Жизнь в формате штрих-кода

Она зашла в квартиру и бросила ключи на тумбочку в прихожей. Потом подошла к зеркалу и долго смотрела на себя, проводя кончиками пальцев по щекам, трогая губы, которые алели сейчас совершенно неприлично. Повернув голову так и эдак, она отчего-то осталась недовольна увиденным. После тщательного изучения своего отражения она поплелась на кухню, открыла холодильник, потом закрыла: какой холодильник после такого обеда? В кафешке, куда они заехали после боулинга, над столом витала шутливая веселая атмосфера. Хохотали по любому поводу, а иногда и просто так, без повода. Правда, под самый конец их трапезы Владика неудержимо начало клонить в сон. Он, конечно, держался изо всех сил, моргал, тер глаза ладошкой, но усталость брала свое: бассейн и боулинг в одном флаконе оказались тяжелым испытанием для мальчишки. Обед пришлось наскоро свернуть, да они уже и доели почти все. Забравшись в машину, Владик немедленно уснул, а Платон ещё задержался снаружи. — Маш, я рад, что мы встретились сегодня. — Я тоже. Очень. Он снова, потянувшись, взял её за руку и накрыл своей. И все смотрел своими невозможными глазами на неё, а она, как зачарованная, смотрела на его губы, вдруг вспомнив, как он целовал её тогда в тот день, когда все пошло не так, неправильно, нехорошо. А он, перехватив её взгляд, несомненно прочел её мысли, потому что губы его вздрогнули затаенной улыбкой, и он медленно склонившись, прижался к её губам своими, теплыми, твердыми и одновременно нежными. И она опять, как тогда, вдруг совершенно потеряла голову от этих его касаний и сама подалась к нему, прижалась к его груди, влилась в этот его тягучий завораживающий поцелуй. Её словно бы и не стало, настолько она растворилась в нем. Прошло, наверное, очень много времени, когда он, наконец, нехотя оторвался от неё, продолжая прижимать к себе, и она едва не соскользнула на асфальт, настолько ослабели ноги. А он опять, улыбнувшись, поцеловал её, на этот раз коротко, и только сказал: — Было очень… здорово сегодня. Потом с сожалением отступил от неё: — Мне пора, Маш. Этот викинг совсем скапустился, надо везти его домой. — Да, конечно, — сказала она и не узнала своего голоса. На этот раз волшебник в голубом вертолете приволок ей полтонны эскимо на блюдечке с голубой каемочкой, и она, похоже, просила ещё добавки. — До… встречи. — До скорой встречи, — уточнил Платон. Он открыл дверцу её машины, помог ей сесть и, задержав руку в своей руке, прижался губами к её пальчикам, пристально глядя ей прямо в глаза, и она потом долго не могла попасть ключом в замок зажигания, а когда попала и завела машину, долго не могла тронуться, и Платон ещё вопросительно посигналил: дескать, что с тобой? Она отрицательно качнула головой и помахала ему — все, мол, в порядке, поезжай. И сама тронулась за его новеньким Рейнж-Ровером, усмехнувшись про себя: ох уж эта неземная любовь к большим размерам!

