Исцеление

Я слышал, Как трескается голос, Видел, Как тускнеют живые глаза. Чувствовал, Как в горле застревает слюна. В голове звучал вопрос, И я дрожащей рукой Сжимал гортань, Проверяя сон или явь. Вонзаю эфемерный нож В эфемерную грудь В тщетной попытке Мандраж отпугнуть. Гадкое, гадкое чувство Сжирает Меня.

***

      И вдруг сентябрь сменился октябрем.       Прошел ровно месяц с того дня, как Гарри в отчаянии бросил все и всех и умчался на пятьдесят четыре года назад. Обстановка в Хогвартсе не была такой родной и привычной, как в былые времена. Однако, жутко наивно было бы полагать - что сейчас она будет такой, когда рядом почти все люди незнакомы. Это не мое время, явно не мое.       Несмотря на минувшую ночь, от которой осталось огромное количество вопросов без ответов, утро порадовало спокойствием. Гарри завязывает красно-золотой галстук и вдруг ощущает боль. Не на сердце, не в душе, как это бывало довольно часто на протяжении всего сентября. Он ощущает боль на шее. Поттера будто обливает из ведра. Он мигом подлетает к зеркалу и смотрит на свою непристойного вида шею. Черт. Почти вся кожа в сине-красно-фиолетовых пятнах.       Гарри с ужасом осознает, что не знает заклинания, которое убрало бы это северное сияние. Эх, Гермиона, где же ты... особенно тогда, когда так нужна, когда так невыносимо нужна. И дело вовсе не в ерундовых синяках на ерундовой шее. Он больше не вспоминает прошлое.       Смерть повсюду: она в уродстве того, что слишком долго было прекрасным; в потускнении того, что когда-то было чистым и ярким; в забвении того, что давно прошло. Мы ловим лишь проблески жизни. Смерть - единственное, что у нас действительно есть время увидеть. Смерть - единственная ощутимая вещь. Увы. Прошлое бьется в нем, как второе сердце.

***

      Тишина пустой библиотеки успокаивает Поттера, и кажется, именно в эту секунду он понимает Гермиону и ее безграничную любовь к этому месту. Он садится на свободное место где-то в углу, взяв в руку первую книгу, попавшую на глаза. Сегодня у него свободное утро, и будь он сейчас в девяносто шестом году, то без сомнения поспал бы лишних пару часов. Ну, или же смеялся вместе с Роном над первокурсниками, стоя на лавочке, тем самым превосходя толпу учеников как минимум на две головы.       Сам Гарри Джеймс Поттер... ой, то есть Кларксон, сидит в библиотеке с книгой в руках, хотя мог бы заниматься чем-то более приятным. Он забывает себя. В последнее время это более ощутимо. Вероятнее всего, он никогда и не знал себя настоящего, живя иллюзиями по типу: «Ты мальчик-который-выжил!», «Ты избранный!», «Ты Гарри. Гарри Поттер!».       Из мыслей Гарри вытаскивает звук открывающейся двери. Кто-то хочет прервать его одиночество. Хоть бы Роза, хоть бы Роза... Но к своему разочарованию Поттер не слышит семенящий топот не длинных ног Уизли. Интересно, как часто Малфой, Лестрейндж или Блэк заходят в библиотеку?       Шаги спокойные, но весьма быстрые. Уверенные. Этот «кто-то» явно не ищет. Он знает, куда идет. По спине проходит холодок. И где чëртова мантия-невидимка, когда она так нужна?       «Главное - не терять самообладания» — с такими мыслями Гарри уставился в книгу, старательно пытаясь начать различать буквы друг от друга. — Кларксон, так ведь? — послышался незнакомый голос, вызывая у гриффиндорца объяснимую радость. Рядом с книжной полкой возник высокий парень с забавными кудрявыми волосами цвета каштана, а когда тот чуть приблизился, Гарри удалось даже рассмотреть темно-коричневые глаза. Гарри не ответил - незнакомец усмехнулся, — Как вечеринка? — Какая еще вечеринка? — У-у-у, совсем что-ли ничего не помнишь? — из гриффиндорца вырвался смешок. — Не понимаю, о чем ты. Я всю ночь был в спальне, а чем там остальные занимались, меня не слишком интересует. — Асклепио - от синяков. На всякий, — он подмигнул, — я Эвин Несбит, будем знакомы, — быстро проговорил колдун и мигом испарился из библиотеки, будто бы его тут и не было вовсе. Зависнув на несколько секунд, Гарри наконец пробубнил сам себе: — Сука.       Сегодня Гарри на обед не опоздал. Сидя за столом и без сильного аппетита поглощая жареного цыпленка с травами и картофельным пюре он внимательно слушал трогательную речь Розы Уизли о том, что профессор Вектор оценил ее конспект, стоящий ей, между прочим, бессонной ночи, как «выше ожидаемого», хотя работа полностью заслуживает оценки «превосходно».       Гарри усмехается, невольно вспоминая Септиму Вектор, которая была поистине строга и занижала оценки большинству, именно этим, судя по всему, она и пошла в своего отца. Большинству, но не Гермионе Грейнджер. — Не поверишь! — с нескрываемым энтузиазмом продолжила рыжеволосая, чуть ли не подавившись тыквенным соком, — Вчера вечером спокойно патрулировали замок с Реддлом, а он... — теперь уже Гарри захлебнулся, — Эй, все нормально? — девушка слегка постучала по спине. — Да, да! Прости, не в то горло попало. Можешь продолжать. — Просто взял и сбежал! — Что? — Вот и я в шоке! Застыла в коридоре после того, как он за угол завернул и не понимала, что произошло. Вечеринка. Побег с дежурства. В голове стала рисоваться картина. — Но признаюсь, патрулировать Хогвартс без Реддла было куда менее жутко, чем с ним... Он своим присутствием нагоняет что-то такое, что даже описать сложно. — Смерть? Страх? Неизбежность? — он описывал все, что испытывает к Тому, — Как будто попадаешь в капкан, из которого точно понятно, что живым не выберешься.       Гарри поворачивается к Розе, выходя из состояния отрешенности и замечает ее полный растерянности взгляд. — Ну да, может и так, — негромко бормочет она, залпом допивая полстакана сока.       Крайний из четырех столов запретный для взора Поттера-Кларксона. Он сам поставил такой запрет сегодня около пяти утра. Том себе такого запрета не ставил, с удовольствием наблюдая за воркованием двух гриффиндорцев.

