Absolute Pipe Dream

Дни летели. Нил чувствовал себя забытым на карусели ребёнком. Брошенным. Полумёртвым. А мир вокруг крутился, вертелся, мелькали огни, играла музыка… Семестр заканчивался, приближалась сессия. Но он не верил, что сдаст ее в этот раз. Мысли были не в учебе совершенно. И даже изнурительными тренировками нельзя было это оправдать. Это ничем нельзя было оправдать. Просто он скучал. Безумно сильно скучал по человеку, которого сам же и выдумал. Тренировки, тем не менее, проходили штатно, но не дарили ни радости, ни воодушевления, ни удоволетворения. Хотел бы Нил отвлекаться элементарно на игру, но тот вратарь, Лиам, эдакая неуклюжая шпала, каждый раз, как в первый, держал клюшку, лажал постоянно. И элементарно не ловил те мячи, которые некто идеальный и выдуманный взял бы легко, даже не глядя. Лиам же не справлялся, даже когда они летели прямо ему в сетку. Это сначала бесило, а потом стало вгонять в апатию. Еще один новенький, который играл теперь на позиции опорного полузащитника вместо Дэн был не так плох, но не Дэн всё равно. Разрозненность, разобщенность команды ощущалась каждую минуту игры и не игры. Они не чувствовали и не понимали друг друга, не понимали, что вообще делают на площадке, что вообще делают вместе. Сборище несчастных одиночек и не менее несчастных выскочек: одним не было, против кого дружить, другим — вокруг кого объединяться. И Нил просто терпел каждый день, считая часы до заката, чтобы подняться на крышу и остаться в одиночестве. Изолироваться. Закрыться, запечататься, заколотиться. И пусть жизнь шла бы мимо всё той же каруселью дней. Кружилась бы где-то рядом, не задевая его, не трогая. Но всё смешивалось. Сиротливые бдения на крыше. Открытое небо. Тлеющая на бетоне сигарета, дым, серое на сером. Горечь в горле и горечь внутри. Долгие, выматывающие пробежки в бесполезных попытках убежать от мыслей. Ничего не значащие тренировки. Никакой Лиам. Кричащая Эллисон, очевидно не справляющаяся со всем, что на неё навалилось за последний год. Растерянный Мэтт, очевидно, тоже не справляющийся сам с собой. Играющий не ведущей рукой Кевин, не знающий, что может играть левой, не знающий, как может играть левой. Сам Нил, без души, без драйва и без той одержимости, в которой обвинял его Эндрю. Мысли об Эндрю по поводу и без. Думать об Эндрю было физически больно, не думать — психически невозможно. Всё это время он снился Нилу. Нил ликовал и одновременно сомневался в этих своих снах. Почти осознавал, что спит, понимал, что-то не так, но не мог толком ухватиться. Цеплялся отчаянно за себя же, обнимая свои плечи обеими руками, не решаясь коснуться Миньярда, стоящего в паре шагов рядом. Спрашивал отчаянно. — Эндрю, тебя же ведь нет? — В ответ тот смотрел мимо Нила и говорил что-то похожее на: «и с кем же ты тогда говоришь сейчас?» — Чем ставил Нила совершенно в тупик. Или не отвечал вообще ничего, небрежно пожимая плечами. Или приближался на предельное расстояние, выжидал, пока Нил не выстонет своё неизменное «да», а потом целовал. И трогал — жестко, на грани грубого. Клал свои тяжёлые руки Нилу на плечи, обхватывал пальцами шею, дышал в рот. Дышал в пах, обхватывая пальцами и там. После таких снов просыпался Джостен мучительно возбуждённый, разбитый, мокрый и в разы сильнее ощущающий собственную выдуманную потерю. Он пробовал пить. Пробовал налакаться до поросячьего визга буквально, но легче не становилось. Становилось тяжелее. Глубоко запрятанная, скомканная здравым смыслом боль прорывалась наружу криком и агрессией. В какой-то день он убежал рано утром. Не то, что забил на универ и занятия, просто о них даже мысли не возникло. Просто не смог оставаться ни секундой больше в Лисьей башне. Бежал так долго, что через пару часов пересёк границу города. Дома сменились полями, а Нил всё бежал. Ни о чем не думал, бежал, давно не чувствуя ни ног, ни боли, ни горящих лёгких. Пока не споткнулся о какую-то древнюю корягу, и тогда земля бросилась навстречу, ударила по коленям и в грудь. Он долго лежал на обочине федеральной трассы, смотрел в раскинувшееся над головой небо. Глаза слепила эта яркая, прорывающаяся в мозг синь. Он же хотел ответно прорваться в неё. Стать небом — не думать, не чувствовать, не знать. А потом рядом остановился чей-то автомобиль, и началось мельтешение. Прибыла Скорая и увезла в клинику, назад, в город. Там поставили диагноз: обезвоживание и критически низкий сахар, растяжение связок левой лодыжки. После приехал Ваймак и Лисы. Первый наорал и запретил пробежки вне стадиона, остальные — пытались неуклюже подбодрить. Нил знал, о чем они все думали. Они думали, что он шизанулся. Его не спрашивали, но Нил был с ними согласен. Хотя и твердил, что «в порядке, просто замечтался». Он в порядке, это смешно, он сделал круг и вернулся к началу. Он вернулся к началу, он стал таким невнимательным, отрешаясь и открещиваясь от всего происходящего, разрывая и так слабые связи всех контактов, что только сейчас, лежа на больничной койке, глядя на стоящего рядом Кевина под новым углом, обратил внимание на побледневшее почти в ноль тату. Татуировки не сводят за раз, значит, она бледнела уже не первый день и не первую неделю, а он даже не замечал этого. Король мёртв, Кевин перестал быть вторым, но до ферзя так и не допрыгнул. Не ощутил в себе достаточно силы. Никто не прикрывал ему спину, никто не говорил Рико: «не люблю, когда трогают моё». Никто не отбил сто тридцать семь вороньих ударов по воротам из ста пятидесяти. Кевин не признался Ваймаку. Кевин наверняка ощущал себя жалким неудачником среди жалких неумех. Не чувствовал себя даже вторым — он теперь чувствовал себя вообще никем. Нил знал, каково это, Нилу казалось, что он должен исправить это всё. Но как?.. Больше тренироваться с Дэем? Забрать у Рене ножи? Устроить Бойду почти-передоз? Запереть Аарона в сортире на пару недель? Рыпнуться на Хэммика с ножом, хотя у того уже и так шрам на пол-лица? Бред.

