Жизнь в формате штрих-кода

Крыша слегка покачивалась, бледные звезды над головой постепенно наливались своей самой спелой яркостью. Луна уже осыпала с пухлых щек румяна и, обретя обычную бледность, воцарилась между сияющими шляпками прибитых к темному небосводу серебряных гвоздей. Маше даже казалось, что она слышит тихий плеск волн, такой же, как в здоровенной ракушке из детства, которую они наперебой с Лизой прижимали к уху и слушали, замирая от восторга и волшебства, слабый шум далекого мятежного моря. Серебряные гвозди над её головой, утомившись стоять на одном месте, пустились в неспешный завораживающий танец. Луна спустилась ниже, совсем близко к ней, посмотрела внимательно и сказала негромким и неожиданно низким для дамы голосом: — Маш, да ты спишь совсем. Ма-ша. Оп! Луна стремительно взлетела вверх, серебряные гвозди, бросив вальсировать, замерли на своих законных местах, а прямо перед ней оказалось лицо Платона. Глаза его в темноте казались почти черными, и Маша, постепенно приходя в себя, глубоко вздохнула. — Пойдем-ка в постель. «У-а-у!» заверещала тревожная сирена в голове. Маша судорожно стала стаскивать с себя плед, одновременно пытаясь выкарабкаться из шезлонга. Платон поднялся с корточек и исподлобья наблюдал за её трепыханиями. Ей, наконец, удалось подняться, и она попятилась от него, мотая головой: — Нет! Не надо! Я… — Стоп! — Платон придержал её за локоть, а она все старалась, правда, уже не так судорожно, высвободиться из его теплой ладони. — Ты чего? Ты… Тут до него, видимо, дошла причина её такой нервозности, он, нахмурясь, выпустил её локоть, и Маша едва не села обратно в шезлонг, чудом удержавшись на ногах. — Кажется, я обещал, что не стану покушаться на твою девичью честь, — холодно заявил он и, повернувшись, направился к выходу с крыши, бросив через плечо. — Спокойной ночи. Она послушала его удаляющиеся шаги вниз по лестнице, потом опустилась на край шезлонга и потерла дрожащими пальцами лоб. «О, господи. Что это было? Что за приступ девичьего целомудрия? Что ты опять ведешь себя как полная идиотка? А нечего…!!!» Что это за «нечего», она не знала, понимала только одно: она все время воспринимает его слова как-то превратно, придавая им смысл, которого там и в помине нет. Он же, наверняка, составил мнение о ней как об озабоченной невротичке и вовсю, видимо, сейчас крутит у виска при воспоминании о её дерганьях при обычном предложении идти спать. Да с чего это ты решила, что он хочет затащить тебя в постель? Вообще, что ли, идиотка? Да где он сказал-то тебе об этом? Он весь вечер заботился о тебе, поил вином, рассказывал какие-то забавные истории, ни разу не дал понять, что готов тут же немедленно тобой овладеть! Просто институтка какая-то на прогулке. Сердце опять колотилось, как осина на ветру. А там внутри, глубоко, сидела иголка, наливаясь красным, раскаляясь и причиняя сладкую тянущую боль. Утро пришло в хмуром настроении и сыром халате, бесцеремонно влезло через занавеси в её комнату и с раздражением стало прохаживаться по комнате, всем своим видом говоря: хватит уже валяться, кто рано встает, бока пролежишь, ранней пташке…, — и прочие нудные банальности. Маша перекатилась на другой бок, пытаясь замаскироваться под цвет наволочки и оттянуть общение с вторгнувшимся утром. Поскольку наволочка была усыпана рисунком из нежных незабудок, маскироваться оказалось проблематично. Сон немедленно сдуло, как только в голове всплыла малоприятная мизансцена под занавес вчерашнего вечера, так чудесно начавшегося и так бесславно для неё окончившегося. Маша сползла с постели, выудила из сумки предусмотрительно прихваченный накануне халат цыплячьей расцветки и отправилась в ванную. Горячая вода, бодрящий мятный аромат зубной пасты окончательно развеяли последние следы сна. Взгляд её упал на висящие в уголке часы, и она недовольно хмыкнула: на экране красовалось 7:15. Стала понятна такая тишина за окнами. Да и в доме. Платон, наверняка, ещё видит самые приятные и крепкие утренние сны. Если только… Если только они не окрашены страхом находиться в одном доме с ненормальной истеричной барышней, пугающейся до потери сознания не только собственной тени, но и мужчин в радиусе метра