Жизнь в формате штрих-кода

Проснулась она от того, что нос нахально щекотал солнечный луч. Она попыталась увернуться от него, но это у неё никак не удалось, и пришлось открывать глаза. Маша выбралась из-под одеяла, открыла балконную дверь и выскочила на воздух, который сжал её в своих прохладных объятиях. День разгорался совершенно фантастический, вылизав досиня небо от края до края и уничтожив все тучки-облака. Сердце прыгнуло от восторга перед такой чудесной и многообещающей прелюдией нового дня. Немного попрыгав, сердце вдруг вспомнило о вчерашнем вечере и зависло где-то посередине в нерешительности: прыгать от радости или колотиться от неловкости и недовольства собой. Маша вместе с сердечком тоже постояла в некоей задумчивости, потом, сморщив нос, вернулась в комнату. Умывание и одевание — исключительно замечательные занятия, на которых можно целиком сконцентрироваться и не задумываться ни о чем, тревожном и волнующем. После всех отвлекающих маневров возле умывальника и шифоньера она осторожно выглянула из комнаты и на цыпочках пробралась мимо закрытой двери, ведущей в спальню Платона. Сбежав по лестнице, Маша завернула в кухню и замерла: возле покряхтывающего чайника стоял, скрестив руки, взъерошенный Платон и мрачно наблюдал за тем, что происходит в чайниковых внутренностях, видимых через прозрачное окошечко в округлом чайниковом боку. Увлеченный своим глубокомысленным занятием, Платон Машу не замечал, а она медлила, не решаясь уйти и ещё более не решаясь остаться. Выдал её Фил, выглянувший из-за массивной ноги стола и вопросительно мяукнувший ей навстречу. Маша, которая в предшествующий этому мяуканью миг решила остаться, тут же передумала и собралась спасаться бегством, но не успела: Платон круто развернулся и с мрачной гримасой уставился на неё, потом, помолчав, буркнул: — Привет. Маша кивнула, судорожно сглотнув, а Платон ворчливо заявил: — Я завтракать хочу. Вместо того чтобы возмутиться, она вдруг ощутила прилив такого безудержного веселья, что не удержалась и прыснула. Платон поднял брови, не меняя мрачного выражения лица. Машу же его эти гримасы вновь позабавили ужасно, и она уже в голос расхохоталась. Платон поморщился и пробурчал: — Чего смешного? Маша помахала рукой и, кое-как отдышавшись, выговорила: — Просто вчера ты заявил, что не завтракаешь, а сегодня… Платон, пожав плечами, перебил: — Так то было вчера. Все очень изменилось…, - он еле заметно запнулся, - после «вчера». Эти его спотыкания немедленно прогнали Машины смех и веселость, и повисло молчание, тягучее, противное, как прилипшая к дивану жевательная резинка, которую никакими силами не отодрать. Платон смотрел на Машу, правда, уже без всякой мрачности, а Маша смотрела на Платона. Провисело это молчание не очень долго. Чайник бодро забулькал и со звонким щелчком отключился. Маша, словно очнувшись, а, скорее всего, устав трястись, нервничать и рефлексировать, вскинула голову и решительным шагом подошла к холодильнику, бросив через плечо: — Ну, раз все изменилось, я тебя буду кормить. Завтраком. Она просто решила услышать в его словах только этот неопасный, нейтральный смысл, пропустив мимо ушей то невозможное, немыслимое, тревожное и волнующее, о чем так долго размышляла вчера у оконного стекла и к чему не желала снова возвращаться сегодня. Маша погрузилась в бескрайние недра «Шарпа» и долго там шуровала, извлекая на свет божий яйца, ветчину, помидоры с сыром. А Платон все это время пристально за ней наблюдал. Она чувствовала это всей кожей, даже не глядя на него, потому что уши кололо тысячей иголочек. Она даже потерлась о плечо, стремясь унять, успокоить эти иголки: ничего не помогло. Толкнув дверцу холодильника, она доволокла свою добычу до стола и свалила там, потом водрузила сковородку на плиту и включила конфорку. И все делала сосредоточенно, тщательно: взбивала яйца, нарезала ветчину с