***

Все разбрелись, Джостен остался лежать на больничной койке и изнывать от бездействия. Ему запретили вставать, но он все равно под вечер доковылял до зоны отдыха, небольшого открытого парка на заднем дворе клиники. Присел там на скамейку, положил тлеющую сигарету под ноги. Сидел, пока его не забрал и не вернул на место один из медбратьев. У которого, как оказалось, была потрясающая особенность внешности, точнее, две потрясающих особенности внешности: светлые волосы правильного оттенка, а ещё именно такая стрижка. Аарон, носил немного другую причёску, поэтому затылок у него не выглядел настолько выразительно агрессивным. И теперь, когда этот парень в светло-зелёной униформе заходил к нему в палату и делал какую-то свою медбрачью работу, особенно вставая вполоборота, почти спиной — Нил залипал. И перед выпиской лежал и думал, почему бы не попробовать, что надо, что пора. Пора возвращаться в реальность, пора оставлять фантомы там, где им и положено быть, в фантазиях и снах. Пора пытаться жить, выбираться из кокона своего болезненного и уютного одновременно. Кроме того, он здраво рассуждал, что шансов немного, меньше десяти процентов, как минимум, что почти ничем не рискует. Зато себя оправдает, что пытается, старается, что хочет начать жить нормально и не вываливаться из реала несколько раз за сутки, не смотреть с крыши вниз часами, вспоминая горячие, требовательные губы на себе, пальцы на шее, частое дыхание вдоль плеча. Вспоминая отстраненный взгляд и ёмкие, цепкие реплики. Вспоминая холодную рассудительность и обволакивающее чувство безопасности, исходящее тяжёлым флёром. И Нил подошел к нему — к этому медбрату — в день выписки. Сказал: «Не хочешь увидеться на выходных?» Приготовился услышать отказ в мягкой или грубой форме. Но напоролся на удивление в сероватых глазах и улыбчивое: «Да, конечно, оставишь номер?» Нил оставил. И потом они действительно созвонились, договорились пересечься в небольшой кофейне на окраине города в ближайшее воскресенье. И вот воскресенье наступило, встреча была в разгаре. Нил смотрел в окно. Медбрат, имя которого постоянно вылетало из головы — то ли Джим, то ли Джон, то ли Джей — смотрел на него. И это было плохо. Потом этот Дж-что-то-там коснулся своей рукой лежащей на столе руки Нила, а тот инстинктивно отдернул пальцы. — Что-то не так? — Спросил медбрат. Не так было всё. Но Нил конечно не хотел и пытаться этого объяснить. Он даже не перестал глазеть в окно. — Не трогай. — Извини, хорошо, я не буду. А ты?.. У тебя боязнь физического контакта? Я просто немного знаю об этом, на лекциях по общей психологии проходили. Точно есть несколько методик, которые действительно помогают справиться с этим, если хочешь... — Ты можешь отвернуться? — Перебил его Нил и наконец посмотрел прямо в глаза напротив. Тот сделал вид, что не понял, переспросил, вежливо улыбнувшись. — Что? — Он был нормальным, этот Дж-Дж, абсолютно и совершенно нормальным, цельным, социально-адаптированным, удобным. — У тебя красивый затылок. Мне нравится на него смотреть. Можешь отвернуться? Медбрат послал его на три буквы, вполне обосновано назвал больным извращенцем, встал и направился к выходу. И Нил урвал себе возможность еще пару секунд поглазеть на его макушку напоследок. А вот имя так и осталось тайной.

