Как умею

Раскалена, как смоль:

Дважды не вынести!

Брат, но с какой-то столь

Странною примесью

Смуты… (Откуда звук

Ветки откромсанной?)

Брат, заходящий вдруг

Столькими солнцами!

"Брат" (1923), М. Цветаева

Мустанг, закутавшись в неизменное пальто и надвинув на самые глаза фуражку, стоял на крыльце больницы и выкуривал третью сигарету за утро. Изредка он мрачно поглядывал на голубое небо и на лужи, в которых плясали солнечные зайчики. После вчерашнего урагана природа словно решила смилостивиться над людьми и улыбнулась им, только как-то, как казалось фюреру (он всё ещё не привык к своему новому званию), очень уж не кстати. Его тревожили сейчас разные мысли, от глубоко личных до касающихся всей страны. В кои-то веки последние были куда более радостными, чем первые, – та ещё ирония судьбы. Обстановка в Аместрисе сейчас как раз соответствовала погоде: это было обновление и расцветание. Не далее, как сегодня утром, Рой отдал несколько веских распоряжений, которые запустили государственную машину на полную мощность, и в Штабе теперь стояло оживлённое весёлое жужжание – готовились проекты, подписывались декларации, распределялось финансирование, назначались командировки, раздавались звонки со всех сторон. Поэтому на счёт страны Мустанг пока не переживал. Что же касалось личной жизни и частных дел… То здесь всё было не просто сложно, а невыносимо запутано и больно. Вчера вечером, выходя из Штаба последним (он отпустил всю команду по домам раньше, чем обычно, а сам остался разбираться с бумагами), он у самых ворот лоб в лоб столкнулся с майором Хоукай. Она странно дёрнулась и опустила глаза, явно собираясь в тот же момент развернуться и убежать. Но он не позволил. Взяв Ризу с её разрешения за руку, он отвёл её к машине, усадил на переднее пассажирское сиденье и, сам сев за руль, мягко спросил: – Что такое, майор? Он и представить себе не мог, что «что такое» выльется в жуткую истерику, тем более пугающую, что Хоукай очень редко на людях показывала эмоции. У Мустанга ушёл час, чтобы её успокоить, после чего она, ещё всхлипывая и прижимая белый бумажный платок к губам, задремала. Рой довёз майора до её дома, стараясь не разбудить, донёс на руках до двери, умудрился достать ключи из кармана и договориться с Хаято, чтобы тот не лаял и не будил свою хозяйку, и уложил её на кровать, бережно укрыв одеялом. А потом до утра просидел рядом вместе с пёсиком, охраняя тревожный и неровный сон Ризы. Слишком он боялся упустить что-то. Слишком живы были воспоминания о той ночи, когда по его вине (он был абсолютно в ней уверен) произошёл кошмар. И слишком он любил Хоукай. Осознание этого чувства пришло к нему не сразу. Он настолько привык к светловолосой серьёзной девушке как своей неизменной спутнице, что совершенно прозевал момент, когда она стала ему нужнее воздуха. Ему было неловко без неё. В её отсутствие он становился хмурым. Приходя утром в Штаб, он первым делом искал глазами её строгие глаза и, только обнаружив их, становился обычным вредным, острым на язык и ироничным тогда ещё полковником. Он поймал себя на этом года три назад, когда в очередной раз щурился, выискивая в толпе знакомую аккуратно уложенную чёлку. Он тогда даже испугался, ни с того ни с сего покраснел, когда Фарман обратился к нему с утренним докладом, а потом быстрее обычного вылетел из кабинета за утренним кофе. У него ушла тогда неделя на то, чтобы понять и принять свои чувства, и всю неделю команда в недоумении наблюдала, как их начальник буквально улепётывает с рабочего места под любым, даже самым идиотским предлогом, когда в кабинет входила лейтенант. Когда же ему удалось с этим смириться, он вымуштровал себя, и всё пошло как обычно. Он не хотел, чтобы она знала. Тем более сама ничего не показывала и держалась более чем ровно. К тому же… «служебные романы» были под строгим запретом. Особенно для того, кто жаждет повышения по службе. С исчезновением старшего Элрика всё пошло наперекосяк. Она была рядом, когда Рой оказался в больнице, – он её