от себя. Маша поморщилась от воспоминания о своем глупейшем поведении. Воображение услужливо подсунуло моментальную фотографию жертвы домогательства крейсера «Варяг»: глаза выпучены, волосы взъерошены, плед развевается в руках, как знамя. От таких видений её разобрал смех, который она пыталась безуспешно победить. Порыв загладить свою вину немедля погнал её на кухню готовить завтрак рассерженному броненосцу. Утро уныло посмотрело ей вслед, запахнулось в свой серый мокрый халат и просочилось через окно обратно к хлябям небесным, которые набухали всю ночь и только теперь разверзлись. В кухне её встретил жмурящийся Фил, сидевший в ожидании у своей миски. Маша открыла холодильник, который оказался полон всяких вкусных вещей. Розовый пакетик кошачьего корма красовался на самом виду, и Фил вскоре уже с урчанием уничтожал свой завтрак. — Ну, ладно тебя накормили, теперь дело за малым. То есть, за большим. Она снова вернулась к холодильным дебрям и постояла некоторое время в затруднении, каков должен быть вклад в осчастливливание одного отдельно взятого мужчины в одной отдельно взятой квартире. Отбросив раздумья, Маша решительно остановилась на блинчиках. С некоторым трудом удалось обнаружить в шкафчиках и муку, и плоскую сковородку. Совсем скоро процесс пошел, и румяные кругляши один за другим запрыгали на фарфоровое блюдо в нарядных маках. Их уже выросла небольшая горка, когда за её спиной послышалось хриплое: — Привет. Она обернулась: у косяка, опершись на него плечом, стоял встрёпанный хмурый Платон, облачённый в джинсы и майку, и мрачно разглядывал весёленькую картинку «Маша-кулинар». Хотя, судя по его виду, картинка вовсе не казалось ему такой уж весёленькой. На Машино приветствие он буркнул: — Это что? — Это? — Маша неловко улыбнулась. — Блины… Завтрак. — А-а. — Платон взъерошил волосы и, уронив «Я вообще-то не завтракаю», ушел, оставив Машу в менее радужном, чем полчаса назад, настроении. Подгорающий блин отвлек девушку от нахлынувшего разочарования, она заспешила, подхватила хрустящий круг и отправила его к собратьям. «Ну и ладно, человек трудно просыпается. У тебя тоже бывает с утра скверное настроение. Да ещё и обида наверняка проснулась раньше него. Ладно, Платон Андреич, я прощаю ваше утреннее хамство. Пусть будет один-один». Она допекла блинчики, аккуратно укрыла их салфеткой и включила чайник. — Я ухожу. — Он опять вырос неожиданно в дверях, уже не такой мрачный, а, напротив, свежевыбритый, причесанный и наряженный в темно-серый стильно-измятый пиджак. Да, сегодня около одиннадцати придет Наталья Михайловна, не пугайся. — А кто это? — Это моя домработница. — Он потоптался на месте и добавил. — Или ты думала, что чистота в доме — моих рук дело? Вынужден тебя огорчить. «Шутка тяжеловесна, но всё лучше, чем ничего», подумала Маша, а вслух сказала: — Хорошо, я не стану бояться. Главное, чтобы она не испугалась и не приняла меня за взломщика. Платон скептически окинул её взглядом: — Это ты-то — взломщик? Наталья Михайловна — здравомыслящая дама. Да и вообще, я её предупредил, что у меня гостья. Всё, пока, приду к обеду. — Обед, значит, числится в расписании? — уточнила Маша, сделав невинное лицо. — Ну да, — он помолчал, потом досадливо хмыкнул. — Ладно, извини за завтрак. Вкусные блины? Маша пожала плечами: — Можно было бы и попробовать. Платон приподнял салфетку и, скрутив верхний блинчик, сунул его в рот. Брови его поползли вверх, и он даже мурлыкнул, живо напомнив ей Фила, который с тем же выражением поглощал недавно свой завтрак. — Слушай, вкусно! Следом за первым он отправил в рот второй блин, потом потянулся за следующим. Маша с усмешкой спросила: — Чаю? Тот с набитым ртом кивнул. Через четверть часа Платон с сожалением отодвинул от себя опустевшую чашку: — Спасибо. — Не за что. А на улице потоп, — забирая чашку и не глядя на него, неизвестно зачем сообщила она в воздух. Он, завозившись за столом, кашлянул и тоже неизвестно зачем сообщил: — Всё равно надо идти. Получалось так, что она будто бы уговаривала его никуда не ходить, а немедленно забраться под одеяло, ещё хранящее ночное тепло, и предаться бурному разгулу под барабанящий по окнам дождь. Маша немедленно устыдилась