помидорами, превращала сыр в затейливые стружки, ни в коем случае не отвлекаясь на посторонние предметы, на Платона, например, который продолжал наблюдать за ней и, кажется, чего-то ждал. Она категорически и решительно запрещала думать о том, по поводу чего так маялась, волновалась и переживала там, вчера, на берегу, там, вчера, в кафешке, там, вчера, у холодного безразличного к её метаниям оконного стекла. Только бы не… Только бы не… Только бы не… Она и сама не знала, что там в конце этой её странной детской полумолитвы, но одно знала точно: ей удобно и комфортно такое неопределенное состояние, у которого куча смыслов и каждый из них имеет полное право на существование. И не надо той абсолютной и окончательной определенности, после которой все мосты сожжены до самого последнего, шаткого, висячего и содрогающегося от любых твоих попыток повернуть назад. Хотя нет. Одно окончание «Только бы не…» она знала совершенно определенно. Только бы не оказаться сейчас в ситуации её давнего недоромана с красавцем и умницей арбитражным управляющим, вызывавшего недовольные и язвительные реплики у Антона и недоуменные похмыкивания у Лизы. Уж что-что, а желания завязывать какие бы то ни было романы, полуроманы, недороманы и прочие «отношения» этот самый красавец и умница, оказавшийся в жизни капризным брюзгой и незамутнённым первоклассным эгоистом, отбил у Маши напрочь и оставил после себя стойкий иммунитет. И неприязнь ко всякого рода выяснениям отношений, разборкам, ссорам, примирениям и прочему. У Маши отчего-то никогда не получалось выяснять эти самые отношения и отстаивать и защищать себя. Хотя после таких разборок она наедине с собой всегда долго и безмерно удивлялась: почему, ну почему она вдруг теряет дар речи и способность связно и здраво мыслить и разбивать в пух и прах все нелепицы обвиняющего её во всех смертных грехах «друга сердешного», как его язвительно называла Лиза. Это она-то! Вполне способный юрист, даже очень хороший, по уверению Антона, которую не так-то просто было вывести из себя и сбить с толку на самых сложных судебных заседаниях. Это она, которой сам Пимоненко, председатель краевого суда, после одной из жарких схваток в зале суда даже руку поцеловал с веселым удивленным почтением! И куда оно всё вдруг девалось, это её самообладание, когда перед ней возникал вальяжно развалившийся в кресле «друг сердешный» с обиженно оттопыренной нижней губой и горестно сведенными домиком бровями. И когда она в один прекрасный день вдруг, собравшись с духом, дала ему полный и безвариантный отпор, она вдруг поняла: всё кончилось, кончилась его абсолютная власть над ней. Он тогда, правда, ничего не понял и позвонил через неделю в полной уверенности, что она страдает и мучается, и ждет, когда, ну, когда же Божество смилостивится над ней, позвонит и благосклонно примет её униженные извинения. А она холодно оборвала его, сказав, что очень занята и говорить не может. Он снова ничего не понял, позвонил позже, но она даже трубку не взяла. Красавец и умница не успокоился и примчался вечером к её конторе с букетом роз, всерьез решив изменить порядок вещей и самому помириться. Но у них в как раз шел небольшой банкет по поводу выигранного процесса, и заказчик едва не на руках её носил, и напились они тогда неслабо. И когда шумной толпой вывалили на улицу, розы от красавчика Маша досадливо покрутила в руках, вполуха выслушав какие-то слова, объяснения и разъяснения, потом, уколовшись шипом, машинально засунула букет в урну и, скороговоркой попрощавшись с ошеломленным «другом сердешным», укатила с коллегами на роскошной машине заказчика в ночной загородный клуб догуливать. Пару раз красавец и умница её подкарауливал, умышленно попадался на пути в узких судебных коридорах, но она, раз и навсегда утратив зависимость от его ума, красы и обаяния, отстраненно кивала в ответ на приветствия, скучливо оглядываясь