оставил. Она приняла это тихо, молча, как данность. Потом Эд вернулся, и полковник нашёл в себе силы прийти туда, где он был нужен. Она ждала его. Затем пропали оба брата, но теперь он уже смог перебороть это, сцепить зубы и молча пройти – и она снова стояла по правую руку от него. Когда Эд и Ал, наконец, так внезапно вернулись окончательно, все выдохнули – но странное, подвешенное состояние с ней словно усилилось: они молчали. А теперь этот февральско-мартовский удар странным образом сломал и починил всё. Риза оказалась единственной надёжной опорой для него и для Альфонса. Только она одна умела вывести Роя из замкнутого круга вины, только она одна могла его успокоить, и он полностью доверил ей свои эмоции. За это время они снова стали неразлучны, и Мустанг поражённо начинал понимать, что его чувства все эти годы не были безответны. Впрочем, он смутно догадывался об этом ещё тогда, когда она выхаживала его после убийства Брэдли. Они ничего не говорили друг другу и сейчас. Но осторожные прикосновения, забота и взгляды высказывались за них. Поэтому полковник (в ту ночь ещё полковник) так густо покраснел на насмешливые слова Эдварда о том, что ему стоило бы пригласить старшего лейтенанта в ресторан – потому что он сам об этом думал. Всё разлетелось к чёрту на куски, когда Эд впал в кому. Только на этот раз сломалась Риза, и была очередь Мустанга вытаскивать её из пропасти отчаяния. Он действовал осторожно, она не сопротивлялась. На фоне тяжёлой депрессии Рой время от времени ловил себя на мыслях, что он подбирает для девушки букет. Как раз сегодня он думал зайти в цветочный и отправить ей цветы анонимно… но случилось то, что случилось. Рано утром фюрер оставил Хаято рядом с Хоукай (в конце концов, ему он мог доверить то, что не доверял себе) и ушёл на кухню. Он никогда не делал ни для кого ничего подобного и теперь жутко стеснялся и боялся сделать что-то не так, но всё же заглянул в холодильник. Там, конечно, оказалось всё необходимое. Прикрыв за собой дверь и отчаянно стараясь не шуметь, Мустанг умудрился приготовить всё необходимое по памяти и засунуть то, что должно было быть пирогом, в духовку. Потом он нарезал фрукты, достал пыльную, но красивую (как у большинства военнослужащих, у Ризы не было возможности и желания баловать себя роскошной сервировкой стола – но кокетливая женская склонность к красоте всё же вынуждала её время от времени покупать что-то для кухни) посуду, тщательно вымыл и вытер всё. Часы показывали около 7 утра, когда Рой заглянул в духовку и с удовлетворением понял, что пирог даже немного удался. Он аккуратно накрыл на стол, педантично поправив салфетку, сварил кофе, тайком быстро сбегал на улицу и сорвал в соседнем парке маленький скромный букетик нарциссов для полноты картины и, перед тем как уйти, заглянул снова в спальню майора. Под утро, кажется, она заснула крепким, почти здоровым сном. Аккуратная ладонь, закинутая за голову, покоилась на белой подушке, розовые губы были слегка приоткрыты, на щеках рдел утренний румянец. Одинокий, но очень упрямый солнечный луч, проникший через шторы, скользил по светлым растрепавшимся волосам. Светлым… Мустанг вдруг болезненно зажмурился, развернулся и торопливо выбежал из квартирки, закрыв дверь на дубликат ключа, который отдала ему сама Риза на всякий случай. Бегом направляясь знакомыми дворами в больницу, Рой зло кусал губы. Светлые. Светлые длинные растрёпанные волосы. Это что, издевательство или насмешка? Он вытащил пачку сигарет и погрозил ею небесам. Почему у троих самых дорогих для него сейчас людей длинные светлые волосы? И почему именно этим людям больше всего достаётся от жизни? И вот теперь он здесь докуривал очередную сигарету. Мир, ещё с утра сиявший для него яркими радостными красками, теперь не вызывал ничего, кроме раздражения. На кой чёрт ему это надо? Хоукай уже, наверное, проснулась. Да и Альфонс тоже. А Эдвард… Мустанг потушил сигарету о ладонь. Он часто так делал в последнее время, покрывая ладони ожогами. Перчатки бесполезно