Жизнь в формате штрих-кода

— Машка, алло! Ну, что опять за зигзаги? — сердито выговорила ей сестра, решительно ввалившись в прихожую с фирменным пакетом из ближайшего гастронома. — Нет, можно так пропадать на тысячу лет и держать публикум на голодном информационном пайке? — Ли-из! — Маша чмокнула сестру в щеку и отобрала пакеты. — Ты одна, что ли? А где святое семейство? — Ой, не спрашивай! — возвела та очи горе. — Они — на рыбалке! Набрали палатки, спальники, котелки, мазь от комаров, удочки, спиннинги, эти, как их, банданы, сапоги по… по это самое… ну, тебе по пояс будет, ха-ха! Маш, ты представляешь перспективы?! Мои мужчины окончательно спелись. Я чувствую, следующим номером программы будут совместные походы на футбол со всеми вытекающими пацанскими междусобойчиками, ну и прочие мужские делишки. Всё! — обреченно провозгласила Лиза: — Кажется, своего ребенка я, как мать, потеряла! — Ну, в этом есть и положительный момент! — смеясь, заметила Маша, таща сестру за собой на кухню. — Где ты там положительное-то углядела? — возмутилась та, потроша пакет с покупками. — Пора уже к Стёпке добавить, н-ну, к примеру, Степаниду, — предложила Маша, наливая чайник. — Степаниду? Что ты имеешь… Ах, вот так вот ты считаешь? — Ну, почему одна я? Думаю, Серёга тоже будет счастлив. — Думает она! Так! Стопчик — стопчик, не нужно мне заговаривать зубы. Я не для того выпроводила своих мужиков на растерзание инсектами, чтобы выслушивать твои планы по поводу меня. Лучше расскажи-ка мне, дорогая, о своих планах по поводу… хм, себя! — Ты о чем? — с деланным недоумением спросила Маша. — Сейчас как дам больно, — нежно пообещала Лиза. — Я о Платоне. И о тебе. О вас. Ты в эфир выходила в последний раз дней… хм… пятнадцать назад. Что это за народное подполье? — Ну, я не знаю… У меня, Лиз, кажется, всё хорошо. — То есть? Кажется, или — таки хорошо? Солнце, народ требует определённости! Ты уже мадам Крутова, или…? — Лиза, ну ты что? Мы совсем об этом не говорим. — Нет, я всё понимаю, какие уж тут разговоры! Вам просто нечем говорить, да? У вас, наверняка, рты постоянно заняты! — бурно жестикулировала сестра, прохаживаясь по небольшой кухоньке. — Лиза! — Я имела в виду — целуетесь, да? Молчание — знак согласия. — Ну, вот что! Садись и пей свой чай, — Маша поставила перед сестрой чашку чаю и тарелку с бутербродами. — Подожди! Ты меня совсем сбила, ты же наверняка голодная: мужики на рыбалке, а без них какой смысл готовить, так? Давай я тебе рыбу разогрею! — Ой, и правда, Машка, — смеясь, согласилась та. — Голодная! И рыбу твою съем до косточки. Только ты уж, пожалуйста, к рыбе подавай ещё и историю. Маша доставала рыбу, укладывала её на тарелку, совала в микроволновку, вытаскивала, ставила перед сестрой, заменяла остывший чай на свежий, горячий, а Лиза всё ждала, буравя сестрицу нахальным взглядом. Маша, закончив свои хозяйственные хлопоты, наконец, опустилась на табуретку у стола и смущенно улыбнулась: — Я, Лиза, и впрямь, не знаю, что тебе рассказать. Ну… мы встречаемся, мы говорим, много говорим. С Владькой гуляем, в бассейн ходим, в боулинг опять же. Я с его матушкой… дружу. — Ого! — Лиза даже вилку уронила, а Маша тут же метнулась за чистой. — Ну, он тебе уже сделал предложение или как? — Он… Нет, Лиза, не сделал. Я, — она помолчала, — я так думаю, что он вряд ли снова решится на это после… ну, после того, как я его отшила. Ну, ты помнишь, я ведь говорила. — Ну, мало ли какую мы, девочки, чушь прекрасную несём! Из-за этого руку и сердце, что ли, не предлагать? Маша