***

      Большую часть своей жизни я даже и не живу вовсе, а так, безвольно колыхаюсь, как нежный и тонкий тростник, при порывах холодного ветра. Мне чуждо само понимание жизни; я утратил его, кажется, уже очень давно. Даже не припомню то смутное и страшное мгновение, когда кожа моя перестала осязать, язык мой принимал пищу, но не передавал ее вкус, а глаза смотрели на вещь, но не видели ее. Нет, я ничего не утратил. Глаза мои по-прежнему зоркие, язык по-прежнему бьется о твердые зубы, нос вдыхает вечернюю прохладу и пестроту запахов, уши улавливают каждую ноту, но все это пустое. Пустое, вот и все! Больше жизнь не трогает меня, и я, как ленивый созерцатель, наблюдаю за ее монотонным и тяжелым движением. Если бы жизнь моя была водой, то она давно покрылась бы коркою толстенного льда.       В существовании своем я постоянно забываюсь. Вернее, это больше похоже на отсутствие. Даже если мое тело и находится в движении относительного всего окружающего, если глаза мои смотрят на торопливых людей и на проплывающие рядом пейзажи, то существо мое отсутствует. Оно бродит где-то далеко. Будто путешественник, что увяз в зыбучих песках, я провалился в яму собственного воображения. Грезы окольцовывают мою шею, подобно смертельным объятьям кобры и мыши.       Но бывают и моменты «пробуждения», когда окружающая действительность надоедливо напоминает о себе. И вот я уже смотрю кругом и замечаю, как отступают грезы. Я чувствую себя причастным к жизни, хоть и не до конца.       Засыпаю. И вот я вижу рукав Северна, длинный и широкий. Он покрылся толстым слоем льда. Рыбаки, спохватившись в тот же день, быстро изрешетили его. Птицы – черные точки вдалеке – кричали и кружили над замерзшей водой, сетуя на невозможность поживиться рыбой. Февральский воздух щипал руки и румянил щеки. От ветра глаза наполнились слезами, как ямки в земле наполняются водой после дождя. Сверху на набережную взирало с леденящим спокойствием серое небо и белый диск солнца. Соседний остров спрятался за пелериной тумана, и весь город будто ещё не очнулся от ночной дремы. Вся Великобритания словно превратилась в вязкий полусон: спал Северн, спали мосты и люди. Спокойствие проникало во все существо и заполняло его приятным тёплом. Чарующим казался пейзаж, когда, опустившись на деревянную скамейку, я смотрел сквозь перила моста на оцепеневшую воду. А рядом, в нескольких метрах, дремала акватория, круизный лайнер. Мне даже почудилось, что я герой какой-нибудь истории. И только в такие моменты — в туман и в дреме — я чувствую растекающийся по жилам и венам покой.

Т.М.Р.

      Том захлопнул дневник. Тремор не давал вздохнуть полной грудью, но лицо его оставалось непоколебимым, а глаза наливались кровью. Он сидел глубокой ночью на своей кровати, перечитывая записки самому себе былых времен, пока его однокурсники умиротворенно сопели. Он был точно нунду, готовый разорвать любого, кто пошелохнется.