лежали в кармане. А Эдвард из-за него теперь не дышит сам. И, может быть, никогда больше не откроет глаза и не скажет ему чего-нибудь колко-обидного, но смешного. Рой знал, что младший Элрик винит в произошедшем себя. Убеждать его в обратном было бы глупо и бесполезно. Но он-то знал, что на самом деле виноват в этом только он. Если бы он не отошёл, если бы он следил за Эдом, как должно, если бы он заставил его лечь спать сразу, а не болтать полночи, если бы он не поверил самонадеянно, что всё худшее уже миновало и не поддался бы проклятой мечтательности (с чего вообще вдруг?), – тогда, может быть, всё было бы иначе. Он швырнул окурок на землю, повернулся и направился внутрь – знакомыми коридорами, чтобы снова упрекать себя и молча смотреть на то, как мучается младший над лежащим в коме старшим. Мустанг считал это вполне подходящим и заслуженным наказанием для себя. Только сегодня что-то было не так, как в последние девять дней. Коридоры не были пустыми и холодными – их заливало светом, по ним оживлённо бегали улыбающиеся люди в белых халатах и о чём-то переговаривались. Рою даже показалось, что одна медсестра подмигнула ему, но он тут же решил, что это полная ерунда. И всё же по мере того, как он подходил к до боли знакомой двери, сердце у него билось всё быстрее и быстрее. Он вдруг остановился за пару шагов от неё. Оттуда, из палаты, доносился счастливый голос Альфонса, каким он его не слышал уже давно. Мустанг знал, что Ал время от времени разговаривал с Эдом, потому что верил, что брат его слышит. К этому медсёстры и он сам относились со снисходительным пониманием – чем бы дитя не тешилось, – и делали вид, что не замечают. Но младший всегда говорил тихо, так, что его мог бы услышать только один человек, и прекращал шевелить губами, как только в палате оказывались посторонние. А сейчас… – Ну не вертись же ты, в самом-то деле! – звонко засмеялся Альфонс. Фюрер обречённо подумал, что младший, наверное, по-настоящему сошёл с ума, как вдруг вынужден был схватиться за стенку, чтобы не упасть. – Я больше недели не вертелся, Ал! – ответил ему немногим более тихий, но не менее радостный знакомый до шума в ушах голос. Мустанг смял отложной воротник форменной куртки. Кровь бросилась в лицо. Этого не может быть. Наверное, это просто бред. Ему так хотелось бы это услышать, что уже начинало мерещиться… – Эй, больно, дурак! – Ну прости, спящая красавица! Рой кинулся вперёд, влетел в палату и, тяжело дыша, словно только что пробежал стометровку, уставился прямо перед собой, не веря своим глазам. – О, полковник!.. – протянул Эдвард, с любопытством косясь на Мустанга. Он лежал на кровати наискось, так, что его волосы свешивались вниз, и обнимал нормальной рукой подушку. – Какой он тебе полковник? Ты что, погоны не видишь? Уже фюрер! – цокнул языком Альфонс, не скрывая широкой улыбки. Младший сидел на полу на пледе, который стащил со своей кровати, и аккуратно расчёсывал длинные золотые пряди старшего брата деревянным гребнем, заставляя Эда периодически щуриться и шипеть от боли (ну кто виноват, что они запутались?). – А-а-а, точно, ты же говорил… Поздравляю, полковник, то есть, не полковник уже, конечно… Он не смог договорить, потому что Рой в два широких шага оказался рядом с ними и сгрёб обоих в охапку. – Мф… задушите… да… я тоже… рад… – покраснев, фыркал Эд, пытаясь высвободить хотя бы руку. – Рёбра… мои… Рой… – даже объятия Армстронга не были такими железными. В конце концов Эдвард сдался и решил воспользоваться своим положением больного, лежащего на кровати. Он свесил голову вниз так, что Мустанг, подняв лицо от плеча Альфонса, столкнулся глаза в глаза с его любопытным, смущённым и радостным лучистым взглядом. Глядя вверх ногами в почти чёрные и покрасневшие от слёз глаза Роя (Эд впервые видел, как он плачет), Эдвард счастливо улыбнулся. – Вас мне тоже… не хватало. Альфонс, ни с того ни с сего шмыгнув носом в плечо фюреру, хмыкнул. – Пожалуйста, не задушите… да не меня, а Эда! Только после этого Мустанг разжал объятия.

