Как умею

И дьявол меня просит

– на деле, несложно, –

например, о таком, которое он сам выполнить может.

И со временем ты понимаешь: это не просьба, это его слабость, приказ,

Иначе он отберёт у тебя самое дорогое –

И уже не отдаст.

"Дьявол", Хайгориперо

Каждый раз, приходя в себя, Эдвард рассчитывал поскорее вновь провалиться в беспамятство. Он иногда терял счёт дням, проведённым здесь, – они сливались воедино. Когда он открывал глаза, его неизменно ждали холод, голод, боль – Зависть изощрялся, как мог, ощущение было, что он откопал где-то книги по средневековым пыткам и методам лечения психических расстройств за XIX век разом и практиковал выборочно их на Эде, – тоска, вина (гомункул периодически принимал облик Альфонса и измучивал Эдварда совершенно, это было самое худшее) и ещё много побочных неприятных эффектов вроде надсадного сухого кашля и хрипа из лёгких. Кровь на рубашке засохла и больно резала кожу, каждая попытка шевельнуться стоила резких судорог по всему телу и новых пощёчин от Зависти или химер, каждый приглушённый редкий стон, вырывавшийся из груди, когда становилось совсем невозможно терпеть, раздирал горло. Если ему и давали еды и воды, то такой минимум, чтобы он мог продержаться в сознании некоторое время и снова отключиться. Там было хорошо и спокойно. Там была семья. Мама, Винри, бабушка, учитель… Ал. Старший Элрик и не надеялся, что его найдут. Какая-то часть его сознания хотела бы надеяться, но ей просто не удавалось проснуться. Другая его часть желала, чтобы его не нашли никогда. Если Альфонс увидит его труп в таком состоянии, он до конца жизни не сможет оправиться и прийти в себя. И Эд это знал. Догадывался, что брата сгрызёт вина – да хотя бы за последние слова, которые он ему бросил, не говоря уже об остальном. Зависть тоже знал. И с радостью разыгрывал перед сходящим с ума от боли Эдвардом все его самые сокровенные страхи, воплотившиеся в одном человеке. Остановись! Постой! Не трогай моего брата! Не тронь его! Старшему Элрику порой казалось, что гомункул буквально читает его мысли. И всё же ему удавалось это опровергнуть – потому что Зависть ни разу не посмеялся над главным страхом Эда до похищения, над боязнью признаться, над тем, как он на самом деле любит брата. Даже подумать теперь смешно… смешно, потому что именно в мыслях о том, что именно он чувствует к Альфонсу, которых он так боялся раньше, Эдвард теперь находил единственное спасение. Подходила к концу неделя его пребывания в этой заброшенной церкви. Иначе говоря – неделя мучений. Долго. Очень долго. Приближался второй срок, установленный Завистью. Когда он в первый раз подошёл и пустил Эду кровь (да ещё как – едва не переломил ему руку, рассёк до кости), тот не мог прийти в себя почти сутки – конечно, почти литр потерять… Что теперь? Зависть, сидя на каменных ступеньках, напевал себе под нос, заворачивая в бумагу какую-то небольшую коробку. Эдвард, лишённый возможности и сил говорить, безнадёжно и тоскливо наблюдал за ним. Кто бы знал, что простая ссора (ведь боже мой, из-за такой глупости поссориться – не хватило проявлений братской любви) может перерасти в трагедию… Эду было совершенно плевать на себя. Но он боялся подумать, что чувствует Альфонс. Боялся – и думал, потому что Ал был единственным, что заставляло его терпеть молча всё то, что вытворял гомункул. Ал был единственным светлым пятном, освещавшим сейчас его сознание. Там, за его спиной, толпились ещё люди, которые были дороги для старшего Элрика, но лицо Ала, то сердитое, то улыбающееся, но непременно с его широко распахнутыми миру и ему, Эдварду, большими тёплыми карими глазами, заслоняло всех и всё. Гомункул закончил заворачивать будущую посылку и оказался рядом с Эдом. – Важный день, а? Это уже второй срок… знаешь, они такие забавные, устраивают везде обыски, а твой братец вообще кидается на всех, кто ни попадётся. А люди охают, хватаются за головы: «Как, сам Стальной алхимик?» Эдвард зло смотрел на него исподлобья. – Ну, впрочем, неважно. Нехорошо заставлять себя ждать, а дело уже к обеду… пора передать им весточку от тебя. Что бы сделать, что бы сделать… – Зависть изобразил активный процесс мышления, будто он не знал, что задумал заранее. Эду на секунду стало жутко. – Что теперь? Наверное, им нужен знак… так сказать, перст Божий. «Не Зависть, а Джек Потрошитель», – обречённо успел подумать старший Элрик, когда раздался хруст, показавшийся ему оглушительным. Так ломались его пальцы, из которых одновременно вытаскивали гвозди. Альфонс… Ал, я всё время боялся спросить… Эд снова впал в тяжёлое забытье.

