Жизнь в формате штрих-кода

Уход Громова словно сорвал плотину, и к ней в кабинет хлынули коллеги, возглавляемые Кравцовым. Тот как присел к её столу с блокнотом и документами, так и сидел, периодически прерываемый другими ходоками с незначительными, на его взгляд, вопросами. Он даже на обед Машу сопроводил лично, будто боясь, что она снова куда-нибудь исчезнет и бросит его на произвол судьбы. Всю озабоченность Платоном с Маши как ветром сдуло, ей просто некогда было думать о своем, и эти мысли, задвинутые на задворки памяти, периодически выпрыгивали, как дисковод из системника, и она, вздрогнув, вновь вспоминала: Платон! — и столь же быстро отвлекалась, а мысли задвигались плавненько на свои укромные места. Когда рабочий день прикатил к финишу, Маша поняла, как она устала, и тут же в голове всплыло манящее изображение горячей ванны, большой кружки дымящегося какао, толстого куска батона с бужениной, которую она непременно купит сейчас в гастрономе. В планах же была покупка сыра «Фета», помидоров и кинзы. Картина была настолько яркой, что Маша схватила сумку и рванула из кабинета. В приемной она наткнулась на Громова, с кем-то увлеченно разговаривающего по телефону и поймавшего её уже на лету одной рукой. Маша попыталась вырваться, бултыхая руками и ногами, пока мелькнувшее возле уха имя «Платон» не заставило её замереть и навострить уши. — Да вот, сейчас утихомирю своего главного специалиста… МарьПетровна, конечно, кто же ещё!… Ага, на работе, дать тебе её? … Понял-понял! …Ага, до встречи! Ну, куда летишь? — это уже Маше. — Пошли-ка со мной. Маша, присмирев, двинулась следом за шефом, оставив надежду удрать домой. Тот заволок её в кабинет, усадил в кресло и, скрестив на груди руки, нахально потребовал: — Ну вот, теперь ты расскажи всё! А то сдается мне, я что-то порядком упустил. Поначалу Маша сопротивлялась всеми силами, Громов не отставал. Потом она пыталась увести разговор к природе и погоде, Громов не отставал. В конце концов, терпению её пришел конец, увенчавшийся всеобъемлющим повествованием, правда, без некоторых деталек, включая тот трепетный поцелуй на крутовской кухне. Но и имевшегося было достаточно, чтобы Громов довольно зажмурился и похвалил, правда, непонятно кого из них двоих: — Молодец! Во! — и он показал большой палец. Маша нахмурилась и буркнула, раздраженная тем, что из неё таки вытянули признание: — Ну тебя! Не дожидаясь продолжения, она поднялась и уже у двери бросила через плечо: — Вымогатель! Настроение у неё неожиданно подскочило под потолок, и вдруг пришло решение ехать к Платону и, наконец, осуществить тот самый допрос, который она так и не учинила. Она доехала до поворота к своему дому, загорелся красный сигнал светофора, и она вдруг заколебалась: может, не стоит ехать именно сейчас. Тут же перед глазами замаячила буженина, и организм, будто обрадовавшись возможности не принимать решения в данный момент времени, словно силком заставил её поворачивать к дому. Она поморщилась и повернула. Домой. Нагрузившись пакетами с едой, она медленно брела к своему подъезду. А двор вокруг неё был наполнен веселым гомоном детей, резкими ударами футбольного мяча на спортплощадке, смехом стайки девушек и молодых парней. Жизнь била ключом, а она вдруг показалась себе страшно уставшей и далёкой от всего этого. Ноги будто отказывались нести её, и она все пыталась докопаться до сути: да что с ней такое? Может, и вправду она слишком рано вышла на работу, может, действительно, лучше всего было бы уехать куда-нибудь за город, отлежаться, набраться сил и здоровья, а не бежать по малейшему порыву в офис. Она присела на лавочку у крыльца, сгрузила рядом пакеты и, устало откинув голову, стала рассеянно разглядывать обитателей двора. — Ой, Машенька, здравствуйте! — к ней подошла соседка с третьего этажа, не очень молодая одинокая женщина, все и всегда про всех знавшая. — Что-то давно вас не видно, небось уезжали куда-то отдыхать? — Нет, Галя, я просто немного приболела. — Ну, надо же, какая неприятность! — заохала сердобольная Галя. — Да, тут к вам сегодня какой-то мужчина приходил. Вижу, стоит, оглядывается. Я и спросила, может, ищет кого. Ну, а он и сказал: мне Машу из сорок третьей. — Мужчина? — плечи кольнул озноб, хотя было довольно тепло, и она сильно вздрогнула и заволновалась, после чего быстро глянула, не заметила ли её собеседница, как её занимает этот неизвестный мужчина. Но Галя не обратила на её вздрагивания никакого внимания, ну или сделала вид, что не обратила, и подтвердила: — Да, Маш! Такой, знаете, здоровый, красивый, только сердитый