***

– Господин фюрер? – в трубке раздался взволнованный голос Ризы. – Я… вы… я хотела вас поблагодарить и… – Майор Хоукай, приезжайте в больницу, срочно! Здесь поговорим, – необыкновенно живо и весело ответил Мустанг. Это он пару минут назад вошёл в кабинет к главврачу и тоном, не терпящим возражений, потребовал телефон. Попутно приведя всех, кто там находился, в священный ужас – сам фюрер!.. но кого это на самом деле волновало? Та явно растерялась. – Что-то случилось? Что произошло? – Просто приезжайте, я жду вас! – загадочно улыбнулся на другом конце провода Рой. – Но… Гудки. Риза озадаченно гипнотизировала телефон секунд десять, после чего тряхнула головой и бросилась в комнату. Сегодня у неё был выходной – на столе лежал рапорт, подписанный самим фюрером, – но её щёки заливал румянец вовсе не по этой причине. Она достала из недр шкафа любимую светлую блузку – солнце, светившее в окно, обещало сделать день чуть не по-летнему тёплым, – поправила ремень на брюках, накинула лёгкий плащ и помахала развалившемуся на кровати Хаято рукой. – Скоро вернусь, жди меня! – и выскочила из квартиры. Вскоре Хоукай уже бежала знакомыми коридорами. – Простите, вы не видели фюрера?.. – Кого? – Фюрера? – Ах да, верно, я и забыла, что этот симпатичный молодой человек уже фюрер! – Так где же он? – В палате у братьев Элриков… – Почему? – Просто… Риза не дослушивала, убегая вперёд, и медсёстры только плечами пожимали. – Что происходит?! – наконец, девушка резко толкнула дверь и замерла, держась обеими руками за деревянные панели. Мустанг обернулся к ней, смеясь глазами. – Вас здесь не хватало, майор. Вам нравится сюрприз? Хоукай почувствовала, как заслезились её глаза. Она одними губами выдохнула: – Конечно, – не отводя взгляда от покрасневших до корней волос за спиной фюрера Эдварда и Альфонса. Младший всё же умудрился заплести старшему привычную косу, чему оба были несказанно рады. Теперь они сидели на кровати, и Эд полулежал на плече Ала, который придерживал брата за талию с величайшей осторожностью, словно хрупкое бесценное сокровище. Впрочем, разве Эдвард не был таковым для него?

