Жизнь в формате штрих-кода

Выражение глаз Машиного семейства, сбежавшегося к калитке поглазеть, как их дочь сестра и тетка в мрачнейшем состоянии духа и в парадно-выходном виде выпрыгивает из машины, открывает ворота, загоняет машину на участок, а после со всей силы лупит ни в чем не повинной дверцей этой самой машины, было невозможно описать словами. — Ой, Машенька приехала, — осторожно обрадовалась мама. — Маш, я там борщок сварила, может, перекусишь? — это уже вступила Лиза. — Машунь, как насчет шашлычка, может, замаринуем? — неуверенно предложил Сергей, и только Стёпка жизнерадостно задал так интересующий всех вопрос: — Маша, а ты чего это такая красивая? Маша обвела всех взглядом, увидела тревожные растаращенные глаза, вытянутые шеи, взволнованные участливые лица — они сейчас были очень похожи друг на друга — и вдруг, неожиданно даже для себя, прыснула. — Маш, у тебя все в порядке? — с тревогой поинтересовался папа, а она от хохота даже согнулась пополам, еле выговорив сквозь смех: — Да… отлично у меня… всё! — А чего ты тогда…? — Да я просто рада, что вы… у меня… есть! Все облегченно рассмеялись, зашумели, загомонили, обступили и затеребили её со всех сторон. Уже поздно вечером, когда Маша стояла на террасе, облокотившись на деревянные перила, ещё хранившие дневное тепло, сзади подошла Лиза, приобняла её за талию: — Ты чего тут в темноте? — Да так, хороший вечер. — Ну, что, сестрик, не хочешь покаяться в грехах? — Хочу, Лиз, очень хочу, — не оборачиваясь, Маша потерлась о Лизину руку. — Пошли на наше место? Стёпка спит, я Серхио попросила за ним присмотреть, так что пойдем-ка покурим-ка. — По-любому. Пойдем-ка покурим-ка, — повторила та известное выраженьице мультяшки Масяни, просмотром которой они с Лизой когда-то увлекались и периодически использовали её забавные словечки. Луна светила во все лопатки, поэтому они без труда нашли тропинку к их любимой беседке в дальнем уголке сада. — Ну, так что там у тебя случилось с твоим супер-клиентом? — А… а почему ты решила, что это именно Платон? — Деточка, я уже в таком возрасте, что вижу все без слов, — притворно старческим голосом прокряхтела сестрица и подбодрила: — Ну, давай-давай, я жажду кровавых подробностей. — Да как сказать, особенных подробностей вообще-то нет, — помолчав, Маша вдруг выложила все, что накопилось за эти дни. — … В общем, зашли мы с ним в такой тупик, что выхода я не вижу никакого. Я скорее умру, чем ещё раз встречусь с ним, — закончила свой невесёлый рассказ Маша. — Только…, — она замялась, потом с горечью выдохнула. — Ли-из, если бы ты знала, как я… как я жалею, что так все… криво-косо вышло у нас. Если бы я… если бы только я не отказалась тогда, согласилась бы… Помнишь, у Пушкина: «но муж любил её сердечно». Я тоже любила бы его сердечно, и он в ответ полюбил бы меня… со временем. Но всё поздно сейчас, поздно и невозможно. При встречах мы только ссоримся каждый раз, и, мне кажется, он становится всё более безразличным ко мне, я его только раздражаю своим видом. Она замолчала, удрученная картиной, которую сама же и нарисовала, а Лиза тоже молчала в ответ. Потом она хмыкнула и пробормотала: — Да уж, горе от ума. — Ты о чём? — Маша пыталась разглядеть в лунном свете выражение глаз сестры. Та пожала плечами: — Да я просто удивляюсь тебе, дорогая! Это же надо, такого навертеть, напридумывать, насочинять то, чего и быть не может. — Иди ты к черту, Лизка! Я тебе душу раскрыла, а ты… — Прости, Маш, ну меня, правда, поражает, как же ты не понимаешь очевидных вещей? — Каких ещё вещей? — буркнула Маша сердито, а Лиза только руками всплеснула: — Да он влюблен в тебя как… как… как черт знает что! Ма-ша! — Что ты говоришь? Зачем ты мне говоришь это? — горячо запротестовала та. — Если бы ты была ему безразлична, стал бы он злиться, ревновать, говорить колкости? — Я его просто раздражаю, он думает, что я ему навязываюсь, а я никогда… — Ой, я тебя умоляю! Не сочиняй то, чего