не хотела говорить сестре о том, что её тревожило в их отношениях. Платон появлялся у неё, когда ему вздумается. Он по-прежнему очень много работал, пропадал целыми днями на своих объектах, иногда даже в выходные был занят. Он приезжал измученный, уставший, запыленный, долго плескался в душе, потом, разнеженный, падал на диван и через минуту засыпал. Дома его никто не ждал: на летние каникулы Владька уехал в спортивный лагерь. Маша готовила ужин, накрывала на стол и ждала, пока он проснется. Иногда злилась, что он такой бесчувственный чурбан, но когда он подходил к ней, стискивал её жадными крепкими своими ручищами, целовал куда-то возле уха, шептал нежные словечки, она просто забывала про все свои недовольства, прижималась к нему и растаивала в его объятиях. Иногда он врывался к ней на работу, отрывал от бумаг, тащил обедать, или в лес «проветриться». Иногда она ехала с ним, если дела позволяли, а иногда сердито отговаривалась, что страшно занята. Он тогда ждал её в кресле, или отправлялся выпить кофе у Юльки, или уходил поболтать с Громовым. И это «поболтать» порой затягивалось просто до неприличия, и уже она ждала его, а он после извинялся, виновато морщил нос и лез с поцелуями прямо в кабинете, не опасаясь, что к ним зайдут. Про то, чтобы им жить вместе, он больше, действительно, не заговаривал. Даже в минуты самой ошеломляющей нежности и страсти. Он просто дарил всего себя ей, но и её забирал всю, без остатка, и она готова была простить ему его непробиваемую толстокожесть за эти минуты чистого восторга. Просто она понимала, что он такой, какой есть, и меняться не будет, как бы ей этого ни хотелось. Ей всего лишь нужно смириться, наверное, с этим и радоваться тому, что они вместе. И сейчас, сидя напротив сестрицы, она размышляла, как бы сказать обо всём, что происходит. — Ты знаешь, — задумчиво протянула Маша. — Я просто очень счастлива тем, что оно всё именно так, как оно есть, и я просто глупо, малодушно, по-детски боюсь сглазить это. Ведь это — счастье, — она сказала последние слова очень тихо, почти шепотом. — Пусть оно будет так. А захочет он что-то исправить, изменить, я буду рада. Но пока… Пока всё так, как оно есть. Лиза с нежностью смотрела на свою сестричку и, протянув руку, сжала её пальцы: — Ну, что же, тебе видней. И я рада, что у тебя всё хорошо. — Потом, встряхнувшись, воинственно воткнула вилку в оставшийся кусочек рыбы. — Но предложение пусть всё-таки сделает!

***

Она заглушила мотор и, перегнувшись, вытащила с заднего сиденья яркий фирменный пакет из магазина видеоигр. В пакете ждал своего часа новый «Принц Персии», который она давно намеревалась купить для Владика Крутова и которым тот болел и так ждал выхода этого диска. Маша представила, как отдаст этот долгожданный диск Владьке в выходные, когда они с Платоном собрались навестить юного спортсмена в спортлагере, как тот запрыгает вокруг неё, расцветет своей фирменной «крутовской» улыбкой, за которую она, Маша, вполне взрослая и умная девушка, готова была отдать всё, что имела. Эта улыбка так обезоруживала, лишала её последних остатков самообладания, когда обладатель этой самой улыбки — как большой, так и маленький — был рядом. Она всё ещё думала об этом, выбираясь из машины, и щелкнула брелоком. Сигнализация почему-то не сработала и часто-часто запищала. Маша нахмурилась, открыла машину и опять закрыла. На этот раз сигнализация включилась без лишней истерики. «Надо в сервис забежать, что-то мне все это не нравится». На этой мысли она перестала быть.