***

Почти одновременно с майором в палате оказались супруги Кёртис. Дальше начинался хаос, пересказывать который не было смысла. Слёзы, объятия, ругань, смех – всё повторялось из раза в раз. В конце концов дошло до того, что Альфонс, заметив, что Эд как-то нехорошо побледнел, испуганно замахал руками, призывая всех успокоиться, а явившийся ещё через несколько минут врач и вовсе строго потребовал оставить пациента в покое. Взрослые виновато поднялись и, шёпотом пообещав в следующий раз заглядывать по очереди и прийти ещё вечером, нехотя скрылись за дверью. Эд и Ал остались наедине. Альфонс всё ещё со спины обнимал брата, который устало откинул голову назад ему на грудь и прикрыл глаза, улыбаясь. Обоим Элрикам было неловко, но оба, не признаваясь в этом друг другу, таяли. – Ал, – негромко позвал младшего Эдвард, не поднимая век. – Что, Эд? – встрепенулся тот. – У меня к тебе будет дурацкая просьба, с которой мне не к кому больше обратиться, – это было сказано смущённо и немного наивно. – Какая? – с радостью поинтересовался Альфонс. Он готов был на любые безумства. Даже если Эдвард попросил бы его сейчас объявить перед всем Централом, что молоко должно быть отныне вне закона, он бы нашёл способ это сделать. Но просьба Эда оказалось куда банальнее, проще и почему-то волнительнее. – Ал, я хочу искупаться. Но сам не смогу. Ты можешь мне помочь? Младший Элрик чувствовал, как краска заливает его щёки. Чего он не мог знать и видеть – так это того, что лицо старшего тоже было багровым от смущения. И всё-таки педантичность в отношении личной гигиены пересилила неловкость. – Конечно, Эд. Я обычно купался здесь в душе, но ты не выстоишь. Я знаю, что здесь есть ванна, как раз в этом крыле. Если ты подождёшь меня пару минут, я поговорю с доктором и вернусь. Только тебе в случае чего придётся довольствоваться моим мылом и шампунем. Идёт? – торопливо выпалил Ал, стараясь звучать не сильно поражённым. То есть, это была нормальная, вполне понятная просьба. Вот только вместе они в ванную не ходили с тех пор, как Алу исполнилось четыре, а Эду – пять лет… – Идёт. Спасибо, – так же быстро ответил ему Эдвард. С одной стороны, ему было жутко стыдно. С другой, он был безумно рад, что Альфонс согласился – и даже согласился с готовностью, что значило, что он как минимум не испытывает к нему ни малейшего отчуждения, чего можно было бы бояться. Хотя, после пережитого… в этом можно было бы не сомневаться. Ал осторожно переложил Эда со своего плеча на подушку, улыбнулся ему и вышел. Едва он скрылся за дверью, старший Элрик натянул одеяло до самых бровей. Щёки до того горели, что хотелось приложить к ним хотя бы простынь, чтобы стало прохладнее. А младший, похоже, не нашёл в этом ничего странного, потому что сам был красный как рак. Он действительно скоро вернулся и, стеснительно улыбаясь, сообщил Эдварду, что доктор не просто охотно разрешил, но даже порекомендовал Эду принять ванну на этаже, чтобы «восстановить все жизненные процессы». – Только у них сейчас нет свободных кресел, поэтому я тебя сам отнесу, – уже сидя на кровати, складывая в сумку полотенце, шампунь и мыло и избегая смотреть в глаза брату, закончил Альфонс. Куда бы, казалось, смущаться ещё больше, но Эд мысленно поздравил себя с тем, что он преодолел предел человеческих возможностей. – Что бы я без тебя делал, – неловко усмехнулся он, глядя на свои ладони. За приведённые в порядок часом ранее ногти тоже нужно было сказать спасибо младшему.