очень. Как узнал, что вы давно не появлялись, фыркнул так это, — Галя показала — как. — А потом сел в машину, такая, знаете, большая, темно-серая, и укатил, даже ничего не спросил больше. А это кто такой? — и Галя с любопытством уставилась на Машу, ожидая истории. Ну, конечно! Всем до всего есть дело! Всем подавай историю из жизни, всех привлекает реалити-шоу, черт возьми! Чудом она сдержалась, чтобы не выплеснуть на ни в чем не повинную Галю свое раздражение. Да и что это опять такое с ней творится? Истеричка какая-то! Она собрала остатки самообладания и скороговоркой сказала: — Да так, никто, это с работы. Ладно, Галя, я пойду, что-то устала сегодня, — и она поднялась, собрав пакеты. — Конечно-конечно, идите, Машенька, выздоравливайте. А то весенняя погода, она такая переменчивая, и не успеешь оглянуться… Маша кивала несущимся вдогонку рассуждениям о вреде поздней весны для организма человека, осторожно поднимаясь по ступенькам крыльца к входной двери, и с облегчением вздохнула, нырнув в темноватый подъезд. От её шагов лампочки в холле загорелись, это их ТСЖ такое ноу-хау придумало для экономии электроэнергии. Маша не знала, насколько окупались эти затраты на датчики, но то, что жизнь они осложняли, — это факт. Если жилец стоял тихо в ожидании лифта, лампочки гасли, и человек погружался в полумрак, разогнать который можно было, либо выбив дробь каблуками по бетонному полу, либо зааплодировав мудрым решениям руководства ТСЖ. Маша провернула все ритуальные пляски возле лифта и добралась, наконец, до квартиры. Почему-то приятнейшая перспектива поедания нежно-розовой буженины с мягкой брынзой с непременным включением в рацион терпкой кинзы и безвкусных тепличных помидоров на деле вылилась в банальное чаепитие с ленивым жеванием не очень-то вкусного бутерброда. Даже толстый ореховый батончик не улучшил ситуацию, и Маша отложила, его не доев. Она убрала со стола, вымыла посуду, послонялась по квартире из угла в угол и вдруг, приняв решение, стремительно переоделась в джинсы, натянула куртку, кроссовки и выскочила за дверь.

***

Она очнулась в подъезде у Крутова, куда её впустил выходивший жилец. Здесь на электричестве, очевидно, не экономили: свет был ярок и нахален, он проникал во все уголки и закоулки, не оставляя сумраку ни малейшего шанса, и Маша от этой иллюминации вдруг заробела. Она помедлила возле открывшихся дверей лифта, лифт тоже помедлил и, не дождавшись от неё никаких действий, двери закрыл да ещё и поехал по вызову наверх. Маша с досадой поморщилась и опять нажала на кнопку вызова. Через некоторое время лифт вернулся, и из разъехавшихся дверей прямо на неё вывалилась большая компания с детьми и собаками, оттеснила её от лифта и с шумом протопала к выходу, а она снова осталась одна в ярко освещённом коридоре. Лифт стоял тихонько за закрытыми створками и ждал, когда она уже хоть на что-то решится. Дверь на входе снова запиликала, и какой-то мужик, покосившись на неё, прошел мимо на лестницу и, тяжело топая, стал подниматься наверх, потом загрохотала дверь, и все стихло. Маша вздохнула и решилась: а, будь что будет. Ей открыли почти сразу: незнакомая дама в элегантном брючном костюме с легкой полуулыбкой уставилась на неё и, подождав, пока Маша сделает «отомри», но так и не дождавшись, поздоровалась: — Здравствуйте. Вам кого? — А Платон Андреевич… — А, так вы к Платону? Увы, дорогая, я бы тоже хотела видеть его здесь, но у него, к сожалению, дела. А вы заходите! Есть чудесный кофе, я только что сварила, и, между прочим, по приготовлению кофе в этом доме, а, по мнению моего мужа Андрея Петровича, — в целом мире, мне равных нет. Так что прошу за мной, выпьем пока по чашечке. Ступор, случившийся с Машей при виде этой элегантной дамы, никак её не хотел отпускать, но она таки нашла в себе силы, пролепетав: — Пока — что? — Пока мой сын не соизволит вспомнить о правилах гостеприимства и не вернётся к очагу. Он, видимо, и не подозревает, какой его тут ждет сюрприз, не так ли? Она всё это говорила, не оглядываясь и направляясь в кухню, а Маша, как котенок за веревочкой, покорно следовала за ней. Тут из гостиной вышел Фил и решительно направился к Машиным ногам, которые, по его мнению, очень давно не протирали кошачьим меховым бочком. Дама, услышав котовье тарахтение, оглянулась и насмешливо заметила: — А вы, оказывается, здесь свой человек! — Нет, я вовсе… — Так, а мы ведь до сих пор не представлены друг другу, — решительно прервала её дама. — Это, наверное, у Платоши воздух здесь такой — все сразу забывают правила хорошего тона. Итак, разрешите представиться, я — Вера Львовна, как вы, наверное, поняли, матушка этого великовозрастного оболтуса, который забывает, что пригласил в гости девушку. — Нет, он не приглашал, — заспешила Маша. — Я сама! — Ах, вот как, сама! И как же вас звать-величать? — Мария Петровна Муромцева, — выдала Маша и даже поёжилась от казённости, с которой это прозвучало. — А, так это вы — Маша? — Д-да, а откуда вы меня…? — Ну, я пытаюсь по мере сил быть в курсе Платошиных дел, а, проще говоря, у нас одна домработница. — И она вам…, — густо краснея, пробормотала Маша, неловко засовывая руки в карманы джинсов. — И она — мне, — рассеянно подтвердила Вера Львовна, орудуя в шкафах и доставая микроскопические кофейные чашечки. Видимо, гигантомания не была унаследована Платоном от мамы. — Я вымою руки, извините. — Да, пожалуйста. Вы, конечно, знаете, куда идти? Очередной намек на то, что она — свой здесь человек. Пришлось проглотить, а также удержаться от немедленного побега прочь из этой квартиры с элегантной и насмешливой Верой Львовной. Вернувшись, Маша неловко втиснулась на один из кухонных стульев, и перед ней немедленно возникла чашка кофе, от которой пахло просто одуряюще. Отхлебнув глоток потрясающе вкусного напитка, Маша зажмурилась от удовольствия, а когда открыла глаза, то даже вздрогнула. Ей показалось, что это уже с ней было: она также сидела, жмурилась от восторга, а когда глаза открыла, Платон точно с тем же выражением смотрел на неё и так же точно улыбался, как это делала сейчас его матушка. — Ну, как? Если вы мне скажете, что кофе не хорош, мы вряд ли с вами подружимся. Маша улыбнулась: — Не скажу. Кажется, вкуснее я ничего никогда не пробовала. — Ну, что же, попытка завоевать мою благосклонность засчитана как удачная, — рассмеялась Вера Львовна. — У Платоши, конечно, почти нет нужных специй. А вот когда вы приедете ко мне в гости, я сварю такой кофе, который вы уж точно не пробовали и не попробуете никогда в жизни. — А я… к вам должна приехать? — голос неожиданно охрип Вера Львовна внимательно, даже слишком, посмотрела на Машу и, вздернув брови, совсем как Платон, заметила: — Ну, вы ведь только что сдали экзамен на нашу дружбу? Так что я вас приглашаю. — Спасибо. «Боже, где же ты, Платон?! Ещё немного, и я стану членом твоей семьи, если ты меня от этого не спасёшь!» Хотя где-то в глубине души Маша должна была признаться себе, что женщина эта ей очень понравилась. И, возможно, эта приязнь была обусловлена тем, что Платон очень сильно походил на свою мать, факт оставался фактом — Вера Львовна была… необыкновенной. «Как, впрочем, и он», вновь подумалось ей, и в этот момент завозился ключ в дверях. В глазах Маши, видимо, отразился испуг, потому что Вера Львовна, поднявшись, ободряюще похлопала её по руке и проследовала в прихожую. Голос Платона произнес: — Мам, привет. Кофе варила? М-м-м, обожаю! После чего послышался звук поцелуя, и голос Веры Львовны небрежно заметил: — Не знаю, осталось ли что-то для тебя, по-моему, мы с Машей всё выпили. Так что надо быть дома, когда я занимаюсь кофе. Повисла тишина, за время которой Маша проговорила про себя все известные и вновь сочиненные молитвы и последовательно умерла три раза и снова ожила, после чего Платон спросил напряженным голосом: — А Маша …она была здесь? — Она и сейчас здесь. Маша обречённо встала и уже в дверях наткнулась на Платона, который, — она видела это по его глазам, — едва сдержался, чтобы не схватить её в охапку. Во всяком случае, она хотела верить, что не ошиблась в его порыве. — Маша, ты… — Я… — А как… — Я не… Они заговорили одновременно, перебивая друг друга, после чего смешались, запнулись, и опять замолчали. Обстановку разрядила Вера Львовна, окликнувшая сына из коридора: — Платон, будь любезен, проводи меня. Платон машинально кивнул, не отводя взгляда от Маши, потом в рассеянности повернулся и пошел к входной двери. Маша тоже на автомате отправилась за ним следом. Вера Львовна прихорашивалась у большого, в человеческий рост зеркала, потом взяла перчатки, зонт и сумочку и повернулась к ним: — Ну, что же, мне пора. Маша, вот мой номер телефона, вы мне позвоните, и мы договоримся о встрече. Платон, береги себя и… всего хорошего. — Мама, мы же не поговорили. — Ничего страшного, всё, что надо, я о тебе узнала. Не болей и непременно позвони, если в твоей жизни произойдут перемены. — Мама, что ты… — Всё, я ушла! Дверь захлопнулась, Платон, будто только того и ждал, резко повернулся к Маше и сгреб её в охапку. Время сгустилось, вселенная сжалась вокруг них в одну сверкающую точку, ослепившую им глаза и выключившую разум.