***

…Она приходила в себя медленно и трудно, будто выключатель в её голове был неисправен и не срабатывал. Она поворачивала голову, — чуть-чуть, на полсантиметра, — и волна дурноты снова накрывала её с головой, а сознание отрубалось, потом — опять тяжелое отрезвление, и опять — дурнота. В одно из просветлений она увидела над собой лицо. Где-то она его видела, этого человека, когда-то в другое, доброе и светлое время своей жизни в одну из белых, белоснежных полос… Но кто он, этот человек, в памяти никак не проявлялось, и она отключалась опять. Потом она сквозь забытьё слышала чей-то быстрый разговор. Слова отдавались в голове сплошным шумом, смысла сказанного она никак не могла понять и повернулась, снова ухнув в небытие. В следующее пробуждение она отчетливо услышала: — А ты не слишком перестарался? Ещё концы тут отдаст, будет нам и бизнес, и кофэ, и какава с чаем. В ответ чей-то ленивый и хриплый голос произнес: — Да ладно! Девка здоровая, а доза — на куренка. Очухается, живей нас с вами будет. Не парьтесь, все окейно! Маша со стоном повернула голову и в просвет между ресниц увидела две смутные тени, склонившиеся над ней. — Маша! Слышишь меня? Эй, Маш! Она поморщилась от накатившего приступа тошноты и потянула руку к лицу. Рука казалась чужой, пальцы — ватными, кожа на лбу — скользкой и холодной, как у лягушки. Она потерла глаза и, открыв их, в слякотной мути увидела тех, кто стоял сейчас возле неё. — Пить. — Ей показалось, что она громко это сказала, в действительности же из горла вырвался только нечленораздельный сип. Один из мужчин, стоявших возле неё, склонился ниже и грубо гаркнул: — Чё ты там вякаешь? Второй одернул первого и тоже склонился к ней: — Что ты хочешь? — Пить. — На этот раз у неё получилось более-менее членораздельное слово. — Держи, — перед носом у неё возникла потертая пластиковая бутылка с водой, и Маша кое-как приподнявшись, отчего её снова замутило, припала к горлышку пересохшими губами. — Ну, чё, очухалась? Она кивнула, комната опять поехала вбок, и она прикрыла глаза, чтобы остановить карусель. — Маша, говорить можешь? — Что? — видимо тот сип, который издало её горло, сложно было принять за человеческую речь. — Слышь ты! Давай! Она поднапряглась и опять выдавила какие-то нечленораздельные звуки. — Да какое там — говорить! Она, черт возьми, едва дышит! Ну, Кран, если ты мне испортил все дело, Мадам с нас живьем шкуру сдерёт. А я с тебя, повторно. — Да чё вы! Ещё надо подождать чуток. Очухается, ничё! Её оставили в покое, и она опять то ли задремала, то ли потеряла сознание. Они вернулись через какое-то время и снова затеребили её своими вопросами: можешь говорить, не можешь говорить. Опять один ругался и орал на другого, что тот сломал ему всю игру, и грозил переломить тому шею, и тот оправдывался, и все это било по ушам, отдавалось в голове болью, сверлящей мозг, и Маша невольно застонала, а её мучители, кажется, даже обрадовались, приподняли её и подоткнули какие-то подушки ей под спину. — Маша, ты меня слышишь? — Да. — На этот раз она вполне справилась с голосом, с губами, с чуть замедлившейся каруселью, на которой кружилась её голова. — Здорово. Так. Теперь давай, открой глаза. Перед ней в полумраке колыхалось лицо, расплывающееся большим белым блином. Маша никак не могла сфокусировать взгляд. Неожиданно на лицо полилась вода, и она резко вдохнула. Глазам полегчало сразу, и она, поморгав, неожиданно поняла, кто был перед ней. — Тарзан… — Что? — её мучитель недоуменно скривился и, повернувшись, к другому, пробормотал. — Какой ещё Тарзан, она что, бредит? Второй только пожал плечами. — Это ты тогда… нашу машину… — О! — он даже обрадовался. — Вспомнила! Супер! Ну, раз вспомнила, значит, понимаешь, что шутить я не буду, так? — Да… — она опять прикрыла глаза, которые защипало от навернувшихся слез. Ей страшно жалко вдруг стало себя. — Но-но! — прикрикнул на неё «Тарзан». — Давай-ка без этих бабских штучек! Я тебя предупреждал, чтобы ты не лезла, куда не просят? Предупреждал. Говорил, что это не твоя игра? Говорил. Ты полезла? Полезла. — Что… что ты хочешь? — проскрипела Маша. — Я! — Тарзан вдруг развеселился. — Ошибаешься. Хочу не я. И не от тебя. — Я не понимаю… — Ничего, я объясню. — Он склонился ближе, и на неё повеяло запахом табака, от которого желудок опять болезненно сжался, и карусель качнулась. — Значит так, Мари. Твой большой друг господин Крутов, я полагаю, не захочет, чтобы тебе было плохо. Поэтому он постарается тебя вытащить из… неприятностей. Мы на это пойдем. С радостью. — Что взамен?