Жизнь в формате штрих-кода

И снова её спасением от дневной скуки оказалась библиотека. Она с азартом набросилась на полки, закапываясь по самую макушку в развалы книг от совсем простеньких, в невзрачных рубашках, до роскошных коллекционных фолиантов, которые и в руки-то было страшновато взять. Время пролетело незаметно. Попрощалась и ушла Наталья Михайловна, приготовив ужин и оставив после себя в квартире идеальную чистоту и тонкий приятный аромат моющего средства; приходил несколько раз Фил посидеть рядом и подремать, развалившись на столе Платона. Неспешный спокойный день тихонько склонялся к вечеру, вечернее солнце заглянуло в библиотеку, аккуратно коснулась корешков книг на стеллажах, удобно растянулось на столе так же, как там недавно возлежал Фил. Маша засмотрелась на причудливую игру света на настольном письменном приборе и вздрогнула от неожиданности, когда, наконец, мягко щелкнул замок на входной двери. — Маш! Маша, ты где? — Я здесь, — она отложила книгу и вышла в коридор. — Собирайся, — не глядя на неё, он стаскивал туфли и доставал кроссовки из тумбочки для обуви. — Мы едем на прогулку. Он разогнулся, взъерошенный и покрасневший, Маша во все глаза смотрела на него, и он улыбнулся её удивленному виду. — Ну, ты чего? Не надоело в квартире сидеть? Ты же должна выздоравливать, поэтому я везу тебя на свежий воздух. Погода разгулялась — чудо что такое. Солнце светит. Или ты не хочешь? — Я,… нет, почему, я хочу. Я поеду. Сейчас. Маша поднялась к себе и облачилась в джинсы и теплый свитерок. Выйдя из двери, она столкнулась с Платоном, который тоже успел переодеться. — А ты… не голоден? Платон внимательно глянул на неё: — А ты? — Нет, я — нет. Но ты ведь с работы. Наталья Михайловна там приготовила, я могу подогреть, если хочешь. Он снова разулыбался с каким-то подтекстом во взгляде, и она опять покраснела. — Я собирался тебя покормить на месте. Так что если ты не очень голодная… — Я совсем не голодная! — Значит, поехали? Они спустились во двор к машине. Платон открыл дверь с пассажирской стороны, и Маша, помедлив, с опаской забралась внутрь, поерзала, неловко поправив ремень. Её спутник, усевшись рядом, внимательно взглянул на неё и поморщился: — Черт, я совсем забыл, что у тебя аллергия на машины. Маша, если ты не можешь ехать, давай просто погуляем. — Нет, ничего, всё хорошо, — заверила она, а в душе вдруг вырос солнечный шарик от его заботы. От этого шарика тепло растеклось по всей душе, и губы разъехались сами собой в счастливую улыбку. Платон на целую минуту засмотрелся на неё и не сразу включил зажигание. Они выехали за город, остановившись в сосновом лесу. Платон, взяв её за руку, потащил за собой и, лавируя между деревьями, вывел на высоченный берег реки. Здесь река делала величественный разворот. Противоположный берег был низким: там сгрудились дома, казавшиеся игрушечными отсюда. Прямо перед ними расположился затон, где стояли катера, кораблики, теплоходы. Высились портовые краны на пузатеньких широких основаниях, похожие на жирафов, проглотивших спасательные круги. Правее через реку тянулся кружевной и легкий железнодорожный мост, по которому сейчас летела игрушечная электричка. Маша перевела дух. Оказалось, что она едва дышала все это время. А Платон по обыкновению стоял чуть позади неё, словно бы не желая нарушать её восторженное любование. — Здорово как, — выдохнула она и с сияющими глазами обернулась к очень довольному собой виновнику её восторженного состояния. — Я люблю это место. Здесь хорошо думается. И молчится. — А вы, оказывается, романтик господин Крутов. — Хм, на романтизме меня ещё никто не ловил, — заметил он в ответ. Они одновременно рассмеялись, и Маша, неловко покачнувшись, ухватилась за рукав его куртки. — Так, все! Вы, Марь-Петровна, уже с ног валитесь от голода! — Ничего подобного! Это вы сам, Платон Андреич, хотите есть, и все сваливаете на бедную девушку. — Ничего себе, вы снова меня раскусили! Мне казалось, я так хорошо замаскировался. — Я же опытный юрист, вы что! Ваши уловки у меня, как на ладони! Так препираясь, они прогулялись по лесу и дошли до машины. Вечер уже набрасывал легкую вуаль темноты на окружающие предметы, и Платон включил фары. Спустя некоторое время они притормозили у приземистого синего зданьица с открытой террасой слева. Над крылечком красовалась надпись «Тандыр». — Ну что, Марь-Петровна вы не против жаренного на углях мяса? — Стыдно признаться, Платон Андреич, но я, оказывается, такая голодная! Они просидели в кафешке довольно долго: наелись потрясающего мяса с румяной корочкой, запеченных на углях овощей, пахучей хрусткой зелени с нежной сочной брынзой. Платон заказал ей красное вино, а сам ограничился гранатовым соком. Народу было немного — все же будний день, — и они снова говорили и говорили. Он, наконец, поделился с ней своими тревогами последних дней, сказал, что их противник не унимается, изобретая новые гадости, хотя у него, у противника, мало что получается, и есть кое-какие благоприятные известия о скорых переменах в департаменте недвижимости и земельных отношений, руководство которого как раз и связано с творящимся беспределом, причем связано крепкими семейными узами. В Маше