Как умею

Story books are full of fairy tales

Of kings and queens and the bluest skies.

My heart is torn

Just in knowing

You'll someday see

The truth from lies.

"In my arms", Plumb

– Мне нужно к полковнику Мустангу, немедленно! – Простите, мэм, здесь нет полковника Мустанга… – Что за чушь?! Мне известно, что он никуда не уезжал! – Мэм, повторяю, здесь нет полковника Мустанга. Может, вы говорите о фюрере Мустанге? Разъярённая высокая женщина с чёрными волосами, заплетёнными в дреды и убранными в хвост, резко осеклась и замерла с широко открытыми глазами. – Фюрер?.. – Да, мэм, сегодня утром была инаугурация, вы не видели сообщения? На улице до сих пор толпы… – Я не… – женщина обернулась к коренастому мужчине за своей спиной. Тот озадаченно пожал плечами. Она снова повернулась к молоденькой девушке лет двадцати трёх за столиком на проходной и раздражённо фыркнула: – Хорошо, мне нужно к фюреру Мустангу! – Простите, чтобы попасть к фюреру, необходимо, чтобы о вас сообщили, – девушка нервно кивнула напарнику, заполнявшему журнал. – Как о вас доложить? Женщина поморщилась и хмыкнула. – Скажите, что одна простая домохозяйка очень хочет его видеть. Так и передайте. Он поймёт. Дежурные озадаченно переглянулись, но молодой человек всё же встал и бегом направился вверх по лестнице. Спустя пять минут напряжённого и неловкого ожидания он вернулся, ещё более озадаченный, и объявил, что фюрер ожидает. – А я думала, вы не настолько глупы и самолюбивы! – безапелляционно бросила Идзуми, распахнув настежь дверь кабинета. Впрочем, она тут же странно вздрогнула и, явно проглотив ещё с десяток колючих насмешек, шагнула внутрь. – Рад вас видеть, мистер и миссис Кёртис. Прошу, садитесь, – Мустанг в новой парадной форме, куривший за секунду до этого в распахнутое настежь окно, повернулся к паре лицом и пригласил их за стол. В полной тишине супруги сели. Идзуми поёжилась. Здесь было холодно – и далеко не только из-за открытого окна. Что-то было давящее в атмосфере. Люди не улыбались, не говорили. Для дня инаугурации всё казалось слишком траурным. – Чаю? – раздался сбоку от женщины усталый голос. Она снова вздрогнула, взглянув на обладательницу этого голоса. Риза Хоукай выглядела не просто уставшей – измученной, словно на неё свалилось недавно какое-то большое горе. Идзуми отрицательно покачала головой и перевела глаза обратно на Роя. То же выражение лица, те же синяки под глазами, та же застывшая неестественная улыбка. – Как вы добрались? – с усилием заставил себя поинтересоваться Мустанг, опустившись за стол напротив них. – Утомительно, как и всегда, – ответил за неё муж. Рой тяжело вздохнул. Снова повисло гнетущее молчание. – А ваш сын… – попыталась было разрядить обстановку Риза. – О, он остался с бабушкой Пинако и Винри, мы заезжали их проведать, – торопливо бросила Кёртис. Снова пауза. Мустанг тускло следил, как осторожно оглядывалась пара. Наконец, он кашлянул. – Вы здесь по делу, не просто посмеяться над моими новыми погонами. Я вас слушаю. Я готов ответить на все вопросы. – Неужели? – вскинулась было женщина, но ладонь Зига на её колене заставила её успокоиться. Шумно выдохнув, она тихо, но жёстко спросила, исподлобья глядя новоиспечённому фюреру в глаза: – Где братья Элрики? Рой прикрыл глаза. – Они очень долго не звонили, хотя обещали. Им дозвониться тоже не получается. Винри ничего не знает. Вы не отвечаете. Где наши мальчики, фюрер Мустанг? Куда вы их упекли? – единым духом зло выпалила Идзуми, привстав. – Пойдёмте, я вас отведу, – неизменно тихим голосом ответил ей тот, поднимаясь из-за стола и кивая Хоукай. Та понимала его и без слов, поэтому отошла к шкафу с верхней одеждой, накинула свой плащ и вынула пальто Мустанга. Супруги Кёртис растерянно наблюдали за происходящим. Кричать и возмущаться не было никакого смысла. На лицах всей команды читалась глубокая усталость и отрешённость от происходящего вокруг. Поэтому они молча последовали за Мустангом и Хоукай, не задавая больше вопросов, не обвиняя, не требуя. Они шли чёрным ходом, а затем узкими улочками – Рой явно не хотел видеть людей, которые радуются появлению нового главы государства. У Идзуми болезненно ёкнуло сердце, когда она поняла, что они идут в больницу. Она начинала понимать виновато опущенные плечи фюрера и поникшую голову майора (уже – не старшего лейтенанта). Коридоры и лестницы тянулись бесконечной чередой, когда Мустанг вдруг остановился перед отделением интенсивной терапии. – Туда не пустят толпу, – сказал он громче обычного, и Идзуми осознала, почему он старается говорить тихо – голос звучал надломленно. – Идите вы, госпожа Кёртис. Первая дверь слева. Постучите. Женщина, чувствуя, как нарастает боль в сердце, торопливо скользнула в коридор. Вот эта дверь. Что её ждёт за ней? Она отрывисто постучала. В ответ раздался удивлённый голос: – Да? Она торопливо толкнула дверь и охнула, замерев на пороге и прижав ладонь к губам. – Учитель? – испуганно дёрнулся Альфонс, не выпуская руки Эда. Но тут же грустно улыбнулся и прикрыл глаза. – Эд, учитель здесь… Давай уже прекращай это всё или ты хочешь, чтобы мне одному влетело?.. Дверь закрылась, оставив наедине Идзуми Кёртис и тех, кого она считала своими детьми.