… — Ну, до чего приятно работать с умными девушками, — осклабился «Тарзан». — А взамен нужна всего лишь его строительная контора, его «Монолит» драгоценный. Я думаю, цена за такую девушку, как ты, вполне приемлемая, не правда ли? Маша опять закрыла глаза. Все и так стало ясно, как только она увидела перед носом эти легкомысленные «тарзановские» кудряшки. Она здесь только потому, что их роман с Платоном стал слишком заметен в их таком тесном, как выяснилось, городе. — Ещё воды? — озабоченность, звучащая в голосе кудрявого мучителя, даже горько позабавила её: сначала травит, потом заботится! — Не надо. Зазвонил «тарзановский» мобильник, больно отдаваясь каждым переливом звуков в её голове. — Да… Да, очнулась… — С этими словами Тарзан быстро вышел из комнаты, и дальнейший разговор она слышала приглушенными обрывками, понимая, что речь идет о Платоне. — …Требует? …пусть сначала… надо обсудить… не сглупил бы… контакты отследить… «Он уже знает всё!» — болезненно сжалось внутри. В голове всплыло лицо Платона — брови, сдвинутые в одну черту, упрямая складка возле сжатых губ, глаза… «Он придумает что-нибудь!» — Ну, что же! Всё идет как надо! — радостно сообщил вернувшийся Тарзан, а она поморщилась. — С чего вы… взяли, что он из-за меня… — пробормотала она, не открывая глаз. — Он — бизнесмен, и ради какой-то девицы… сдавать свою фирму не станет. — Ха-ха! — залился радостным смехом Тарзан. — Ну, ты даёшь, фантазерка! «Какая-то!» Спокойно, Маша, я — Дубровский! Ты не какая-то. Ты — наш туз козырный! Платон всё отдаст, не волнуйся так. — Ерунда, — она с трудом разлепила глаза и постаралась придать взгляду уверенность и твердость. Хотя какая тут, к чёрту, могла быть уверенность — волны дурноты разгуливали по её организму, не пропуская ни одного закоулка, ни одной клеточки. — Может, поспорим? — похоже, её твердые взгляды никак не действовали на Тарзана — он продолжал от души веселиться и развлекаться. Конечно, ему было весело: туз козырный очнулся, сейчас его пустят в ход и — оп-ля! Готово дело! — Чего же ты так плохо о нём думаешь? Платон твой уже бумажки собирает на продажу конторы. Беспокоится за тебя страшно, хи-хи! — Зачем вам этот… «Монолит» сдался? — Она снова закрыла глаза и говорила медленно, через силу: слова с трудом проходили через сжатое горло. Было ощущение, будто там выросло целое полчище колючек. — Им же… заниматься надо. Деньги просто так не сыплются… на голову. — Ну, что ж ты такая непонятливая? Я же сказал: не мне. Не мне! Я просто выполняю заказ, а «Монолит»… Он нужен совсем другому человеку. — И кто же этот человек? — Этот человек — я! Маша, вздрогнув, медленно повернула голову и увидела новое лицо: у двери, опершись о косяк, стояла высокая черноволосая девушка, глаза её, тоже темные, горели сильным огнем. Она со злорадным превосходством в упор рассматривала лежавшую на тахте Машу. — Вы кто? — прохрипела Маша. — Моя фамилия — Голубь. Как, ничего не говорит? — Девушка сделала несколько шагов по направлению к тахте и остановилась, засунув руки в карманы узких джинсов и продолжая разглядывать свою поверженную собеседницу. — Вы… его жена? — Вдова! — губы скривились в негодующей гримасе, а глаза полыхнули такой злобой, что Маша невольно отшатнулась от этого убийственного взгляда. — При чем тут я… и Платон? — Из-за твоего Платона его убили, может, он и убил! — Это неправда… — Правда — неправда! Какая разница, может, не сам, может, нанял кого. Сашка хотел этот «Монолит» долбанный и он его получит. Пусть на том свете, но получит! Чего бы мне это ни стоило! Пусть Сашке хотя бы ТАМ будет хорошо! — В экстазе девушка запрокинула голову и вскинула руки вверх. Вся эта сцена была настолько нелепа и наиграна, что Маша, не удержавшись, пробормотала: — На его месте лучше бы никакого «там» не было. Но хотя она сказала это очень тихо, девушка всё же услышала и, резко подавшись вперед, залепила такую пощечину, что Машина голова мотнулась на подушке, а в голове шарахнуло боевое орудие и, кажется, лопнула какая-то струна, и не одна, а, пожалуй, в сотне арф. У неё даже уши заложило, и сквозь вату, забившую всё вокруг, она с трудом разобрала крики: Тарзан, видимо, усмирял девушку, а та вырывалась и орала, что убьет сейчас эту тварь! Чтобы Крутов понял, как терять близких людей!! Пусть эта сука сдохнет сейчас же!!! Голоса отдалились: Тарзан уволок девицу в другую комнату, и та орала там ещё долго, истерила и рвалась «всех убить!» В конце концов, все затихло, дверь к ней в комнату захлопнулась, щелкнул замок — на поле боя наступила передышка.