тут же проснулся азарт юриста, она стала изобретать какие-то варианты развития событий, но Платон с мягкой улыбкой прервал её и твердо заявил, что пошел у неё на поводу и поведал о делах своих скорбных вовсе не для того, чтобы она напрягала голову и давала юридическую консультацию. И тут же всё перевел в юмористическую плоскость, нафантазировав такие кары своим противникам, что они опять оба хохотали, будто в соус к мясу была добавлена смешинка. Когда они вышли из дверей, была уже ночь, возле кафешки горели фонари, разгоняя чернильную темень. В машине Машу разморило, дорога летела в свете фар навстречу им, и ей все казалось, что машина вот-вот оторвется, как самолет от взлетной полосы, и унесёт их далеко-далеко и… вместе. Она повернула голову и посмотрела на Платона сбоку. Её поразило очень спокойное и умиротворенное выражение его лица. Не было мрачности, нахмуренных бровей, сжатых губ. Рядом был милый, приятный и очень симпатичный человек. Она вдруг подумала, что же будет сейчас, там, дома. Он казался ей таким близким сейчас. Нет, она больше не будет шарахаться от него в разные стороны. Какого чёрта? Ей вдруг стал очень нужен этот неулыбчивый странный грубоватый человек. Возможно, все это — маска, напускное, неправдашнее. А настоящий он — тот, что порой проглядывает сквозь эту маску. И он… нравится ей? Они молчали, поднимаясь в лифте и не глядя друг на друга, молчали, пока Платон отпирал дверь в квартиру, молчали, освобождаясь от обуви в прихожей. Все так же молча Платон помог ей снять куртку и пристроил её на вешалку, и ей показалось, что делал он это нарочито медленно, словно раздумывая над чем-то. А Маша просто стояла рядом и ждала. Чего? Она боялась думать, — чего, — и только чувствовала, как растет напряжение, от которого, казалось, сам воздух сейчас заискрит между ними. И прихожая, довольно просторная, вдруг стала казаться ей ужасно тесной от этого вибрирующего напряжения. Он повернулся к ней, но не успел ничего сделать. В кармане его пиджака зашелся телефон. С гримасой досады он вытащил трубку, ответил и… Маша глазом не успела моргнуть, как рядом с ней оказался тот, другой Платон — жесткий, мрачный, опасный, тот, который так ей не нравился когда-то. Когда? Там, в той, другой жизни, до аварии, до больницы, до их такого мирного и приятного сосуществования на безразмерных площадях его жилища. Он послушал собеседника и, зажав микрофон рукой, бросил: — Прости, дела. После чего стремительно прошел по коридору и скрылся в своем кабинете. Дверь стукнула, разделив их, и в квартире вновь воцарилась тишина. Маша выдохнула, её немного отпустило. Она подняла к глазам ладонь: пальцы подрагивали как от разряда электрического тока. Она сжала руку в кулак. «Тихо, тихо! Всё. Успокойся, всё». Возле её ног материализовался Фил, и Маша подняла его на руки. Поглаживая кота, она прошла в гостиную, постояла там некоторое время, заторможено глядя в пространство. Фил завозился на её руках, и она послушно опустила его на ковер: — Что, тоже сбегаешь от меня? Весь в своего хозяина. Фил, будто в свое оправдание, обнял её ноги, отираясь своим массивным пуховым боком и, словно бы, говоря: не обижайся! Что поделать, такие уж мы независимые с моим хозяином! — Ну и сидите тут со своей независимостью, а я иду спать! Фил задрал к ней голову и насмешливо мяукнул в ответ. Она поднялась к себе, стащила одежду и забралась под душ. Теплые колкие струи смывали с неё волнение, недовольство собой, которое раздражающе пощипывало изнутри. После душа, закутавшись в толстый халат, который обнаружился на крючке возле мойдодыра, Маша прошлепала босыми ногами к окну и, опершись локтями о подоконник, прижалась горячим лбом к оконному стеклу. «Ну что, успокоилась? Совсем с ума сошла, романтическая особа! Куда тебя несёт? И зачем? Неужели не понятно: он — не изменился, он — таким был и остался, а эти его преображения…» В этом месте она сбилась, потому что понятия не имела, чего это он вдруг менялся с точностью до наоборот. И самое главное, что её страшило во всем этом: она не могла никак повлиять на эти его изменения. Они происходили исключительно по прихоти их хозяина. Она с досадой подумала о том, что вот снова, кажется, привязывается к человеку, совсем ей не подходящему, как это и бывало с ней уже не раз, и не два. Только из тех влюбленностей она худо-бедно выкарабкивалась, а здесь, похоже, дело совсем плохо. Несёт её куда-то против воли, несёт, а она, будто парализованная или очарованная, идет, как козочка на веревочке, за Ним. В дверь её спальни стукнули, и послышался приглушенный голос предмета её усиленных размышлений. Маша от неожиданности вздрогнула и шарахнулась лбом в стекло. — Маша! — повторил Платон. — Ты что, спишь? Маш… Горло сдавило давешнее волнение, и Маша, вцепившись в подоконник, как в точку опоры, лихорадочно раздумывала — ответить, не ответить. Пока она набиралась храбрости, Платон, видимо, решил, что она спит, и прекратил упражняться в азбуке Морзе на её двери. Она подошла ближе и прислушалась: в коридоре было тихо. Она осторожно выглянула: внизу негромко бурчал телевизор, — Платон не спал. Минуту постояв в нерешительности, Маша прикрыла дверь и забралась под одеяло.