***

– Альфонс, что случилось? – Идзуми растерянно смотрела сверху вниз на Ала, который уселся на полу, уступив ей место на стуле, и продолжал сжимать пальцы Эдварда. – Я не понимаю… Расскажи мне, почему? Младший Элрик тяжело вздохнул, опустив глаза. – Это… это долгая и страшная история, учитель. – Но мы никуда и не торопимся. И ты можешь мне довериться. Ты же знаешь, – женщина наклонилась и мягко погладила его по голове. Несмотря на то, что внутри неё бушевали страх и ужас, ей удавалось держать себя в руках. И она видела, как мучается Альфонс и без того, чтобы она на него давила. – Расскажи мне, Альфонс, пожалуйста. Ал тоскливо взглянул на неё исподлобья. Бог весть сколько раз он уже переживал эту историю в своей голове. Ему удалось её задвинуть подальше, когда он заставил себя поверить, что Эд его слышит. И вот теперь опять. Но Кёртис смотрела и просила так, что он не мог ей не рассказать. Для него, для них двоих она была не просто учителем – она была почти как мама. Он наделал столько фатальных ошибок – и вот, наконец, пришло время рассказать об этом. – Я… это… это моя вина, учитель, – гримаса боли исказила его лицо. И он рассказал ей, рассказал всё, с самого начала, не щадя и не жалея себя, безжалостно обнажая самые худшие мысли, вспоминая самые жестокие слова. Идзуми слушала, не перебивая, только бледнея порой или ломая пальцы. Это была история страшной ошибки, страданий и мучений двух людей: хотя младший ни слова не говорил о том, что делал с Эдвардом маньяк-гомункул, Кёртис догадывалась, через какой кошмар пришлось пройти старшему, и, в отличие от самого Эдварда, вовсе не считала это чем-то более лёгким. Ал сбивался, начинал с середины и возвращался снова к началу, его голос пресекался, ломался, у него перехватывало дыхание от подступавших к горлу слёз. Одного он не мог сделать – посмотреть учителю в глаза. И до сих пор боялся этого. То есть, не боялся – Альфонс знал наверняка, что заслуживает презрения, ярости и гнева, – но не хотел. Идзуми была для него воплощённым голосом совести и справедливости, и он покорно ждал, когда на его голову обрушится заслуженная кара. – Учитель, мне так… так жаль. Я так виноват, только я один, и больше никто, я… – договорить он не успел: Идзуми соскользнула со стула и, опустившись рядом на колени, обняла его. Альфонс потерянно застыл. Где же справедливое наказание? Вместо него он вдруг почувствовал, что на его плечо упало что-то горячее и мокрое, а затем тихий шёпот коснулся слуха – и в этом шёпоте слышался не грозный укор, а милосердное сострадание: – Чего же вы натерпелись, маленькие мои…