по сторонам, с трудом дослушивала какие-то его разговоры и с облегчением сбегала. Она первое время даже удивлялась, чего это он за ней так таскается по пятам, пока Антон ей популярно не объяснил, что трепетного юношу задело то, что это, получается, она его бросила, а юношеское самолюбие такого пережить никак было неспособно. Кроме того, народ в их юридических кругах хорошо знал друг друга и друг о друге, и подколок на долю этого самого юноши вылилось немало. Все, в принципе, имели представление, что за фрукт этот самый красавец и умница. Да и Машу любили и уважали. Только Маше к тому времени все это было просто до лампочки, что-то такое отмерло в её душе или заморозилось, и в эти игры её поиграть никак больше не тянуло. А тут появился этот крейсер броненосный и тащит её, не обращая внимания на сопротивление, в те самые, давно ей ненужные и неинтересные игры, и она вдруг опять начинает понимать вкус этих игр, взглядов, улыбок, недомолвок, маяний, тревог. Хотя ничем хорошим это кончиться не может, уж она-то знает. Вот такие мысли носились в её голове, а сковорода шипела и шкворчала себе, омлет вспухал неровными барханами с озерцами сока на поверхности, и она отключила печку. За своими раздумьями и заботами об омлете она как-то вдруг позабыла, что Платон здесь, стоит, едва её не касаясь, совсем рядышком и молчит и тоже что-то такое там думает себе в голове. Осознание этого ожгло её с ног до головы, и она с грохотом уронила на пол нож, который запрыгал в опасной близости от её босой ноги, и она прыгнула от него и наткнулась прямо на Платона: так близко он стоял! Он придержал её за плечи, и она вдруг замерла, чувствуя, какие же теплые и крепкие у него руки, и его сердце там, под майкой, за ребрами, так бабахало и толкалось в её плечо, что она это тоже почувствовала и, моментально избавившись от всех мыслей и сомнений, просто повернулась и сама вдруг прижалась к нему, сама и во всю его немалую длину. Или высоту? Кто их там разберет, эти физические величины. Одна только физическая величина сейчас так её занимала, и называлась эта величина — Платон, и он, кажется, тоже был занят ею сейчас и, судя по всему, выпускать её из рук не собирался, только смотрел на неё каким-то диким первобытным взглядом, и снова внутри этих его глаз такое творилось! Ей показалось на миг, что она заглянула в бездну, клокочущую неудержимым пламенем, которое вот-вот сожрёт их, не оставив и следа, а только облачко невразумительного пара. Лишь на один миг она глянула в эти его глаза, больше возможности рассматривать себя он ей не дал, стремительно ответив на её прижимания и обрушившись на неё с этими своими глазами, жадными ненасытными губами, бездной, сердцем, бахающим за ребрами с такой силой, что её затрясло саму… Она с трудом вынырнула из их поцелуя и, разлепив ресницы, наткнулась на пристальный взгляд: глаза его улыбались. Бац! Внутри вдруг взорвался баллончик с краской, по всей видимости, с киноварью, и Маша залилась этой самой краской вся с макушки и до пят. А Платон, словно не замечая её горящих щек, продолжал разглядывать её насмешливыми, как ей казалось, глазами, да ещё и сказал непонятно: — Вот как дела-то обстоят, оказывается! И Маша, устыдившись своего напора, с которым она бросилась его целовать (господи, что это её понесло так, ни с того, ни с сего?!), вывернулась из его рук и ринулась к спасительной сковороде с омлетом, засуетившись, усиленно хлопоча, роняя вилку, прихватку, сняв крышку, тут же обожглась и, затолкав палец в рот, притормозила. Платон подошел сзади, обхватив Машу обеими руками, осторожно притянул к себе и проговорил возле её полыхающего уха: — Не нужно убегать от меня. — И повторил раздельно. — Не нуж-но! Маша, обернувшись через плечо, открыла рот, чтобы сказать все, что рвалось изнутри, но он, покачав головой, предупредил поток излияний: — Не сейчас, Маша. Давай отложим все разговоры