нет! Ты вооружилась монументальным, стоэтажным предубеждением, залезла на него и сидишь теперь там, на головокружительной высоте, страдаешь. И это вместо того, чтобы просто спуститься на землю и по-го-во-рить с человеком! Ну? Знаешь, так легко пообещать себе: ах, я стану любить его сердечно. Когда-нибудь. А ты попробуй любить его так просто и — сейчас, а не в мифическом далёко. Попробуй сейчас признаться себе и ему, что… ну, что ты любишь его. Всё же просто. Выговорившись, Лиза выжидательно умолкла, но Маша тоже молчала, видимо переваривая услышанное. Они сидели так ещё некоторое время, слушая звуки ночи и думая каждая о своем. Потом Маша зашевелилась и тихо произнесла: — Лиза, я ни в чем не уверена. — Ты просто боишься! — перебила её сестра. — А это неправильно. — Ладно, хватит на сегодня, пойдем спать, я что-то очень устала. Они поднялись, Лиза приобняла её за плечи и в таком тесном соседстве они дошли до дома. Уснула Маша только под утро. Всю ночь она вертелась с боку на бок, прокручивая в голове всю недолгую историю её отношений с Платоном. То ей казалось, что, конечно же, конечно, Лиза так права! Платон любит её. А то, что он ей так и не сказал эти слова, которых она так ждала от него, ну, так этому есть объяснение: он — мужчина, со своей, какой-нибудь теорией, что представители сильного пола должны быть сдержаны и немногословны. Она переворачивалась на другой бок, и тут слово брал непримиримый мрачный скептик. Он размазывал все её надежды о чувствах Платона, выуживая из пыльного мешка воспоминаний самые ужасные, неприятные, нежелательные. Вот Платон рычит на своих оппонентов в трубку, вот он с высокомерным видом отчитывает её по поводу и без повода, вот он высказывает ей весьма рациональные выкладки того, почему они должны быть вместе. От этих пыльных гадостных мыслей у Маши сводило челюсти, она откидывала одеяло и садилась на край кровати, потом, конечно успокаивалась и снова ложилась в вязкую тягучую паутину раздумий. На следующий день Лиза предложила после дачи поехать в боулинг. — А то кое-кто у нас бледненький, невесёленький, печальненький, — подмигнув, толкнула она плечом сестру. — Ур-ра! И я! И я в боулинг! — заскакал на одной ножке радостный Стёпка. Ехать решили в «Пирамиду» — давнее их излюбленное место, где они частенько зависали, чтобы размять мышцы, зарядиться хорошим настроением, посоревноваться друг с другом. Наверное, от рассеянности, а, может, от того, что голова была занята исключительно их с Лизой вчерашним разговором, Маша выбила подряд два страйка и, освободив дорожку от своего звездного участия, отправилась в бар заказать чего-нибудь вкусненького. Она ещё висела над витриной, выбирая для всей честной компании пирожные, как вдруг над ухом услышала радостный возглас: — Мария! Здрасьте, это я! Она вздрогнула от неожиданности, повернулась на голос и обомлела — перед ней стоял Владик Крутов, сияющий, удивленно-радостный. — Здравствуй, Влад. А ты здесь откуда взялся? — Да я с папой! Мы заехали тусануться в шары! Ой, а вы тоже играете? Пап! — крикнул он куда-то через плечо и опять развернулся к ней: — А мы из бассейна едем, и я папу уговорил сюда! Да где он там? Он что-то ещё говорил ей, счастливо улыбаясь, но в ушах Маши стучали молоточки, а об щёки можно было заряжать аккумуляторы и мобильные телефоны, так они полыхали, да и сердце так колбасилось в груди, что даже ребра заболели. «Сейчас. Сейчас он придет сюда. Я увижу его. Сейчас. Сей…» — Маша? Она, собрав всю волю в кулак, подняла на него глаза: — Платон. Джинсы, светлые, стильные, чуть измятая тоже светлая рубашка, загорелая кожа в вырезе расстегнутого воротника. Щетина, тоже стильная. Губы. Глаза… Она-то успела кое-как приготовиться к его появлению, пытаясь держаться. А вот он, увидев её здесь, дрогнул лицом и выдал все чувства, которые шарахнули из его глаз. В них было столько всего намешано: и удивление, и растерянность, и… ещё было что-то такое, во что она поверить