***

Альфонс был вымотан. Физически и морально. Сегодня вечером Хоукай и Мустанг вдвоём силой утащили его домой, заставили поесть и прилечь, аргументируя это тем, что, если он умрёт от истощения, Эда никто точно не сможет вытащить. Это было не особо убедительно, но Ал всё же поел и лёг – просто чтобы они отстали. Доля истины в их словах была. Младший Элрик ничего не хотел теперь, кроме одного – чтобы Эд был дома. Чтобы можно было до хрипоты с ним поспорить, обидеться, помириться и усесться за одним столом читать разные книги. Как в детстве. Чтобы можно было видеть эту упрямую макушку с непослушными золотистыми прядями, когда Эдвард сердится. Ал бы больше не стал на него обижаться. Ведь и в тот день все обвинения были надуманными. Да что он, не знает, что брат его любит? А кто тогда вообще любит, если не брат? Разве не Эдвард потратил всё своё детство, чтобы найти способ вернуть Алу его тело? Разве не он отдал свою руку за него одного? Разве не он потом бросил всё, совсем всё, лишь бы вернуть Ала в тот мир, в котором сам жить не смог бы? А потом… потом, разве этот его уход – разве и это не было жестом любви – когда брат просто хотел сохранить мирное небо в дорогом им обоим мире, пусть и ценой собственного отсутствия в нём же? И потом… И даже в детстве, в мелочах… Постоянно, как бы плохо старшему ни было, он всегда думал в первую очередь о нём, о младшем. Он не государственный алхимик, тебе хватит одного меня! Не трогай моего брата! Альфонс! И снова… и снова… и снова… Да у него по глазам ведь можно было всё прочитать! Альфонс чувствовал себя неблагодарной тварью. Как он вообще посмел, как у него язык повернулся сказать Эду всё, что он сказал? Как он смог прогнать его, не остановить?.. Как он мог это допустить – что Эдварда, его Эдварда, его любимого старшего брата, могли похитить и теперь мучать… и потом убить? Как? Ал даже не понимал, почему именно так важно это его и почему как ножом по сердцу резануло наш в первом письме. Просто чувствовал, что без брата потеряет смысл жить дальше. Он всю жизнь шёл за старшим, искал его, терял его и снова находил, но представлять себя без Эдварда, совсем без него, ни здесь, ни там, – это было невыносимо. И дело было вовсе не в том, что Эд был его единственным родственником. Альфонс подорвался со своей кровати, бросился в комнату Эдварда, упал на постель и уткнулся лицом в подушку, на которой всё ещё оставался лёгкий запах тела брата, давя всхлипы. «Прости, прости, прости,» – это всё, что билось горячей мыслью в голове Ала. Ему порой казалось, что он слышит это слово в голове даже тогда, когда пытается не думать, только отчего-то голосом Эда. Это заставляло сердце разрываться. Вконец обессилев, Альфонс забылся тяжёлым сном и проспал долго, впервые долго – всю ночь, до рассвета. А когда проснулся и резко сел, кляня себя последними словами за потерянное время, то наткнулся взглядом на коробку на тумбочке и открытое окно. Пожалуй, он проснулся не столько от света, сколько от холода… Он потянулся к коробке и замер. От кого? Понятно ведь, от кого. Больше не от кого. Только он сам не сможет. Ал взял коробку, отнёс её на столик в зал, подошёл к телефону и дрожащими пальцами набрал номер. – Здравствуйте. Да. Полковника Мустанга. Альфонс Элрик. Доброе утро, полковник. Нет. Нет. Но… пожалуйста, я вас прошу – приедьте. Да хоть все… Да. Снова. На этот раз коробка. Пожалуйста, полковник, – почти шёпотом, – мне страшно. Через пятнадцать минут вся команда сидела в квартире Элриков. Мустанг в кресле, Хоукай рядом с Алом на диване, остальные – кто где, кто на полу, кто на стульях. За хмурыми лицами легко читался страх. Риза положила ладонь на плечо Альфонсу, как в тот вечер. – Давай. Мы здесь. Ал сглотнул, подвинул коробку и медленно, насколько позволяли заледеневшие пальцы, открыл её. – Записка. Под ней солома… или что это… – машинально прокомментировал он. – Читай, – напряжённо ответил ему на это полковник. Ал вытащил кусочек бумаги и поднёс ближе к себе. – «Перст Божий указует – и да возрадуются. Вряд ли, конечно, это о вас. Но ты такой медлительный, Альфонс. Да и полковник с остальными не лучше. Но, как скажет поэт в будущем, друг к другу руки простираются, и пальцев кончики кричат. И всё же осторожнее, ведь сердце – это уже необратимо. Альфонс, ты должен знать, что, когда даришь сердце человеку, он может его съесть. Время на исходе». – И что это значит? – Бреда поморщился. – Он говорит одними загадками… – Альфонс? Альфонс, ты что? – Риза обеспокоенно наклонилась вперёд, пытаясь заглянуть Алу в лицо. Того лихорадочно трясло. А он понял. Но неужели он мог… тонкие, красивые, изящные пальцы Эда, на которые он так часто и смущённо исподтишка засматривался… мог. Альфонс выронил записку и запустил свои дрожащие пальцы в солому. И истерично расхохотался. Маньяк. Смех, звенящий одиноко сейчас в этой квартире, звучал зловеще. Мустанг привстал с кресла. Фьюри испуганно дёрнулся в сторону кухни. Фарман, Хавок и Бреда озадаченно переглянулись. Риза растерянно пыталась успокоить Альфонса. – Ал, тише, тише… ты понял? Скажи, что?.. – Что? А вы не поняли? – Ал почти кинул коробку на стол, встал и почти безумным взглядом обвёл всех. – Сказано же – перст Божий! – Альфонс, не…– Мустанг свёл брови. – Не шути. – Да кто ж тут шутит? – Ал упал обратно на диван и запрокинул голову назад. – Что в коробке? – не сдержавшись, крикнул Рой. Прежде, чем Риза успела укоризненно на него взглянуть, Ал перестал смеяться, сел ровно и голосом человека, которому сообщили, что утром состоится его казнь, чётко сообщил: – В этой коробке, полковник, – пальцы моего брата. А в следующий раз, через три дня – будет сердце. Вот что было сказано в записке.

У него даже маски своей нет: он носит маску добра.

А вы видели, что под маской? А под маской –

Нету лица.