Как умею

On prie.

Мы молимся (фр.)

Слова Эдварда о том, что температура вряд ли поднимется, снова оказались пророческими – только, увы, в ином смысле, чем хотелось бы Мустангу. Полковник долго стоял у окна, как вдруг нечто вроде шестого чувства подсказало ему, что что-то не так. Он резко развернулся. Ничего не изменилось. Было всё так же тихо. Альфонс и Эдвард спали. Лунный луч по-прежнему отбрасывал свет на лакированный пол. И всё-таки что-то было неправильно. Рой нахмурился и быстро направился к кровати Эда. Оказавшись рядом, он осторожно коснулся его лба. Нет, температуры нет и в помине. Тогда что?.. тишина. Да. Именно неестественная тишина. Мустанг схватил Эдварда за запястье и напряжённо вслушался, застекленевшим взглядом следя за грудной клеткой. Так и есть. Старший Элрик не дышал. – Альфонс! Младший испуганно дёрнулся во сне и подорвался на ноги, потирая заспанные глаза. Уже через секунду он стоял рядом с полковником, в ужасе наблюдая, как тот стягивает с себя форменную куртку и задирает свободную футболку Эда. – Полковник, что… – Альфонс, быстро, беги за медсёстрами! – Рой опустил ладони на солнечное сплетение Эдварда и до боли прикусил губу. Не паниковать. Только не паниковать. – Остановка дыхания, думаю, нужна ИВЛ… Ну же, Альфонс, скорее! – поддавшись на мгновение эмоциям, крикнул он, обернувшись. Ал молча развернулся и бросился в коридор. Нет. Нет. Только не так. Только не Эд. Пожалуйста. Только не он. Как в тумане пробежав по этажу, младший влетел в ординаторскую, в которой, сонно зевая, медсёстры тихо о чём-то переговаривались. Вид растрёпанного Альфонса, посреди ночи внезапно возникшего перед ними, озадачил девушек. Но его взгляд, видимо, говорил за него, потому что та, что казалась старшей среди них, с убранными на затылке тёмными волосами, без колебаний встала и коротко бросила: – Веди. Ал выпалил всё единым речитативом, пока вместе с медсёстрами и встретившимся по пути врачом бежал обратно по тёмным пустым коридорам. Когда они уже оказались возле палаты, темноволосая внезапно ухватила его за плечо и жёстко бросила: – Не заходи, оставайся здесь. Нас слишком много. Альфонс не посмел возразить, испуганно вжимаясь в стену, чтобы не мешать им делать своё дело. Дежурные разве что дверью за собой не хлопнули. Младший чувствовал, как неестественно ощутимо стучит в висках его собственный пульс, и не решался даже вздохнуть, надеясь, что это всего лишь сон, плохой сон… куда уж хуже? Сейчас он закроет и откроет глаза, и… Из палаты, растерянно сжимая в ладонях китель, вышел полковник. Ал кинулся к нему, как к последней надежде, и схватил за плечо. – Полковник… Рой… Пожалуйста… Рой. Мустанга пробила дрожь. Он потряс головой и увидел перед собой отчаянно испуганного ребёнка, не менее беспомощного и нуждающегося в защите, чем тот, которого он оставил за своей спиной. У полковника дрогнули губы. Не желая больше это терпеть, он шагнул к Алу и крепко обнял его. Альфонс вцепился стынущими пальцами в его измятую рубашку. Да что же это такое? – Они помогут ему, Альфонс. Нам остаётся только… молиться. Полковник никогда не скрывал, что он атеист. Как и в принципе все алхимики. И если он сказал молиться, значит, всё было слишком страшно, чтобы надеяться на что-либо ещё.