на вечер. — И улыбнулся с сожалением. — Мне и вправду пора собираться. Сегодня день тяжелый. Очень. Потом, помолчав, добавил: — Но начался он замечательно. Эти его простые слова, хотя и сказанные с довольной улыбкой прям как у кота Фила, как-то утихомирили приступы стыда, которые толкались в горле и заставляли ёжиться, и морщиться, и заливаться опять и опять той самой ядовитой, выжигающей изнутри киноварью. Кое-как справившись с тарелкой, лопаткой и сковородой, к счастью, ничего из этого не уронив, Маша поставила перед Платоном тарелку с омлетом, немного опавшим и от этого потерявшим прежнюю свою красоту неземную, и, прислонившись к кухонной тумбе, смотрела, как он ест безо всякого ножа, отпиливая вилкой куски и отправляя их в рот, захлебывая все это безобразие дымящимся чаем из пузатой здоровенной кружки, как поглядывает на неё поверх этой самой кружки, щурясь от ароматного пара. Она всё смотрела и смотрела, пока он не прикончил завтрак и не убежал собираться, чмокнув перед этим её где-то в районе уха. Потом, уже у двери, весь собранный, сияющий, гладковыбритый, Платон притянул её к себе и снова поцеловал, долго и нежно, отчего в Машином животе завзрывались фейерверки, и вся она растаяла, и сердечко заколотилось, а он, оторвавшись от неё, с довольным видом осмотрел разрушительные работы, произведенные его поцелуями и, шепнув «До вечера!», вышел за дверь. Маша ещё постояла у двери, пытаясь собраться с мыслями, которые совершенно свободно разбрелись по закоулкам её головы и никак не хотели ей помочь обрести спокойствие. Из этого состояния её вывел телефонный звонок. Звонил Громов с расспросами, как ей живется в засаде. Наверное, её ответы его вполне удовлетворили, и, решив, по-видимому, что она кажется вполне отдохнувшей, Громов обрушил на неё кучу накопившихся вопросов и вопросиков по работе, которая все же подвисла по многим, требующим её вмешательства, делам. И Маша волей-неволей постепенно обретала утраченную уверенность, постепенно приходила в себя и уже к концу разговора почувствовала себя той самой Машей, какой она была совсем недавно, до всех событий. Но дальнейший разговор с её шефом показал, что не так всё ладно в датском королевстве, и замаскировать себя нынешнюю под себя прошлую ей так и не удалось. Громов уже в конце разговора осторожно заметил: — Маш, у тебя на самом деле все в порядке? — А с чего этот вопрос вдруг? Громов снова замялся и, смущенно покашляв, заметил: — Ну… Ты там не одна ведь. — Ага, не одна! С котом, — резко ответила она, невольно прикрывая резкостью, как щитом, своё смущение. — Ты же сам меня законопатил на эту конспиративную квартиру, а теперь упражняешься в сарказме! И вообще, долго это, кстати, будет продолжаться, или я тут жить остаюсь? — Ну во-от! Узнаю брата Колю! — В смысле? — Ты и вправду выздоровела! — смеясь, заключил Громов. — Вон как орешь на начальство. — Извини, — буркнула Маша, устыдившись своего неожиданного выпада. — Да ладно! А с Платоном я сегодня потолкую о твоем освобождении, мы с ним встречаемся как раз. — Ты что, не надо! — заторопилась Маша. — Не говори ему ничего, я тебя прошу, я сама… — Здрасьте! — удивленно протянул Громов. — Что-то я тебя не пойму, душа моя. То ты рвешься на волю, в пампасы, а то четырьмя ногами отпихиваешься от этой самой воли. Ты уж определись… Стоп! Машка, а ты там часом не… — Что?! — Ну… Платон у нас мужчина видный, одинокий опять же. Временами. — Что значит — временами? — Ага-а! Значит, он тебе небезразличен? Ну вот, что и требовалось доказать! Увязла, мать? То-то я в больнице заметил… — Что ты там мог заметить? Заметил он! — Да многое, солнце мое, многое. Хотя в тот момент мне не до того было, а вам видать до того! Спелись, голубчики? — Ну, вот что! Если у тебя все, то пока. У меня постельный режим. — А, ну да, ну да, кто бы сомневался! — и с ехидным смешком её проницательный директор отключился.