Жизнь в формате штрих-кода

Чем ближе был момент, когда возвращался домой Платон, тем все сильнее она нервничала, не находя себе места. Когда пришло время, но никто на пороге дома не появился, Маша даже разозлилась на себя за нетерпение и нервозность. Она попыталась заняться каким-нибудь делом, но ни книги, ни интернет, ни телевизор, ни Фил, периодически завладевавший её коленями, не помогли отвлечься. Минуты бежали, а Платон все не появлялся. Прождав два часа, она вознамерилась было позвонить ему, уже и номер набрала, но потом сбросила. Потом снова набрала и снова не решилась позвонить. Тут необходимость звонить отпала сама собой, потому что в двери завозился ключ, и вошел Платон, донельзя мрачный, взъерошенный и злой. Не глядя на неё, он, не разувшись, прошел на кухню (она машинально поплелась за ним) и, плеснув в стакан ледяной воды из холодильника, залпом выпил, утер губы рукавом, потом повернулся к ней, будто только что заметил её присутствие, и заявил: — Маша, собирайся. Водитель ждёт внизу, он тебя отвезёт — К-куда? — Ледяной ушат слов заставил её голос дрогнуть. — Домой. — Он помолчал, потом проговорил. — Всё кончилось. Опасность миновала, и нет нужды сидеть тебе здесь, взаперти. Маша встрепенулась: — Это что, тебе Громов наговорил? Платон, ты все не так понял, я… Я не то имела в виду! Вообще наш разговор не имел отношения к… Платон непонимающе смотрел на неё, потом, подняв брови, переспросил: — Какой разговор, и что я должен был понять? — Поскольку Маша молчала, он мотнул головой. — Ладно! Маш, времени, правда, нет, ты собирайся давай, Сергей тебя отвезет, а потом мы всё обсудим. Позже, не сегодня. Ах, так? Ладно, чурбан бесчувственный! Он может оставаться здесь, в одиночестве со своим котом и пускай с ним разговаривает, сколько влезет, а с неё хватит! Не говоря более ни слова, она с независимым видом взобралась по лестнице на второй этаж и, уже захлопнув за собой дверь своей комнаты, дала волю раздражению. Вещи летели в растопыренную сумку, одним движением она смахнула со стола косметику в пакет, туда же отправилась зубная щетка, потом тапочки. Маша уже не разбирала, что куда швыряет. Скорее, быстрее отсюда! Злые слезы пытались прорваться сквозь сощуренные глаза, но она не давала им никакой, даже крошечной, возможности вырваться наружу и уж окончательно почувствовать свое унижение. Дура идиотская! Целый день представляла умильные картинки их идиллии с этим …, с этим…, с этим броненосцем, черт бы его побрал!!! — Маша! Она, вздрогнув, оглянулась: бронетранспортер, зависнув в дверях, ошарашено наблюдал за её вихреобразной траекторией сборов, по которой она носилась по комнате, сгребая вещи. — Маш, ты что? — Ничего! — отрезала она с ледяным спокойствием и одним движением застегнула сумку, потом взяла в руки пакет и устремилась на выход. Рывок не удался, Платон поймал её и развернул к себе, пытаясь заглянуть в глаза: — Что происходит, Маш? Она исподлобья молча смотрела на него. Платон подождал, не скажет ли чего, потом, пожав плечами, опустил руки. Маша протиснулась мимо и спустилась вниз. Возле двери она натянула ботинки и, взявшись за ручку, холодно бросила: — Всего вам доброго. Спасибо за приют. — Погоди, я провожу… — Не стоит, Платон Андреевич. Я в состоянии сама добраться до дома. Платон помолчал, потом тихо сказал: — Мне кажется, ты обиделась. — Ну, надо же, какая проницательность, — пробормотала она себе под нос и вышла на площадку. Платон молча последовал за ней, мрачнея на глазах ещё больше, хотя больше уже просто было некуда, но он ухитрялся достигать неимоверных высот и в этом. На крыльце он крепко взял её за локоть и решительно повел к стоявшей недалеко машине. Маша мысленно чертыхнулась, но спина, уже начавшая ныть, заставила её засунуть нелепую гордость куда подальше и поддаться рукам Платона, не знающим сомнений. Уже у машины он задержал её за плечи и негромко сказал: — Ты не сердись. Я все объясню тебе потом. Сейчас у меня нет времени. Просто поезжай домой, отдохни и не думай о плохом. Ей показалось, что он едва сдерживается. Поскольку она всё ещё молчала, Платон повторил громче: — Ты слышишь, Маша? Она подняла, наконец, на него глаза и неопределенно качнула головой. Он потянулся к её губам, она отклонилась, кажется, слишком резко, и это его задело. Он отпустил её плечи и, уже не скрывая раздражения, взъерошив волосы, махнул рукой: — Ладно. Поезжай. Пока. Потом, не оглядываясь, взбежал на крыльцо и исчез за дверью, которая немедленно расплылась в мутной пелене. Слезы, почувствовав свободу, радостно запрыгали из Машиных глаз, которые защипало не по-детски. Усевшись на заднее сиденье, она задрала голову выше, чтобы слезы остались в глазах, как в блюдцах, и не выливались наружу. Получилось неважно, даже плохо, слезы натекли в уши, и горечь увеличилась стократ, и горло заломило уже невыносимо. Водитель молча рулил, видимо, прекрасно зная дорогу. У своего дома Маша, уже несколько справившись с обидой и утеревшись платком, поблагодарила Сергея и, взяв сумку, выползла из машины. Но водитель опередил её, все также молча отобрал сумку, наверняка следуя указаниям броненосца, и проводил её до двери дома. Распрощавшись с неразговорчивым оруженосцем, Маша захлопнула за собой дверь и уселась на диванчик в прихожей. Идти и вообще шевелиться не хотелось.