***

— Добрый день! — в дверь просунулся Кравцов. — Привет-привет! — Маша подняла голову от бумаг и улыбнулась. — Ты чего? Олег закрыл дверь за собой и развел руками: — МарьПетровна, да на тебя смотреть невозможно. — Что? — Глаза слепит. Ты не влюбилась, случаем? Я и не припомню, чтобы ты так выглядела. — Как? — Сног-сши-ба-тель-но, — по слогам выговорил он. Маша скомкала черновик и швырнула в Кравцова. Тот ловко перехватил бумажный комок и, элегантно отставив локоть, понюхал, будто это был цветок, после чего, не целясь, забросил в корзину у Машиного стола и вышел. Она только головой покачала: он её развеселил ужасно. Хотя, честно признаться, её сегодня веселило буквально всё: она весело порхала по квартире, приводя себя в порядок, потом бодренько затолкала в рот бутерброд и запила все это чаем. Потом уже в машине всю дорогу до работы подпевала радиоволне, на которой именно в это утро крутились те песенки, которые ей очень нравились. В приемной она почесала у фикуса за ушком, помахала ручкой Юльке и танцующей походкой отправилась в свой кабинет. Громов, зайдя к ней с бумагами и обнаружив её в эйфории, проворчал что-то вроде того, что вот некоторые кичатся своей молодостью и энергией, а им престарелым развалинам пора на покой давно, и что надо бы ему перевалить на Машу половину работы фирмы, чтобы она тут так не веселилась, на что Маша очень бодро заявила: а давайте! Громов потрогал ей лоб и с тревогой вопросил, что она сегодня с утра приняла, и что, дескать, надо бы поаккуратней с этим делом, транквилизаторы — вещь весьма вредная. В другой раз Маша непременно бы на него рассердилась, но сегодня — нет. Её и это развеселило. Громов вдруг начал поглядывать на неё пристально, делать какие-то движения лбом, собирать и разбирать морщины, глубокомысленно хмыкать и хитро прищуриваться. Маша в ответ расхохоталась и, отобрав у начальника пачку договоров для изучения, вытурила того из кабинета. Договоры, исковые заявления, бумажная и рабочая круговерть сожрали весь её день без остатка, а она и не заметила этого, если бы не Юля, которая, заглянув, поинтересовалась, не идет ли Маша домой, а то ей пора убегать, и дверь нужно бы запереть. Маша, подняв голову, махнула рукой: иди, сама всё проверю, выключу и закрою, и опять углубилась в чтение последнего на сегодня документа, скользя карандашом по строчкам и подчеркивая слабые на её взгляд места. Дверь, щелкнув, снова открылась, и она, не отрываясь от чтения, рассеянно заметила: — Юль, я же сказала — всё закрою и проверю. — Привет. Карандаш сам собой выпрыгнул из её пальцев. Она подняла глаза и выдохнула: — Ты? Он стоял в дверях со своей фантастической улыбкой. Она выкарабкалась из-за стола, запнувшись за ножку кресла, свалив папку на пол и не заметив этого, и быстро подошла к нему. Он шагнул к ней навстречу и, взяв в охапку, быстро и жадно прижался к её губам, потом, оторвавшись, облегченно выдохнул и тихо рассмеялся. — Ты чего? — Слушай Маш, я до сих пор сомневался, не приснилось ли мне вчерашнее. Теперь вижу — нет, ты и вправду настоящая, и всё это на самом деле. Она утвердительно кивнула: — Ещё какая настоящая. Всамделишная! Глаза его были совсем близко, и из-за этого у неё снова что-то там такое обрывалось внутри и ухало с высокого обрыва. Откуда у неё в животе и груди взялись эти самые высокие обрывы, она понятия не имела. Но то, что они там точно были, она чувствовала. И ей вдруг стало наплевать, что Платон видит, как она летает с высоких обрывов под его взглядом. Она смотрела на него, а он, став вдруг серьезным и строгим, опять склонился к ней и целовал уже долго, будто заявляя на неё какие-то права, будто печать поставил и ярлычок привесил: тут — моя территория. Когда он отпустил её, обрывы превратились в гигантские небоскребы, и летать с них становилось уже опасным, и он опять-таки всё это разглядел и понял, и она поняла, что он в курсе всего, что там с ней такое делается. И, увидев, как дрогнули в легкой — легчайшей — улыбке его губы, вдруг — струсила и немного подалась назад, а он отпустил её, причем улыбка не исчезла и осталась все той же — легкой, еле уловимой. — А ты… освободился уже? — Ну да. — У меня тут… мне надо кое-что… — Ну, что же, если ты занята… — бац! — перед ней стояла сама корректность и непроницаемость. Правда, из-за портьеры все же выглянул ЕЁ Платон: — А до завтра нельзя это всё..? Она шагнула ещё дальше назад, к столу, потом посмотрела на гору бумаг и – разозлилась вдруг непонятно на что: — Можно. И до завтра, и до послезавтра. И вообще — до следующей пятницы я совершенно свободна! Похоже, он был озадачен: — До какой пятницы? — Винни-Пух. — Кто? — Книжка такая! — Ах, книжка! Он сказал это странным голосом, и она подняла на него глаза: теперь на переднем плане был генерал на боевом коне, целеустремленный и с шашкой наперевес. Видимо, он принял решение: — Значит так, я хотел предложить тебе поужинать. Думаю, до пятницы мы вполне уложимся, если… — Если — что? — насторожилась она. — Если прекратим ненужные дискуссии, — небрежно помахал он рукой и пристально посмотрел на неё. — Ты прав, не будем… дискутировать. Есть хочется, — призналась Маша и сунула руку в протянутую ей ладонь.