своих мыслей, тщательно, в десятый, наверное, раз, ополаскивая Платонову чашку из-под чая, а он за её спиной с сожалением сообщил, словно подслушав её мысли по поводу одеял: — Мне, правда, пора. Маша, наконец, оставила несчастную чашку в покое и повернулась попрощаться. Платон топтался у двери, словно хотел что-то сказать, но потом, видимо, передумал, вежливо раскланялся и ушел, а из неё с его уходом испарилось хорошее утреннее настроение и оживление. Она поплелась наверх, причем ноги двигались с трудом, будто она долго прогуливалась под дождем по проселочным дорогам, и на ноги налипла тонна грязи. В своей комнате она забралась под одеяло, мельком отметив, что под ним и вправду тепло, и под шум дождевых капель заснула, а когда проснулась, стрелки на часах подползли к десяти, а дождь закончился. В половине одиннадцатого, как и предупреждал Платон, пришла домработница Наталья Михайловна. Она оказалась неулыбчивой деловитой дамой лет сорока пяти. К нахождению в квартире своего босса посторонней девицы отнеслась с хвалёным хладнокровием и невозмутимостью, будто у Крутова каждый день бродили по дому посторонние девицы. Почему-то это предположение расстроило её. «Господи, ну откуда тебе знать? Может, так оно и есть на самом деле. Он — видный мужчина, одинокий, и вполне естественно, что…» На этой минорной ноте Машины невеселые мысли были прерваны домработницей, которая интересовалась, нет ли каких-то поручений для неё от гостьи Платон Андреича. Гостья испуганно и немедленно отказалась, совершенно не имея привычки общения с домработницами, и, набросив ветровку, трусливо сбежала на крышу, где было сыро и прохладно. На шезлонгах стояли лужицы, с зонтика капало, над городом висела клочковатая белесая хмарь, удовольствие от прогулки по крыше оставляло желать лучшего. Кое-как Маша протерла один из шезлонгов и осторожно опустилась на сиденье. Всё же ароматы весеннего последождья сделали свое благое дело, да и солнышко где-то там, высоко подсветило изнутри облачную завесу, и стало совсем замечательно. Маша поймала себя на мысли, что уже очень давно не было у неё таких перерывов, остановок в стремительном движении жизни, когда можно было бы вот так посидеть, подумать, поперебирать мысли в голове, словно старые фотографии из альбома. Пользуясь этой паузой, она наконец-то позвонила родителям, уклончиво ответила на все их расспросы, которых было не слишком много: видимо, Лиза провела отличную разъяснительную работу по обширной командировочной деятельности своей сестры. Лизе она тоже позвонила, они проболтали минут двадцать о том, о сём, после чего надо было уже отправляться вниз. Наталья Михайловна орудовала на кухне, гремела там кастрюлями и чашками, напевая какую-то песню, которую Маше, как она ни старалась, опознать не удалось. Вскоре пришло время обеда, и на пороге дома возник хозяин дома собственной персоной. Наталья Михайловна накрыла на стол для двоих и отправилась за покупками. Платон был оживлён в противоположность своей утренней хандре, рассказывал, как сегодня Аня, его секретарша, забыла выбросить мусорный пакет возле своего дома и так и прошагала до их конторы два квартала в элегантном плаще под элегантным зонтом и с кучей мусора в руках. И как от расстройства, помыв чашки после всеобщего утреннего кофе, убрала их в холодильник вместо шкафа, а потом они после планерки вместе с инженером, главбухшей, двумя замами искали эти чашки и, когда нашли, хохотали над незадачливой Анютой, которая сначала обижалась, а потом рассмеялась сама громче всех. Маша, не удержавшись, поинтересовалась: — А как там твои… проблемы? Не закончились ещё? Она, ещё не договорив, поняла, что напрасно спросила о больном. Платон пожал плечами, наглухо замкнувшись, и отговорился парой ничего не значащих фраз. Обед был скомкан. Он быстро ушел, а Маша, всё ещё недовольная собой, посидела некоторое время у опустевшего стола, пока в дверях не завозился ключ, возвестивший о том, что Наталья Михайловна закончила опустошать окрестные магазинчики и готова заняться Платоновым хозяйством, а, следовательно, ей Маше, опять надо куда-нибудь скрыться, в какой-нибудь дальний угол, чтобы, не дай бог, не помешать священнодействиям домработницы.