***

Солнце бесцеремонно вырвало её из сна, заполнив своими бликами всю комнату, прыгая с зеркала на люстру, потом перескочив на прикроватный светильник. Маша, щурясь от солнечного хулиганства, нехотя выбралась из-под одеяла и поплелась в ванную. Уже стоя под душем, она вдруг вспомнила всё безобразие, которое провернул с её трепетной душой броненосец Потемкин, и скривилась от горечи, заполнившей рот. Она выдавила полтюбика пасты на зубную щетку и едва не затолкала её в горло, яростно вычищая все следы мерзкой противной горечи. Успеха сие мероприятие не принесло, горечь перетекла в сердце и упорно сидела там, в засаде, отравляя солнечное светлое настроение от по-настоящему летнего утра. И весь день эта горечь периодически выливалась из засады, и тогда снова начинало болеть где-то там, внутри, возле сердца. Нет, она конечно же пыталась обрести душевное спокойствие, занявшись глобальной уборкой в квартире. Маша вдруг поняла, как соскучилась по всем своим вещам, безделушкам, по дивану с его уютными и такими пухлыми подушками, соскучилась по своей кухне, которую с наслаждением долго и упорно надраивала до блеска. Даже по виду с балкона она соскучилась и торчала там, наверное, целый час, налив чашку чая с мятой и с кружкой в руках лениво разглядывая дворовую суету. И когда вечером вдруг зазвенел дверной звонок, она даже секунду недоумевала, кто это мог бы быть, вот как забыла свою вчерашнюю жизнь. Звонок брякнул раз, другой и потом уже звонил, не останавливаясь, пока она добиралась до двери. За дверью обнаружился не кто иной, как Платон. Он стоял, уперевшись ладонью в звонок, и тот надрывался во всю свою мощь. Когда Маша выглянула, Платон вскинул взлохмаченную голову и долгим взглядом посмотрел на неё, распространяя резкий коньячный дух. Маша кое-как отцепила его ладонь от звонка, причем он едва не упал, благо подвернулся дверной косяк, на котором он и повис, покачиваясь между квартирой и лестничной площадкой. Она осторожно потянула его внутрь, Платон не сопротивлялся, запнувшись о порог и прислонившись к стене, снова сфокусировал на Маше взгляд: он был совершенно пьян. У неё даже дар речи пропал от такой наглости, зато у Платона голос неожиданно прорезался: — Маш-ша, ты про… прости, я нем-много перебрал. Как-то не пордр.. продр… то есть… не под… рассчитал я, вот… Чувствуя, что он вот-вот упадет, она, вцепившись в рукава его куртки, переместила его к диванчику, который жалобно закряхтел от рухнувшей на него тяжести. Платон кое-как угнездился на хлипком сооруженьице, тщетно пытаясь выровняться и поминутно сползая набок. — Платон, ты где так набрался-то? — Маша, наконец, обрела дар речи, наблюдая за его попытками держаться вертикально, но тут же поняла всю бесполезность своих допросов, поскольку Платон, устав бороться с земным притяжением, свалился-таки набок и закрыл глаза, что-то пробормотав под нос. «Вот ведь гад какой! Как ни в чем не бывало заявляется, да ещё и в ауте», со злостью думала она, подпихивая под отяжелевшую Платонову голову принесенную с дивана подушечку. Тот буркнул недовольно, дернул головой и опять засопел. Маша опустилась на корточки и с неприязнью стала рассматривать попавшее ей в руки чудо природы, неопознанный ходячий, вернее, теперь лежачий, объект, то есть НЛО, невесело усмехнулась она своим мыслям. Постепенно неприязнь уступила место какой-то жалостливой нежности, что ли, Маша затруднилась объяснить, что такое шевельнулось в её сердце. Она никогда не разглядывала его так близко и так долго и теперь использовала эту возможность, чтобы увидеть горестные вертикальные морщинки на переносице, чтобы заметить серебряные ниточки в коротко стриженых бачках, чтобы ощутить колючую небритость щеки, к которой она осторожно приложила ладонь. Он от этого смешно сморщился и капризно вытянул губы, но не проснулся. Она посидела на корточках возле Платона, пока окончательно не затекли ноги от неудобной позы, после чего оставила неодушевленное тело в покое и пошла заканчивать свои домашние дела. День погас, сбросив солнечное светлое одеяние. Через открытый балкон тянул теплый, по-настоящему летний ветерок. Маша вдруг почувствовала, что чертовски устала. Она ещё раз пришла проведать своего спящего гостя, который спал в том же положении, в котором она его оставила, поправила подушку и, постояв над ним ещё какое-то время, отправилась, наконец, спать.