***

Подходил к концу девятый день с той самой ночи, когда Эд впал в кому. Теперь вместе с Мустангом и Хоукай приходила ещё и Кёртис, у которой хватало сил вытащить людей вокруг себя из ямы отчаяния. Во всяком случае, Ал начал недоверчиво улыбаться, а голоса Роя и Ризы стали громче и увереннее. Но это было временное затишье. Это лишь притупляло боль, а не лечило её – и все это понимали. Лекарство было сейчас не в их руках. Этим вечером Альфонс, оставшись вновь до утра наедине с братом, беспокойно озирался в молчании. Тишина сегодня что-то таила в себе, что-то обещающее и большое. Знать бы, что… Младший Элрик откашлялся и неуверенно заговорил: – Эд, уже вечер. Прошло девять дней с тех пор, как ты оказался в коме. Девять как тогда, Эд. Я хочу только сказать, что… что всё, чего я хочу, – это чтобы ты был жив. Прости меня за всё, Эд, – увереннее и громче. – Услышь меня. Прости меня. Я всё отдам за тебя, Эд. Я люблю тебя. Я не могу жить без тебя. Прошу, вернись. Он опустил голову и зажмурился. Сегодня он был очень короток. Зато всё, что он говорил раньше, можно было уместить в этих коротких фразах. Он мог бы долго ещё рассказывать, но какой в этом был бы смысл? Короткий импульс током пробил насквозь всё его тело. Что за?.. Ещё раз. Ладонь. Не может быть. Альфонс затаил дыхание, внутренне дрожа в невероятном напряжении. Ещё. Сомнений не было – пальцы Эдварда слегка сжимались, касаясь его запястья. Это не было иллюзией, это не было обманом. Чувствуя, как мелко постукивают его зубы, Ал медленно, очень медленно поднял голову и открыл глаза. Не то криком, не то всхлипом из лёгких выбило весь оставшийся в них воздух – потому что на него большими, родными, сияющими, светлыми даже в темноте палаты глазами смотрел Эдвард. Младший на всякий случай резко зажмурился и больно ущипнул себя за ногу. Вновь открыл глаза. Нет. Не иллюзия. Эд. Эдвард. Его любимый Эдвард. – Медсестра! Альфонс боялся не то, что встать и отпустить руку брата, чтобы позвать кого-нибудь – он боялся отвести взгляд, словно стоит ему закрыть глаза, как всё снова станет по-старому – страшно и безнадёжно. Ему повезло, потому что как раз в это время по коридору устало брела анестезиолог – та самая строгая темноволосая девушка, которая с таким трудом разрешила его пустить. Она за каких-то пять секунд оказалась рядом. – О господи… – она круглыми глазами смотрела на старшего. – Вы ведь тоже… видите… это не галлюцинация? – умоляюще прошептал Ал. – Конечно вижу! И… я позову доктора! Этого быть не может! – она всплеснула руками, оборачиваясь к приборам. – Ведь именно сегодня он должен был… – Что должен был?! – в панике крикнул Альфонс. Его глаза начинали слезиться, но он упрямо продолжал смотреть прямо в лицо брату. У него ёкало сердце, когда тот моргал – а вдруг он снова закроет глаза и больше никогда не откроет? – но Эд словно понимал его страх и не менее упрямо всё дольше и дольше выдерживал взгляд в ответ. Девушка осеклась. – Я не это имела… Впрочем, неважно… когда я приведу доктора, вы выйдете, чтобы не мешать!.. – Нет, – слёзы застилали Альфонсу глаза, но он широко улыбался. – Да что значит… – Мой брат говорит: «Нет». Анестезиолог испуганно перевела взгляд обратно, чтобы столкнуться со строгими глазами Эдварда, который медленно отрицательно качал головой. Чтобы пациент вышел из комы на грани запредельной (то есть необратимой), да ещё с ИВЛ, да ещё мог вот так уверенно координировать свои движения (пусть только головой) – это было из разряда фантастики, в которую плохо верилось. – Хорошо, – коротко согласилась она и бросилась к выходу. – Не уходи. Я сейчас вернусь! – Куда же я уйду… – прошептал Альфонс, смаргивая горячие солёные капли, чтобы видеть Эда. Он даже сощурился – старший одними губами словно пытался ему что-то сказать. Не. Уходи. Пожа-луйста. У Ала начинали трястись руки. Это была счастливая истерика. Он наклонился к самому лицу Эдварда, не задев ни одного из проводков (горькая виртуозность), и коснулся мокрыми от слёз губами щеки брата. – Не уйду. Ни за что. Никогда.