***

Несмотря на все его опасения, сессия со скрипом, но сдавалась. Ни один предмет он еще не завалил, оставался последний экзамен, математика, но насчет нее он почти не беспокоился. Решить практическую часть он, скорее всего, сможет, а это гарантировало минимальный балл. Но теорию надо было хотя бы постараться, если не выучить, то прочитать, и он сидел, обложившись учебниками, методичками и тетрадками, продирался через текст, формулы, определения, теоремы и их доказательства. Кто-то постучал в дверь. Нил крикнул, — открыто, — не вставая из-за стола, продолжая читать один и тот же параграф с особо мудреным доказательством очередной теоремы. И всё не мог ухватиться за суть, отдельные слова осознавал, но смысл терялся, мысли разваливались. В итоге, он отшвырнул учебник и повернулся к двери. На пороге стоял Аарон и держал в руке телефон. — Мать звонила. Нил смотрел на него, сквозь него. Наверное, так же равнодушно, как умел смотреть один лишь Эндрю. — Такое дело. — Аарон захлопнул пяткой дверь и прошел в комнату, остановился возле сидящего Джостена. Сунул руки в карманы штанов, пряча там же телефон. — Ты был прав. Джостен отрешенно моргнул. В голове крутилось только что прочитанное. «Наряду с окрестностями точки, когда точка лежит в некотором интервале, рассматривают промежутки, которые называют односторонними окрестностям точек... Дельта-окрестностью бесконечно удаленной точки будем называть...» Он молча ожидал продолжения реплики, просто глядя снизу вверх, глядя против света настольной лампы. Глаза немного слезились, приходилось щуриться, и в таком полутумане, особенно, если не смотреть прямо, а немного вдоль плеча, получалось очень даже похоже. Получалось очень похоже, настолько, что дыхание перехватило. Соскучился. Невыносимо. И впервые вдруг подумал, почему привидевшийся ему Эндрю был близнецом Аарона? Может, ему всегда нравился Аарон? Он мог ведь придумать любую внешность, вообще любую, но выбрал Аароновскую. Но тот никогда его не привлекал, вообще никогда, только отталкивал, не вызывал даже того горячего раздражения, которое иногда может провоцировать интерес. «Существование у любого ограниченного сверху (или снизу) множества точной верхней (или точной нижней) грани не является очевидным и требует доказательства...» — Она призналась. — Аарон кашлянул, прочистил горло. — У меня был брат, от которого она отказалась почти сразу после рождения. И она дала ему имя. Эндрю, Эндрю Джозеф. Комната качнулась. Упавший из руки карандаш покатился по накренившемуся полу.