***

Наступало серое холодное весеннее утро. Весна, уже было вступившая в свои права, скрылась за внезапно пришедшим циклоном. Природа хмурилась, порой плакала, порой даже злилась, поднимая на несколько минут ледяной снежный вихрь. Всё это как нельзя более точно соответствовало настроению Роя, Ризы и Альфонса, стоявших сейчас на крыльце больницы. Мустанг выкуривал уже пятую за утро сигарету. Хоукай ёжилась на ветру, кутаясь в пальто и редко вздрагивая. Порывы промозглого воздуха не могли высушить слёзы, катившиеся по её щекам. Младший Элрик бессмысленным взглядом смотрел в безразлично серое небо. Алый плащ трепался на его плечах, не грея и не защищая. Он первым стряхнул с себя оцепенение, развернулся на каблуках и севшим голосом бросил: – Идёмте. Выпьем кофе. Ал никогда не пил кофе. Не привык, не хотел, не мог – от этой чёрной жидкости у него болезненно прихватывало грудную клетку вне зависимости от концентрации. Но сейчас ситуация была исключительной – ему хотелось бы отвлечься на физическую боль от боли душевной. Три чашки крепкого напитка были выпиты в полном молчании. Говорить было нечего и некому. Альфонс встал. Тихо: – Я пойду к врачу. Рой кивнул. – Мы подождём тебя на том же месте в коридоре, – он перевёл тяжёлый взгляд на Ризу. Та сидела, обхватив руками горячую кружку и невидящим взглядом смотря в стол. Ал коснулся ладонью плеча Мустанга и всё так же тихо добавил: – Помогите ей, полковник, – и только после этого счёл себя вправе идти. Через двадцать минут младший вышел в коридор, где его уже ждали не только Мустанг и Хоукай, но и остальные: Бреда, Фьюри, Хавок, Фарман, Росс, Брош и Армстронг. Он обвёл их лица долгим взглядом и сухо, бесцветно сообщил: – Глубокая кома с неблагоприятным прогнозом в направлении запредельной.

***

– Молодой человек, вам сюда нельзя. – Можно. – Нельзя, не спорьте. – Вы всё равно уже не проводите реанимационные мероприятия. Вы просто следите. Прошло уже больше шести часов. Пустите меня. Темноволосая медсестра исподлобья смотрела в посеревшие от горя глаза Альфонса. – Пропустите его. Это важно, – неожиданно прозвучал рядом твёрдый голос полковника. Ал удивлённо обернулся. Действительно, за его спиной стоял Мустанг. Выглядел он откровенно плохо, зато говорил так, как подобает скорее фюреру – тоном, не терпящим возражений. Девушка шумно недовольно вздохнула и всё же сдалась. – Хорошо. Я вам позволю войти. Но вы наденете медицинский халат и маску и просидите там не более пятнадцати… – Постоянно, – перебил её Рой. Альфонс не успел даже возразить. Та выгнула бровь. – Нет, этого я не могу позволить. Это создаст помехи… – Это не создаст помехи реанимационным мероприятиям, – жёстко отчеканил полковник. – И это была не просьба, а приказ сверху. Младший Элрик отлично понимал, что это блеф, что полковник рискует, что никакого приказа сверху нет и быть не может, – но просто не успел возразить. Медсестра поджала губы и нехотя кивнула. – Ладно. Хорошо. Бессрочно. Но с тем, чтобы… – Разумеется. – Тогда пройдите в ординаторскую, – она снова взглянула на Альфонса, и ему даже показалось, что в её глазах промелькнуло что-то вроде сочувствия. – Справа есть шкаф. На третьей полке слева лежат нераспечатанные комплекты. Надевайте и приходите. Не в силах говорить, Ал кивнул ей, развернулся и побрёл к кабинету. Рой молча шагал рядом с ним. Когда они оказались у двери, Элрик прошептал: – Спасибо. Но почему? – Не знаю. Я подумал, что так будет правильно, – после секундной паузы ответил Мустанг. – А теперь ты скажи мне: почему? Альфонс замер, держась за ручку двери и опустив голову. Полминуты прошло в тяжёлом молчании, прежде чем он упавшим голосом признался: – Эд сказал мне, что он не хочет умирать без меня.