***

Альфонс действительно легко поднял Эдварда на руки и отнёс в чистую опрятную ванную. Видимо, здесь совсем недавно сделали ремонт – или же это помещение очень редко использовалось и предназначалось лишь для особых пациентов. Здесь было жарко – медсестра уже набрала ванну, и братья даже обрадовались – на горячий воздух можно было списать малиновые щёки. Ал помог Эду снять одежду, стараясь не встречаться с ним глазами и не слишком засматриваться на его тело, всё ещё слишком худое, чтобы быть нормальным, но всё равно красивое. Не пересекаться взглядами было легко, потому что старший сам косился куда-то в сторону. Ну только не сейчас. Ему правда было нужно вымыться. А если он посмотрит на брата, то может выйти кое-что неприятное. Конечно, организм всё ещё был измотан борьбой за выживание, и сам доктор бодро сообщил, что надо «пробудить» все системы, но сейчас явно было не лучшее время для этого. Он пообещал себе рассказать Альфонсу, что он к нему на самом деле чувствует. Но именно рассказать – а не демонстрировать это здесь и сейчас таким способом. Пока у него получалось держать ситуацию под контролем. А вот у Ала выходило хуже. Хорошо, конечно, что Эд не смотрел на него, потому что это плохо бы закончилось. Он бережно снова подхватил обнажённого брата на руки и легко опустил его в воду. Эдвард пробормотал слова благодарности, Альфонс фыркнул в ответ и сел на бортик прямо за его спиной. Повисло неловкое молчание. Эд с удовольствием водил пальцами по поверхности тёплой воды, Ал сосредоточенно размышлял, насколько случайно, ужасно и приемлемо то, что в такой ситуации в брюках стало тесно. Пока ему удавалось списывать это на пережитые эмоции, но смущало это его кошмарно. – А мы ведь с тобой поменялись ролями, – вдруг громко хмыкнул старший Элрик. Альфонс едва не соскользнул с бортика на пол от неожиданности. – Это ещё почему? – он подвинулся к стенке, чтобы видеть лицо Эдварда. Тот немного помолчал, а потом повернулся к младшему, лукаво улыбаясь. – А ты не помнишь? – Не-а…– заинтригованно протянул Ал. Эду удалось сбить его с патетических мыслей. – Обычно я помогал маме в детстве раздевать тебя, а потом с важным видом проверял, достаточно ли она налила в воду марганцовки, – Эдвард запрокинул голову назад. В его глазах плясали весёлые огоньки. Альфонс озадаченно свёл брови. – Вообще не помню… А нет, помню что-то, – он расплылся в улыбке. – Это была такая зелёная ванночка, да? – Ага, – довольный, что заставил брата вспомнить и улыбнуться, кивнул Эд. – А под конец я тебе ерошил волосы, и они у тебя стояли торчком. Мы с мамой смеялись, потому что ты был похож… – На ёжика, а я дулся на вас, потому что я-то тебе так не мог сделать, у тебя они уже тогда были слишком длинные для такого, – со смехом подхватил Ал. – Точно! – А ещё я помню, как ты мне показал этого, как его… крокодила, вот! – Был такой, я ему потом хвост случайно отломал, когда мы пытались в первый раз преобразование сделать! – Да-а, мама потом его выкинула, а мы утащили обратно и починили… – А ты не помнишь, как ты чуть резиновой утке голову не откусил? – Я что, виноват, что у меня резались зубы? – Ага, ты грыз тогда, что попало, даже меня за палец как-то цапнул… – Ну ты и злопамятный, Эд! – Да с чего злопамятный? Я наоборот, с удовольствием это вспоминаю! У тебя ещё тогда такие щёки были… – Могу поспорить, что у тебя за год до этого были не меньше! – Ну я-то себя не помню, а вот тебя – очень даже! Ещё помню, что были какие-то самолётики… – Ну да, была такая игрушка, ты у меня постоянно отбирал оранжевый… вот откуда у твоей любви к самолётам ноги растут! Братья не выдержали и одновременно покатились со смеху. Они почти никогда не говорили о прошлом, о детстве, потому что всё это было покрыто болью от утраты матери. И теперь этот опыт был для них чем-то совершенно новым, приводившим их в восторг. – Ну… хоть… у чего-то… ноги… растут… – вытирая слезящиеся от смеха глаза, выдавил Эд. Новый взрыв хохота. – А я не знал, что я хорош в чёрном юморе, – шумно выдохнул Ал, держась за живот. – Да я тоже не знал, – глубоко вдыхая воздух, чтобы успокоиться, согласился Эдвард. Они переглянулись и опять зашлись смехом – на этот раз просто так, ни с чего. Прошло минут пять, прежде чем старший, держась за руку брата и наконец отсмеявшись, сумел произнести: – Ал, мы всё-таки сюда… купаться пришли… помоги мне вымыть голову. Теперь им было хорошо вместе. Стена, разделявшая