***

Её разбудил пристальный взгляд. Она, повозившись, приоткрыла один глаз и обнаружила Платона, стоящего в дверях её спальни, засунув руки в карманы брюк, и внимательно её разглядывающего. Он заметил, что она проснулась, и быстренько пропал из проема двери. Ей даже показалось, что он смутился, хотя смущенного броненосца она ещё, пожалуй, не видела. Она потрясла головой, освежая вчерашний вечер в памяти и раскидывая мысли по местам, потом со вздохом выкарабкалась из-под одеяла и, набросив халат, вышла в коридор, как оказалось, вовремя: Платон, кажется, собирался уходить и возился в коридоре с ботинками. Она подошла ближе и свысока наблюдала, как он пыхтит, натягивая туфли на ноги. Он, видимо, проспал всю ночь в обуви, и теперь ноги распухли и никак не хотели забираться внутрь стильных элегантных башмаков. Платон, наконец, кое-как втиснулся в свою обувь и поднял к ней пунцовое от натуги, а, может быть, и от конфуза, лицо. Маша молчала, рассматривая его, будто впервые видела, и Платон не выдержал: — Маша, я прошу прощения за свой, хм, визит. — Потом, помолчав, добавил негромко, — Хотя вряд ли ты меня простишь. Он подождал Машиного ответа и, не дождавшись, хмуро заметил: — Ну, так я и думал. Ладно, я пошел. Когда за ним захлопнулась дверь, Маша вышла из стопора и кинулась за ним, но вовремя себя остановила. «Ты дура, или как? Он ведет себя как…, как, не знаю, что, а ты за ним бегать будешь?» Она топнула ногой в сердцах и отправилась в душ. Сон пропал окончательно. Решение ехать на работу пришло неожиданно, Маша немедленно взбодрилась и лихорадочно стала собираться. Подъезжая к офису, она с удивлением отметила, что у неё дрожат руки. Волнуется, как первоклашка перед школой! Да, изменения в ней произошли настолько глобальные, что вернуться в свою прежнюю оболочку будет затруднительно: новая она там не поместится. Маша усмехнулась, представив себя в тесной и старой одежке: рукава коротки, пуговицы на животе трещат, ткань на плечах натянута так, что вот-вот лопнет. Да уж, уморительное зрелище! Немного воспрянув духом, она захлопнула машину и бодро пошагала к крыльцу. Её появление в родной конторе вызвало такой дикий ажиотаж, переходящий в овацию, что она и думать забыла о всяких огорчениях. В приемную сбежались все, кому повезло приехать на работу. О том, что им всем именно повезло, Маше заявили абсолютно все. Когда она, наконец, высвободилась из объятий своих коллег и добралась до своего кабинета, то уже здесь смогла задать секретарше вопрос, так мучивший её с момента прихода в офис: — Юля, а где, позволь узнать, наш директор? Она одновременно просматривала лежащие на столе документы и, не получив ответа, подняла глаза на мявшуюся у двери Юльку. Та смотрела на свою начальницу круглыми глазами и, взявшись ладошками за щеки, протянула: — Ой, Маша, знаете, тут тако-ое!.. — Како-ое? — передразнила Маша. — Да там с клиентом нашим, ну, с этим, …Крутовым, ужасные неприятности! — Какие неприятности? — Маша спросила обычным голосом, а внутри рванула небольшая атомная бомбочка, от которой все внутренности стряхнулись со своих мест и бухнулись в желудок. Юля понизила голос до шепота и выдала: — Так арестовали, кажется. В глазах выключился свет. Маша пошарила в темноте, нащупала стул и осторожно опустилась на него. Постепенно тьма рассеялась, перед носом обнаружился стакан с водой, и в капельках, усеивающих стеклянные стаканьи стенки, вовсю резвилось солнце. Это означало, что Юлькины руки тряслись, и Маша подняла на неё взгляд. Юлька испуганно таращилась на Машу и бормотала: — О, господи, Маша, я что-то не то… Простите… Выпейте, по-пожалуйста. Прохлада протекла в живот, залив последствия атомного взрыва, и Маша обрела способность говорить и действовать. Она усадила на стул Юлю, потом, обогнув стол, села в свое кресло и, внимательно глядя на взволнованную девушку, твердо заявила: — Так, Юль, давай по порядку и без нервов. Скажи, что ты знаешь. — Хорошо, да… Значит так, — постепенно успокаиваясь, начала та. — Позавчера, уже в конце дня, Громов выскочил из кабинета, мобильник возле уха. — Она на секунду задумалась, вспоминая подробности, и заговорила, старательно изображая своего шефа. — Он говорит: «Платон, я не понял, ещё раз… Что значит „допрос“? По каким основаниям?