***

Эдвард не мог проснуться. Липкая, густая темнота засасывала его в себя, как болото. Он пробовал кричать – не получалось. Пробовал двинуть рукой или ногой, или хотя бы веком – тоже ничего. Словно сонный паралич. Наверное, он и был. Во всяком случае, Эд так думал до тех пор, пока бесстрастный голос врача не сообщил кому-то в палате: «Кома». В этот момент старшему Элрику стало страшно. Просто безотчётно иррационально страшно. Успокоить его мог только один человек, который никак не приходил. И он не мог даже позвать его, даже намекнуть на то, что он ему нужен. Альфонса всё не было. Страх рос прямо пропорционально времени его отсутствия и дошёл до абсолютного ужаса, когда вдруг чуткий слух уловил лёгкое скрипение двери, а потом чьи-то горячие пальцы сжали его холодную ладонь. Эдвард заплакал бы от облегчения, если бы мог. Почему же чьи-то, если он точно знал, что это была рука брата? Он хотел бы сжать её, показать, как он ему нужен и важен именно сейчас и всегда, но ничего не получалось. – Догадайся, Ал, пожалуйста. Видимо, сознание было настолько измучено, что не хотело вспоминать о том, что было до этого, – и Эдвард не вспоминал. Боялся он только одного – что эта рука, в которой сейчас заключалась вся его жизнь, исчезнет и оставит его в абсолютной пустоте наедине с собой. И он пугался первое время, когда ладонь младшего пропадала и появлялись чьи-то чужие руки, безразлично касающиеся его тела, перемещающие что-то, снимающие и вновь повязывающие бинты и меняющие иглы в вене. Потом он стал терпеливо дожидаться перевязок, потому что брат неизменно возвращался после них. Иногда он исчезал вне зависимости от смены бинтов, и Эд мужественно терпел, заставляя себя не поддаваться панике, потому что, судя по тиканью часов, которое он слышал, проходило всегда не больше десяти минут до возвращения. Хотя эти десять минут тянулись для него вечностью. В какой-то момент Ал перестал исчезать во время осмотров – наоборот, его тёплые осторожные руки стали заменять сухие и грубоватые руки медсестёр. Эд мысленно падал перед ним на колени в благодарности за это. А потом внезапно в тишине раздался его голос, и Эдвард – вернее, то, что было внутри его тела (душа?), – захлебнулся восторгом, а потом паникой. Альфонс плакал. Он делал ему больно. Опять. Эд рванулся к нему, желая просто обнять и успокоить (идиот он был, что не делал этого раньше), но его тело не слушалось ни малейшей мысли. Старший Элрик ненавидел беспомощность как состояние. И ничего не мог с ней сделать. Ему оставалось лишь слушать, лишь наслаждаться и страдать одновременно, потому что голос брата и тепло его ладони приводили сознание в экстаз, а слова (да, это были слова любви, и будь он в сознании, он бы не выдержал и впился бы поцелуем в губы младшего – но потому и больнее) и слёзы заставляли метаться в агонии. И всё же он не мог не благодарить Вселенную за то, что он (как эгоистично) рядом с Алом. Вернее, не так – Ал рядом с ним. Потом опять было долгое молчание. Потом взволнованное тихое бормотанье. Потом… потом Альфонс понял, что Эдвард может его слышать. Возможно, но может. И как младший отчаянно ухватился за эту мысль, так старший готов был уверовать в богов всех религий за то, что это пришло Алу в голову. Теперь Альфонс