать, как же я не просчитал всю эту хрень! Ты только лежи, ты ведь такая умница, такая смелая, такая сильная. Все будет хорошо, слышь, Маш? Чьи-то руки, горячие и большие, осторожно касались её волос, щек. Она попыталась повернуть голову, но из-за проклятой, сковывающей тело слабости не смогла. И вдруг! Словно вспышкой озарило её притихшую и уснувшую на время память. Дорога. Деревья по обе стороны. Поворот. Огромное черное колесо, вылетающее из-под переднего бампера. «Черт, что такое?! Твою мать! Да куда ж ты!…» Деревья вдруг выскочили прямо на дорогу и, как подломленные, повалились на бок, потом снова выросли и прыгнули в лобовое стекло… Потом — темнота. Она все же разлепила ресницы, что-то липкое мешало моргать, и в невозможной близости она увидела глаза, нет, глазищи, в которых было столько всего намешано — такого, чего здесь и сейчас никак быть не могло. Сила какого-то неожиданного, неуместного чувства, шарахнувшая из этих глаз, здорово её испугала, и она снова прикрыла ресницы и смотрела сквозь них в эти глаза, от которых все её мысли, как вспугнутые зайцы, разбежались в разные стороны и, кажется, попрятались в укромных углах, так что не найти ни одной. А ей так необходимо было подумать и понять, что же произошло и что происходит сейчас. Вдруг она ощутила на своих щеках и на губах что-то более нежное, чем его руки, но такое же горячее. Да он же целует её, осторожно и нежно, как самый трепетный любовник! И ей вдруг стало так жалко себя из-за этого негромкого голоса, который трепетал вокруг неё, который так трогательно говорил ей чудесные и добрые слова, причём самые обыкновенные: что она умница, что она такая красавица невероятная, что она очень и очень храбрая, что она всё преодолеет. От этих слов и от этих прикосновений горячих, обжигающих губ, от больших осторожных рук из глаз вдруг хлынул такой потоп слез, что она едва не захлебнулась от неожиданности. И сразу защипало кожу на щеках, слезы затекли в уши и даже за воротник, а её невидимый жалельщик, кажется, здорово испугался. Тут вдруг в мозг вклинился какой-то шум, кажется, гудело огромное количество машин, какие-то голоса, нарастая, приближались к ней, обступали её. Что-то кольнуло в руку, она снова погрузилась в блаженное небытие.