… Ладно, а при чем тут ты?… Постановление об аресте предъявлено?… Понял. Какое отделение? А, в управлении? Еду!» Вот, — Юля выдохнула и выжидательно уставилась на Машу, а та задумчиво терла переносицу. Мысли метались в голове как вспугнутые зайцы, и она никак не могла сосредоточиться. Мешала Юлька, всё ещё буравя её, Машу, взглядом. — Ладно, Юль, я поняла. Ты иди, мне надо подумать. — Маш, если что нужно, я тут! — Да-да, хорошо. Секретарша выскользнула за дверь, а Маша так и сидела, терзая переносицу. Потом достала мобильник, попыталась набрать Платона, номер был недоступен. Громовский номер отозвался длинными гудками, и она воспряла духом. Может быть, Антон увидит её звонок и свяжется с ней позже. А пока… А пока надо успокоиться, ничем она в этом деле помочь не сможет. Все, что можно сделать, наверняка уже сделал Антон. Её связи до такого уровня не распространялись. Она машинально перебирала накопившиеся бумаги и поймала себя на том, что уже трижды переложила всю стопку слева направо и справа налево. Нервы были напряжены до предела, поэтому, когда в дверь просунулась несказанно довольная ухмыляющаяся физиономия Громова, Маша подскочила в своем кресле и смахнула на пол многострадальную, неоднократно перебранную стопочку бумаг, которые весело разлетелись в разные стороны. Не обращая внимания на бумажные завалы, Маша прыгнула навстречу своему шефу, а он, уже весь протиснувшись внутрь, подхватил её в объятия и крутанул, чудом не шарахнув об косяк двери. Маша сердито высвободилась от развесёлого шефа, благоухающего радугой ароматов, состоящей из коньяка, смешанного с дорогим одеколоном, и торопливо заговорила: — Антон! Что происходит? Где Платон? Что с ним? Антон засунул руки в карманы брюк и, продолжая улыбаться, заявил: — Ну, вообще-то теперь с Платоном всё в порядке. А откуда ты знаешь про него? По моим сведениям он тебе ничего не говорил. — А откуда у тебя эти сведения? — недоверчиво поинтересовалась Маша. Антон неопределённо пожал плечами, весело разглядывая её с ног до головы: — Разведка донесла! Маша дернула головой в раздражении и сердито спросила: — Так ты будешь говорить, герр Штирлиц, или мы так и будем препираться: откуда ты да откуда я?! Её развесёлый шеф радостно доскакал до кресла и картинно развалился, несколько раз перекрестив ноги в манере Шэрон Стоун. Маша стянула со стола тяжеленный стаканчик для ручек и, взвесив его в руке, прицелилась в громовскую голову. Облегчение, которое принес ей радостный и веселый вид шефа, говоривший, что всё с Платоном в порядке, не случилось ничего непоправимого, невозможного и ужасного, — это облегчение было столь ощутимым, что она уже могла позволить себе включиться в дурашливую перепалку с Громовым. Тот в притворном испуге прикрылся обеими руками и взмолился: — Не губи, царица, вели слово молвить. Только, — он уселся в более приличной позе, — только скажи-ка мне, откуда все-таки сведения про Платона? Маша грохнула стакан о стол и буркнула: — От Юльки. Она сказала, что Платона арестовали, а я… я ничего не понимаю, почему ты в таком случае веселишься?! — Ах, от Юльки! Это объясняет многое! Хотя и не стоило ей на тебя это вываливать! — Что ты несешь?! — в запальчивости выкрикнула Маша. — Я что, по-твоему, не имею права знать, что происходит с моим… клиентом. — Уж что-что, а право-то ты имеешь, и лево тоже, — продолжал развлекаться Антон, потом, нацепив маску старушки-сказочницы, проскрипел. — Ну, слушай сказочку, девица красная. И дальше Громов поведал занимательнейшую историю захвата крутовского бизнеса. В