ни за что не могла бы ещё вчера, до ночного разговора с сестрой, и во что страстно хотела поверить сегодня. Он же явно заметил и её замешательство, и её свекольные щеки, и то, как быстро отвела она взгляд, уставившись на Влада, который расспрашивал, на какой дорожке она играет. Она тряхнула головой и быстро сказала: — Мы там, на третьей дорожке. Я только хотела заказать пирожные и кофе с чаем. А вы где зарезервировали? — У папы здесь карт-бланш в ВИП-зоне! — Владик выговорил всю эту конструкцию гордо и старательно и бросил смеющийся и чуть виноватый взгляд на отца. Видимо, тот не слишком-то поощрял в сыне такие мажорские замашки и сейчас только слегка нахмурился и взъерошил и без того лохматые вихры сына. — Ну, пап, ну ты чего? Я пойду, ага? — Давай, — кивнул тот и снова перевел взгляд на Машу. За эти несколько минут он уже вполне овладел собой и, улыбнувшись, заметил: — Как-то мы часто стали встречаться. — Я не виновата, — сухо бросила Маша, а он в ответ рассмеялся: — Да я и не виню. Наоборот. Тут он подался к ней и медленно взял её за руку и накрыл своей: — Наоборот, я рад. Очень. Ну, здравствуй, Маша. Сотни мурашек рванули от кистей к плечам, а ноги вросли в пол. Когда от напряжения должна была лопнуть голова, за спиной прозвучало: — Маш, ты где… ой! Здрасьте! Любопытствующая Лиза высунулась из-за Машиного плеча. Маша отступила чуть в сторону и вытащила руку из теплых ладоней Платона, еле заметно сжавшихся, будто нехотя выпуская её пальцы на волю. — Лиза, знакомься, это — Платон. А это моя сестра. — Да мы уже знакомы, — дернула та плечиком и протянула руку Платону. Тот пожал протянутую руку и кивнул: — Ну, да. Я видел вас тогда в больнице, после… — После того, как вы едва не угробили Машку, — уточнила Лиза, бесцеремонно разглядывая Платона. — Лиза! — А что — Лиза? Ладно, ведь не угробил же. Что, тоже увлекаетесь боулингом? — Скорее не я, сын. Вот, привёз его развлечься. — Так давайте к нам! У нас рядом свободная дорожка есть, — Лиза энергично повернулась к Маше: — Ты что молчишь, давай приглашай! — Лиза, у Платона дорожка в VIP-зоне, — одернула та не в меру разошедшуюся сестричку. — Ну и что? — пожала та плечами. — Что лучше — компания или зона? — Компания уж точно лучше зоны, — кивнул Платон, глаза его смеялись. — Супер! Так, с этим решили. Теперь с баром. Маш, ты заказала? — Нет, я не успела. - Ладно, вы идите, а я на всех что-нибудь закажу. — На мой счет, — вставил Платон. — Это ещё зачем? — Ну, так будет по-честному. С вас — компания, с меня — стол. — Легко! Лиза отправилась к бару, а Платон, подхватив Машу под локоть, увлек её к входу в зал.

***

— Ты вчера произвела неизгладимое впечатление на моих родственников, — Платон, свободно развалившись в кресле рядом с Машей, прихлебывал ароматный чай и рассеянно наблюдал за сыном. — Вот даже как. — Молоточки все ещё постукивали в её ушах, но сердце уже не колотилось в тахикардическом экстазе. — Надеюсь, впечатление было скорее благоприятным? — Ещё каким, — он коротко глянул на неё, будто проверяя реакцию на свои слова. — Особенно твое феерическое исчезновение. А потом и моё… следом за тобой. — Я должна была уйти, я ведь уже сказала. — Я помню. С одной стороны, может, это и к лучшему. Иначе моё любопытствующее семейство под действием горячительных напитков обязательно применило бы к тебе допрос с пристрастием. Когда ты там с Владькой уединилась, народ за столом едва из тапочек не выпрыгнул и истерзал меня вопросами: кто ты и откуда. — Извини, я не хотела доставлять тебе такие мучения, — искренне призналась Маша и пробормотала себе под нос. — Интересно, что ж ты им рассказал? — и опять смутилась от двусмысленности вопроса. Не ответив, он какое-то время смотрел сбоку на неё, она чувствовала, как под его взглядом загорается фонарем щека. Видимо, не желая доводить дело до самовозгорания, Платон перевел глаза на дорожку и крикнул: — Владька, ну ты что?! Я как тебя учил?! Потом, без перехода: — Я не мог им ничего рассказать, потому что сам ничего не знаю. Кто ты, Маша? — Он опять смотрел на неё пристально. Она открыла, было, рот, но сказать ничего не успела: вихрем налетел Владька и заорал: — Пап! Ур-ра! У меня страйк! Тут же подала голос Лиза: — Маш, ты играть будешь сегодня? Время уже на исходе! Маша, будто ждала этого, поднялась и, извинившись, пошла к стойке с шарами. Взяв свой счастливый на сегодняшнюю игру сине-зеленый шар, она невольно оглянулась: Платон задумчиво смотрел на неё, потирая пальцами подбородок. Наверное, от этого она запулила свой шар вместо кеглей в боковой жёлоб, Стёпка тут же провыл недовольное «У-у-у!» Маша же, махнув рукой, засмеялась: «не судьба» и больше уже не играла, но к Платону не вернулась, осталась у дорожки наблюдать, как играют Сергей и Владик, который снова прибежал на свою дорожку. Через какое-то время Лиза с семейством засобирались уходить. У Платона ещё оставалось полчаса, и Лиза украдкой шепнула в самое Машино ухо: «Не вздумай уходить! Останься и поговори с ним, наконец», и уже громко сообщила: — Ну, ладно Маш, мы поехали. А ты поиграй, потренируйся, а то броски у тебя совсем никуда не годятся. Пусть господин Крутов тебя поучит. Всё! Всем пока! — и их как ветром сдуло. Платон заметил: — А вы с сестрой совсем не похожи. — Ты прав. Мы и в самом деле с ней разные. — Я не о внешности. — И я. — А племянник у тебя — классный парень. Теперь понятно, откуда у тебя такое умение управляться с детьми. — Да какое там умение, — махнула она рукой. — Всё очень просто. Детей надо …любить. Ну, в смысле, не сюсюкаться с ними, не командовать, не строить, а… — она запнулась, а он кивнул: — Да, я понял. — Хотя это иногда очень сложно бывает делать. Порой они так нас испытывают на прочность! — в ужасе закатила глаза Маша. — А то не знаю. Свой оболтус такой же. Голову опустит, а сам, вижу, ни за что не уступит. Упрямый, как не знаю кто. — Я знаю, как кто! — Она смешно сморщила нос. — У тебя и кот такой же… самостоятельный. Да и Вера Львовна тоже дама сильной воли. — Это плохо? — живо спросил он, снова пристально всматриваясь в её глаза. — Это не плохо, — пожала она плечами. — Это просто — так, как есть. И всё. Они молча смотрели на то, как Владик сражается с кеглями. — Жаль, что тебе это… кажется, не подходит, — он сказал это очень тихо, будто про себя и как бы между прочим, но голос при этом был хриплым, будто бы Платон только что проглотил пятьсот эскимо, как в старой песенке. Этот голос произвел в её организме неведомые изменения. Внутри вдруг из ниоткуда взявшийся не в меру резвый мяч выпрыгнул из самого низа живота и воткнулся ей горло, и она немедленно перестала дышать. Через секунду она решила, что ей все это показалось, и ничего-то она не слышала. Потому что Платон, как ни в чем не бывало, вдруг поднялся со стула и крикнул: — Влад! Есть идея! Сын немедленно прибежал к отцу, и тот, глядя сверху вниз, предложил: — Неплохо бы перекусить. Как тебе? — У-у, здорово! — восторгу Владьки не было предела. — А Маша с нами? — Веселье хлестало из его восторженных глаз, и Маша невольно засмотрелась на них. — Маша, вы не откажетесь провести с нами ещё часок? — светским тоном поинтересовался Платон, повернувшись к ней с нейтральной улыбкой, и она окончательно поверила в то, что все-то ей послышалось. Она неожиданно расстроилась и качнула головой без особой радости. От Платона эта смена её настроения не укрылась и он, чуть сдвинув брови, заметил: — Впрочем, если ты занята, то можно и в другой раз. — У меня и в самом деле есть кое-какие дела, — не уступая ему в светскости тона, ответила она, поднимаясь. Неизвестно чем бы закончились их политесные экивоки, но тут вдруг Влад подскочил к ней и заканючил: — Ну, Маа-ша, ну, пожалу-уйста, поедем! — Влад, прекрати! Тот прекратил, но смотрел на Машу с ожиданием, и она кивнула, чтобы опять увидеть эту улыбку, которая так красила Платона и сквозила в каждой черточке Владьки.