***

— А как же …кофе… — Что? — он открыл бессмысленные глаза с расширенными зрачками и непонимающе уставился на неё. — Ты хотел… пить… кофе. Он помолчал, моргая и постепенно приходя в себя, потом потряс головой и бухнул: — Кажется, мы всё с тобой нарушили? — Что нарушили? — Я ж обещал, что не стану покушаться на твою девичью честь и всё такое. — Правда? Не помню… — Ничего себе, не помнит она! А кто сделал страшные глаза, когда я напрашивался на чашечку кофе? Кино ещё какое-то дурацкое цитировала: что может вытечь из чашечки кофе… Ну, кто? — Что ты выдумываешь? Ничего я не делала, никаких страшных глаз! И вообще, по-моему, это не ты… — Что — не я? — Ну… не ты на меня покуша… покуси… лся… Это я, все я… — Да что вы говорите! Только вот не надо приписывать себе мои… заслуги. — Да кто приписывает! Просто я постоянно на тебя поку… шаюсь. — Ага. Если бы я ждал, когда ты… покусишься, я бы умер вообще. От старости. Не дождавшись. — Постой, ты много говоришь. Лучше …вот… Ты целуешься так… — Плохо? — Что — плохо? У меня сердце сейчас треснет по швам. — Это хорошо! Я именно этого и добивался, собственно… — Тош… — Как ты сказала? — А… Прости… — Нет-нет, пусть будет. Пусть… — Слушай, Тош, если бы кто-то услышал, что мы с тобой несем, то решил бы, что мы сошли с ума. — Ну, это немного так и есть. — Что? — Ну, мы все-таки немного сумасшедшие, если так долго стоим здесь, вместо того, чтобы… — Платон! — Ну вот, опять Платон… А где Тоша, а? Куда вы Тошу дели, я вас спрашиваю! Маш, ну чего ты все время пугаешься-то меня, скажи, пожалуйста! Ты ведь должна уже была понять, что я. Никогда. Не сделаю. Тебе. Ни-че-го пло-хо-го! — Я… Я знаю, знаю…. Я …знаю… И боюсь. — Бог мой, чего? — Ну… привяжусь к тебе канатом с морским узлом так, что и не отодрать, не выкорчевать вовек, запутаюсь сама и тебя всего… запутаю. — А я все жду и жду… — Чего ты ждешь? — Ну, когда ты уже привяжешься. Узлом. И покрепче. Лучше конечно цепью. С якорем. Железным, тогда уж точно будет не отодрать и не выкорчевать вовек. И будешь ты совсем моя. До неба. Так Владька говорит. Она помолчала, унимая бешеную вибрацию сердца в межреберье, от которой, казалось, замерзла кожа на плечах, вздыбливаясь пупырышками, потом тихо-тихо прошептала возле его уха так, что он скорее угадал, чем услышал: — Я уже твоя. Совсем. До неба…

***

— Марусь, ты что, заснула? — он щекотно бубнил возле её уха и целовал волосы, и поворачивал к себе и снова целовал, тормоша её сонную. — Иди ко мне, сколько спать можно, я снова соскучился без тебя, слышишь? Она нехотя поворачивалась к нему, но радость проснулась раньше неё, и радость тянулась к нему сейчас, а она следовала за своей радостью и прижималась к его горячему и твердому тренированному телу, и охотно прятала лицо на его груди, жмурясь от щекочущих нос волосков и опять задохнувшись от тугого комка, давящего горло. И ей казалось: ещё чуть-чуть, и она совсем растворится в нем, а он все прижимал её к себе и гладил, и трогал, и целовал, и что-то такое бормотал своим удивительным баритоном, от которого вздрагивали какие-то внутренние струнки, и весь её организм вдруг начинал звучать в его руках как неведомый волшебный орга`н, заставляя содрогаться от сумасшедших чувств. И потом они опять задремывали в объятиях друг друга, и она утыкалась в его плечо и сквозь сон удивлялась, как же ей удобно лежать у него на плече, как ладно устроена эта выемка, и этот выпирающий мышечный бугорок — как раз под её щеку. Потом она вздрагивала от неожиданно пришедшей тревожной мысли: ему нужно домой, там же Владька! а он успокаивающе поглаживал её по плечу и, повернувшись, целовал в нос со словами: «всё в порядке, там бабушка, а у меня — срочные и важные дела. Ведь ты — самое мое важное дело сейчас, правда?» Она кивала: «правда», и снова тянулась к нему, задыхаясь от нежности из-за этой его «правды». Из-за того, что — вот он, рядышком, наконец-то, а она так ждала его, так мечтала о нем, и реальность даже лучше того, о чем думалось. И от этого ей сейчас так удивительно, и …воздушно, и …солнечно, так необыкновенно хорошо, что пусть бы оно длилось и длилось, это теплое и большое счастье, которое она так звала и вот получила в полное свое распоряжение и уж точно не отдаст никогда. Никому. Ни за какие богатства мира.