администрации города начальником департамента имущества и земельных отношений последние два года работал некто Голубь. «Работал» потому, что уже как с неделю он находился в отпуске и, как выяснилось, с последующим увольнением. Отстранили его от занимаемой должности за махинации с льготными квартирами программы переселения аварийного и ветхого жилья, которые он безо всякого смущения пускал в продажу, а денежные средства, естественно, оседали на его личном счете. Его доблестный отпрыск, Голубь-младший, от родного папы постарался не отставать и, пока папуля был у власти, провернул множество всяческих афер: обманом захватывал чужую недвижимость, земельные участки. Порой доходило до откровенного мошенничества: к нежилому зданию подъезжал бульдозер, сравнивал строение с землей, дальше этот участок закатывался в асфальт и — «Вас здесь не стояло!» Попытки собственника доказать, что здание здесь было, приостанавливались всяческими методами вплоть до угрозы физической расправы. Но тут на пути Голубя-младшего замаячил Крутов собственной персоной — упрямый, несгибаемый, несговорчивый. Но — владеющий очень заманчивым бизнесом. Голубь-младший решил, что этот самый крутовский бизнес станет венцом его проделок, после чего можно будет спокойно почить на лаврах. И все напасти Крутова, в том числе и та автомобильная авария — это, безусловно, дело рук Голубя-младшего и его дружков. Несколько дней назад у Платона с Голубем-младшим вышла малопочтенная сцена с разговором на повышенных тонах, посыланием друг друга в места, известные всем, да ещё и в присутствии кучи свидетелей. А два дня назад, в три часа утра Голубя-младшего нашли с проломленным черепом в одном из ночных клубов. Доблестные органы внутренних дел быстренько раскопали информацию о конфликте между покойным Голубем и Платоном и тут же решили «пригласить господина Крутова на беседу». — Платон упомянул, что он в тот день отправился домой без машины, взял водителя на работе, — хитро поглядывая на Машу, продолжал Громов. — Он, видите ли, решил в этот романтический вечер посетить некое пафосное заведение общепита с… некоей особой. Маша немедленно покраснела, а Антон, будто не заметив никаких изменений в её внешности, продолжал: — Он как раз поднимался в квартиру, когда ему позвонил один доброжелатель и сообщил, что за ним уже едут, и посоветовал не доводить дело до объявления в розыск, а позволить допросить себя. Беседа, правда, затянулась с вечера и до утра с небольшими перерывами. А в десять я уже подъехал туда, нашел немереное количество процессуальных нарушений, написал гору бумаг, потратил на все про все часа четыре, и Платона освободили. Ну, а пото-ом… — он снова развеселился. — Потом мы отправились обмывать это дело. Маша слушала, открыв рот, эту полудетективную историю, и в голове складывались все частички паззла. Кто бы знал, как корила она себя сейчас, что в тот вечер, вместо того, чтобы упиваться собственными обидами и уходить с гордо поднятой головой, она не вытрясла из Платона все причины его странного поведения. Да и сегодня утром! Что ей стоило вцепиться в Платона всеми четырьмя конечностями и не выпускать, пока он не расскажет всё! Она ещё долго вымучивала у Громова новые и новые подробности происшествия, таким образом, старательно отводя разговор от темы, которая очень и очень, — она чувствовала это, — интересовала её шефа, а именно: её отношения с Платоном. Их разговор непростительно затянулся. Юля уже раз несколько заглядывала в кабинет и делала пассы бровями и лицом. Наконец, ожил телефон на столе и словно бы дал гонг об окончании раунда переговоров. Громов вдруг спохватился, что через четверть час у него встреча, помчался было к двери, но, уже взявшись за ручку, притормозил и, оглянувшись, погрозил Маше пальцем: — Ох, и хитра ты, дорогуша! Ну, да ладно, я ещё с тобой поговорю. Маша отмахнулась от него, пытаясь собрать развал бумаг на полу.