постоянно разговаривал с ним. Он больше не плакал. Он звал, рассказывал, просил прощения, вспоминал… Это тоже было больно, но с привкусом сладкого. Иногда – господи, как Эдвард любил эти моменты и ждал их, – Ал садился совсем рядом с ним на кровать и гладил его по волосам. В этих жестах было столько нежности и тепла, что Эд вспоминал. Вспоминал, из-за чего они поссорились и что произошло потом. И мысленно вновь умолял брата о прощении. Альфонс любил его. Любил как старшего брата. Они ведь одни друг у друга. Какая разница, как любил его в ответ сам Эд? Если бы он не был таким эгоистом, если бы он не отталкивал младшего раз за разом, если бы он мог заставить себя взглянуть на ситуацию глазами Ала… но эти мысли всякий раз прерывал голос Альфонса, и старший бросал все угрызения совести просто для того, чтобы полностью раствориться в знакомом до последней ноты мелодичном и глубоком альте брата. А затем вдруг Ал снова заплакал, когда пришёл другой человек. И этого другого он тоже знал. Это была учитель, Идзуми Кёртис. Альфонс долго рассказывал ей что-то. Эдвард не обращал внимания, вернее, не понимал, что именно он говорит, растворившись в звуках. В них была вся его жизнь. В них – и в ладонях, что бережно касались. Учитель, между прочим, тоже, кажется, поняла тайну их с братом общения – и перед тем, как уйти, осторожно коснулась плеча старшего, тихо попросив: «Возвращайся, ты нам нужен». После этого Эд стал замечать, что что-то изменилось. Чернота вокруг него перестала быть такой густой. Она словно поредела и стала менее тягучей. И он стал пытаться выбраться из неё. Это была долгая, мучительная и упорная работа. Единственными его ориентирами были ладонь и голос младшего брата. Как он мысленно окрестил их, его единственный «свет в конце туннеля». Старший Элрик упрямо рвался на этот свет, игнорируя тот факт, что на это тратятся почти все силы. Однажды ночью (он научился различать, когда наступает ночь, – когда Альфонс устало замолкал) Эд услышал над собой озадаченный шёпот двух медиков, говоривших о его «феноменальной живучести и силе воли». Этот разговор не то рассмешил, не то разозлил его: и, как только Ал сонно пожелал ему доброго утра, он вновь изо всех сил рванулся навстречу свету. Темнота всё редела и редела, вокруг становилось всё светлее, жидкость вокруг напоминала уже не мазут, а желе. Эдвард чувствовал, что осталось совсем немного, совсем чуть-чуть, когда Альфонс, сжав ему ладонь, виновато сообщил, что ему надо поесть. Эд сцепил зубы. Ничего. Он потерпит. Скоро, совсем скоро он будет рядом. И как только брат вернулся, он вынырнул из жидкости полностью. Теперь оставалось идти на голос, и Эд, спотыкаясь и хватаясь за стены (какие стены в подсознании? Но они были), бросился вперёд. Сейчас он слышал и понимал слова Альфонса. – Девять дней. Да. Тебе тоже было страшно. Прости. Ты ни в чём не виноват. Прости, братик. Я тебя слышу. Я тоже всё отдам за тебя. Я тоже тебя люблю, Ал. Я тоже не могу без тебя жить. Я иду к тебе. После света странно было вновь оказаться в темноте, но эта темнота была другая – её Эдвард видел. И тело его, наконец, слушалось. Не так хорошо, как хотелось бы, но слушалось. Он смог шевельнуть пальцами и с восторгом понял, что ему это удалось. Эд коснулся