***

Потянулись долгие тоскливые дни. Каждый из них был как вечность. Альфонс на автомате утром открывал глаза, бросал внимательный взгляд на приборы и тут же отворачивался. С каждым разом надежды оставалось всё меньше и меньше. В конце концов, он стал делать это только машинально. Всё остальное время он держал брата за руку и помогал делать перевязки, на что медсёстры смотрели сперва сердито, потом напряжённо, потом благодарно и сострадательно. Ал почти всегда молчал, зато был неизменно вежлив и аккуратен. Два раза в день он выходил, чтобы поесть еды, вкуса которой не ощущал, и молча посидеть десять минут с Роем и Ризой, после чего возвращался обратно на стул рядом с кроватью Эда. Его постель стояла нерасправленной – он просто не мог заставить себя отойти от старшего. Тоска беспомощности захлёстывала его. Теперь было так много времени подумать и насмотреться. С лица Эдварда медленно сходили ссадины и кровоподтёки. Это могло бы радовать, если бы он подавал хоть какие-то признаки жизни. Невозможно уже было верить даже в иллюзию, что Эд дышит, – потому что старший Элрик не дышал. Его грудь поднималась и опускалась за счёт аппаратов, а не жизненных сил. Альфонс не плакал – слёз не осталось. Теперь он просто смотрел на безжизненное тело самого дорогого ему человека и впервые за всю жизнь по-настоящему, искренне молился. Ничего больше не было нужно, ничего больше не имело значения – пусть только Эд живёт. Если бы Ал мог что-то сделать сейчас: отдать свою жизнь, своё тело, свою душу, убить кого-то, только чтобы Эдвард жил, – он бы сделал это немедленно и не раздумывая. Но героические порывы были бессмысленны, алхимия – бессильна, и ничего нельзя было изменить. Наверное, он любил брата неправильно. Вся жизнь Альфонса сводилась в конечном счёте к тому, чтобы видеть светлый взгляд Эда, чтобы слышать его смех, чтобы быть с ним рядом. Вероятно, он изрядно надоедал этим – может, поэтому Эдвард и сбегал от него? – но не мог ничего поделать. Так старших братьев не любят. Эд был для него чем-то несоизмеримо большим. Ала мучило то, что он так ни разу и не сказал об этом ему. А теперь, возможно, никогда больше и не скажет. Эта мысль была настолько невыносимой, настолько жгла сердце, что на третью ночь Альфонс не выдержал и, крепко сжав ладонь старшего Элрика и поднеся его пальцы к своим губам, стал сбивчивым шёпотом говорить. Он говорил много, долго, горячо, он смог опять заплакать, – и стало легче. Это уже само по себе могло бы послужить облегчением, но было ещё кое-что, во что Альфонс хотел и боялся верить. Ему на какую-то тысячную долю секунды показалось, что сердце Эда необычно громко стукнуло. Сколько бы потом он ни вслушивался в напряжённую тишину, ничего подобного он больше не слышал. Наутро он пришёл в кабинет к лечащему врачу Эда и безапелляционно потребовал книги по реаниматологии. Получив целую стопку, он бегом вернулся в палату, снова схватил брата за руку и жадно принялся читать. Только в одном, очень старом фолианте Алу удалось найти то, что он искал. «В очень редких случаях больные, которым удалось выйти из комы, сообщали, что слышали, что происходит вокруг них, но не могли реагировать». Несмотря на то, что далее следовал комментарий о ненадёжности и недостоверности информации, Альфонс ухватился за эту идею как за спасительную соломинку. Всякий раз, оставаясь наедине с Эдвардом (а это происходило часто), он негромко звал его и снова и снова начинал говорить, как если бы брат был в сознании. Ал просил прощения и умолял Эда не уходить, с грустной улыбкой рассказывал, что у Мустанга вот-вот будет инаугурация и, что ещё важнее, что в последний раз, когда он с Хоукай пришёл проведать Эда, они держались за руки. По ночам, когда никто не заходил в палату, Альфонс осторожно пересаживался со стула на кровать и смущённо гладил брата по волосам. – Мне так хотелось всегда так сделать, Эд, но я боялся. Надеюсь, ты не сердишься. Возвращайся, прошу. Он засыпал, держа старшего за руку, и просыпался, не отпуская ладони. Всё в одном и одно во всём – то, что их заставила однажды понять учитель, с потрясающей ясностью вырисовывалось теперь здесь и сосредотачивалось для Ала в хрупком, но сильном (на третий день доктор по секрету признался Альфонсу, что он удивлён – смерть мозга не наступала, а это значило, что организм борется и не сдаётся) Эдварде, лежащим без сознания под аппаратами жизнеобеспечения. Только живи.