их, рухнула. Элрики больше не боялись и не чуждались друг друга. Альфонс тепло улыбнулся. – Конечно, Эд. Они много о чём ещё успели поговорить, пока Ал расплетал Эду косу, вспенивал в ладонях шампунь и самыми кончиками пальцев втирал его в волосы брата, разве что не мурлыкавшего от удовольствия. С мылом Эдвард справился сам (пусть одной рукой это было не очень удобно, но он объявил хихикающему Альфонсу, что он не маленький и не беспомощный), попутно придя в восторг от запаха («Шоколад? Ал, серьёзно? Так вот почему от тебя всегда пахло шоколадом!» – он чуть не ляпнул, что не уверен, любит ли шоколад по причине того, что им пахнет от Ала, или Ала потому, что он пахнет шоколадом, но вовремя прикусил язык). Но пора было уходить – швы могли разойтись. Поэтому Альфонс помог Эду выбраться из ванны, укутал его в большое махровое полотенце, несмотря на все протесты, и принёс чистую домашнюю одежду, которую старший с удовольствием с помощью брата натянул на себя. Заставив-таки Эдварда спрятать мокрые волосы под полотенцем («Не хватало, чтобы ты простыл!»), Ал снова поднял его на руки и отнёс обратно в палату, где медсёстры уже успели поменять постельное бельё на свежее. Эд, счастливый и довольный, растянулся во весь рост на хрустящих простынях, Ал опустился рядом с ним – Эдвард не позволял ему сидеть на стуле, считая (вполне справедливо), что там слишком жёстко и «вообще» (под вообще подразумевалось то, что ему хотелось, чтобы брат был как можно ближе, хотя Альфонс не знал об этом), – и они снова заговорили. Принесли обед. Старшему нельзя было есть много, да и есть-то было по-прежнему неудобно, поэтому с бульоном ему помогал справиться Ал. Эд дулся, но не сопротивлялся: он был голоден. К тому же Альфонс только что носил его на руках (до Эдварда, наверное, впервые в полной мере дошло, до чего младший вырос) и помогал вымыться – что было такого в том, что он поможет ему поесть? На этот раз обстановку разрядил Ал, вспомнивший, как Эдвард в детстве ненавидел не только молоко, но и сыр, и, когда кусок только попадался ему в руки, не упускал случая швырнуть его куда попало. Как-то раз даже угодил Альфонсу в лоб. Эд в долгу не остался и припомнил младшему, как тот жить не мог без манной каши лет до трёх – а потом резко вдруг перегорел и как-то утром наотрез отказался от своей порции, чем привёл маму, Эда, Винри и бабушку в совершенное недоумение. Посмеявшись, Альфонс признался, что накануне того дня у кого-то в гостях ему тоже дали манной каши (всему Ризембургу было известно о пристрастии младшего Элрика к этому блюду), а в ней – о ужас! – оказались комочки… ту порцию ему удалось тайком скормить кошке, но с тех пор на манку он даже смотреть не хотел. Они долго хохотали над этой историей, пока Эд, всё ещё слабый и утомлённый яркими и бурными ощущениями этого дня, не задремал. Альфонс сначала даже испугался, заметив, как закрываются глаза брата, но дыхание старшего было ровным, глубоким и спокойным, а врач, заглянувший в палату, уверил младшего, что Эдварду ничего не грозит. И всё равно Ал не мог заставить себя отойти от него. А вдруг что?.. К вечеру пришли Идзуми и Зиг. Они посидели недолго, видя, что Эд спит. Просто поговорили немного шёпотом с Алом, оставили им фруктов и сказали, что заглянут с утра. Учитель была необыкновенно растрогана, но строго-настрого запретила Альфонсу рассказывать брату, что она снова плакала. Совсем уже к десяти в палате оказались Мустанг и Хоукай, на вид уставшие до ужаса, но такие же счастливые. Они поговорили с доктором, который их успокоил. Эдвард проспал ужин, и его не советовали будить до самого утра – глубокий, крепкий, восстанавливающий сон был ему сейчас нужнее еды. Рой, однако, заметил, что Ал не находит себе места, и, тихо пошептавшись с Ризой, твёрдо ему сообщил (дежавю?), что остаётся. С его стороны это было более чем храбро. Альфонс недоверчиво покачал головой, когда фюрер сообщил ему о своём решении, однако в душе искренне обрадовался. На самом деле Мустанг был единственным после него самого, кому он мог доверить Эдварда. Ведь сам Ал, в отличие от Роя, считал, что тот спас брату жизнь той ночью. В конце концов Альфонс лёг в свою кровать. Он долго смотрел на мирно сопящего брата и серьёзно уткнувшегося в книгу фюрера, прежде чем усталость (а ведь он в этот день пережил не меньше, а может, даже больше, чем Эд) сморила его. Уже засыпая, он подумал, что так, наверное, выглядит семейное счастье.