ими запястья брата. Ему хотелось закричать, позвать его, обнять, но трубка в горле мешала – и он просто продолжил слегка гладить (если можно так назвать едва ощутимые прикосновения) пальцами ладони Ала, чуть повернувшись, чтобы видеть светлую макушку. Альфонс медленно поднял голову, и их глаза встретились. Эд мог поклясться, что в этот момент внутри него взорвался целый фейерверк чувств и эмоций, которые он, как ни старайся, пока мог выразить одним только взглядом. Ал зажмурился и снова открыл глаза – и больше не отводил их. Наверное, не верил, как не верил тогда Эд, впервые очнувшись в больнице десять дней назад. Но теперь всё было позади – и они говорили друг с другом, пусть пока только глазами, но говорили. Брат кого-то позвал, прибежала девушка, начала что-то строго говорить, испугав Альфонса до полусмерти, – а Эд всё смотрел на него с потрясённой нежностью. Только бы он не ушёл сейчас – это всё, чего Эду хотелось в эту секунду. Надо было только показать это этой… медсестре? Она что, дура отбирать у него брата, когда он едва его нашёл? Надо было доказать. Альфонс рассмеялся сквозь слёзы, и Эдвард, развернувшись к темноволосой девушке, сердито покачал головой. Кажется, она поняла его взгляд, потому что быстро убежала. Как понял его младший. Трубка действительно мешала, но нужно было сделать ещё кое-что. – Не. Уходи. Пожа-луйста, – он смог лишь шевельнуть губами, но этого было достаточно. Ал вдруг отчего-то часто заморгал, наклонился к нему и, неожиданно и для Эда, сердце которого в этот момент пропустило не один, а пару или даже тройку ударов, и, похоже, для себя, поцеловал его в щёку. – Не уйду. Ни за что. Никогда. Этот поцелуй и эти слова перевернули всё внутри Эдварда. Да. Он однозначно, окончательно и бесповоротно влюблён в своего младшего брата. Хотя нет – не влюблён, это слишком слабо. Он его любит, обожает и боготворит. – Эд… господи, почему ты плачешь? Я сказал что-то не то? Эд! Эд отрицательно покачал головой, смаргивая слёзы, и хотел было сказать всего три слова, чтобы успокоить перепуганного до паники младшего, но в этот самый момент в палату влетел доктор в сопровождении реаниматолога, и пришлось ждать ещё полчаса, пока они не вытащили, наконец, из его горла трубку. Ал, который был вынужден довольствоваться первым жестом Эдварда, крепко держал его за руку. И всё ещё не верил себе. Но теперь Эд сам сжимал его пальцы и даже умудрялся бросать искоса взгляды, полные такой нежности и такого тепла, что Альфонс даже покраснел – не то от счастья, не то от смущения. Когда их, наконец, оставили наедине друг с другом (доктор объявил, что на младшего Элрика он не боится оставить своего пациента), предупредив, что сильно напрягать голосовые связки всё ещё нельзя (Эдвард обиженно нахмурился) и что нужно больше отдыхать, – в общем, когда дверь, наконец, закрылась, старший, едва дождавшийся этого момента, хриплым и дрожащим с непривычки голосом нетерпеливо выпалил: – Ал, я так тебя люблю! – Ты… дурак, тебе нельзя говорить! – Ал шмыгнул носом – и растерянно замер с открытым ртом. Если бы у Эда было сейчас больше сил… хорошо, что их нет. Но… он скажет. Обязательно. – Мне всё равно. Я жутко соскучился… – Молчи… молчи, идиот! – Альфонс ни с того ни с сего всхлипнул и, прежде чем испугавшийся Эдвард успел сообразить, что именно он сказал не так, наклонился, сгрёб брата в охапку (словно сам забыл про «больному нужен покой») и, уткнувшись носом в плечо Эда, затрясся от счастливых рыданий. – Боже мой, Эд… Эд… Эд! Братик… Ты живой! Я так боялся, что я потерял тебя, совсем потерял, из-за своего эгоизма, из-за… Прости меня, Эд, я такой идиот был, прости, я так счастлив, что ты жив! Я так тебя люблю, безумно люблю, Эд… Эд! Эдвард чувствовал, как тепло разливается по всему его телу, затапливая все конечности, приливая к щекам, согревая сердце и залечивая – тут же – все раны. У него самого першило в горле как от подступающих слёз. Люблю. И какая разница, как? Каким же он был всегда эгоистом, что не хотел слышать этого? – Ал… это ты меня спас. Ты меня вытащил, – старший Элрик опустил левую ладонь на голову Альфонса и, наслаждаясь прикосновениями к тёплым, мягким и пушистым волосам брата, легонько гладил его, успокаивая и счастливо улыбаясь. – И я больше… больше не стану так тебя пугать. Я всё понял. Спасибо… Прости, я скажу больше, когда мой голос восстановится, – чувствуя, что уже начинает сипеть, торопливо добавил Эд прежде, чем замолчать. Обидно и смешно разом. Но он обязательно ему скажет. Обязательно. – Только не… уходи. – Молчи! Молчи, дурак! Да что же я… прости, тебе, наверное, больно! – Ал, всё ещё давясь всхлипами, разжал объятия и поднял голову, чтобы видеть лицо Эдварда. И не смог сдержать широкой улыбки. – Эд… Тот серьёзно смотрел ему исподлобья прямо в глаза, не убирая ладони с макушки младшего. Они понимали друг друга. Наконец-то понимали. Старший немного сместил пальцы и потянул Альфонса за шею на себя. Тот потрясённо зажмурился на долю секунды, кивнул и, послав мысленно всё к чёрту, лёг рядом с Эдвардом и крепко обнял его за талию, притягивая к себе. Он не мог даже предположить, что Эд в эту секунду вспыхнул как маков цвет, потому что… старший даже не смел мечтать о таком. Мысленно поздравив себя с тем, что сейчас ночь, Эдвард стянул резинку с волос Альфонса, и тёмно-золотой водопад волос (Эд точно помнил оттенок) рассыпался по плечам младшего. Даже если потом будет нельзя… сейчас у него есть полное право. – Ал, тебе нужно поспать. – Но вдруг тебе станет плохо?.. – всё ещё сквозь слёзы пробормотал Ал, прижавшийся носом ко лбу брата. От прикосновений Эда у него странно и сладко ёкало сердце, но он решительно отодвинул эти мысли куда подальше. Ещё будет время об этом подумать. Сейчас главное – его Эдвард, который гладит его по голове и которого он обнимает. – Мне не станет плохо, клянусь тебе. Больше никаких сюрпризов. Я чувствую это. Обещаю тебе, Ал. И к тому же… если мы будем лежать вот так… ты сам почувствуешь. – Наверное, ты прав… Но тогда и тебе надо поспать. – Конечно. Вместе. – Вместе… Эд… – Спасибо тебе за всё, Ал. Спи. Я больше никуда не денусь… и всё тебе расскажу. – Молчи, глупый братик… и спокойной тебе ночи, – Ал внезапно немного приподнял голову и оставил бережный застенчивый поцелуй на лбу замершего ошарашенного Эдварда. – Это просто… я так рад, что ты рядом, – смущённо пояснил он, зажмуриваясь и глубоко вздыхая. Эд сглотнул, опуская руку ниже, тоже на талию Альфонсу, чтобы не помешать. – Я тоже, Ал. Я тоже. Спокойной ночи.