Как умею

Брат без других сестёр:

Нáпрочь присвоенный!

По гробовой костёр —

Брат, но с условием:

Вместе и в рай, и в ад!

Раной — как розаном

Соупиваться! (Брат,

Адом дарованный!)

"Брат" (1923), М. Цветаева

Наутро Эдвард проснулся первым от дикого голода. Неудивительно, он проспал больше двенадцати часов, а съел накануне всего ничего. Старший Элрик приподнялся, поправив подушку, и огляделся. Мирная картина – в окно светит весеннее солнце, слышно щебет птиц, на кровати напротив, свесив руку, спит Ал (само очарование, Эд даже снова покраснел), на стуле рядом мирно дремлет фюрер. Эд опустил глаза на собственный живот, издавший траурный вопль погибающего кита. Ну нет, так не пойдёт. – Эй, хватит спать, я тут с голоду помру, пока вы проснётесь! Ал, спросонок ничего не понимающий и оттого ещё больше перепугавшийся от громкого командного голоса Эда, резко дёрнулся и (спал-то он на краю), запутавшись в одеяле, упал с кровати. Мустанг, которому как раз снился его КМБ [1], подскочил с паникой в глазах – и только после того, как проморгался, уставился на Эдварда, скептично переводившего взгляд с брата на фюрера и обратно. – Стальной, ты что себе позволяешь?! – сердито взмахнул Рой руками. – Вот именно, Эд, ты что творишь-то? – Альфонс, отходя от испуга и потирая ушибленную ногу, обиженно уставился на Эдварда. Тот закатил глаза. – А что, разве не так? Разве не убивают? Я тут от голода умираю, а им хоть бы хны – сами-то, небось, хоть вечером что-то поели! Я буду жаловаться в Страсбургский суд! А, ой, это не тот мир… Альфонс хихикнул, поднимаясь на ноги и подходя к брату, Мустанг, тяжело вздохнув, подвёл философски итог: – Ну не идиот ли?

***

На этот раз Эдвард справился с завтраком в два раза быстрее полковника и в три раза быстрее Альфонса даже плохо поддающейся рукой и, проглатывая очередную ложку страстно НЕлюбимой им овсянки, потребовал сердито: – Ефё. – А тебе плохо не станет? – съехидничал Мустанг, впрочем, вполне довольный тем, что к Эду вернулся аппетит. – А вы мне в рот не заглядывайте! Альфонс, давясь смехом, подвинул Эдварду вторую тарелку. – Да ешь ты, бога ради, не возмущайся, подавишься ещё! – Я?! Подавлюсь?! Какого ты обо мне плохого мнения, Ал… – с трагическим выражением оскорблённой невинности Эд подтянул к себе кашу и в каких-то три минуты проглотил её. – Ты бы всё же хоть перерывы делал, Эдвард, я серьёзно, – фюрер покачал головой. – А вам жалко? Да ладно, пока действительно хватит, – старший Элрик умиротворённо поставил тарелку на поднос. – Хотя это разве еда? Я бы ещё съел… жаль, нельзя. Теперь можно и о жизни подумать, наравне с голодными… Вот скажи мне, Ал, в чём смысл жизни? – Да иди ты, Эд! Какой тебе смысл жизни за завтраком? – младший закатил глаза, тщательно пряча за усмешкой внутренний восторг и умиление каждой фразой и каждым жестом брата. – Высокий… – Прямо как мы с Альфонсом, верно? – Что вы сказали, фюрер?! – Что ж, я, похоже, как раз вовремя, – женский смех со стороны двери заставил всех троих повернуть головы. На входе, опершись о косяк, стояла майор Хоукай. Мустанг как ни в чём не бывало приподнял брови и поинтересовался: – Как спалось, майор? – но прежде, чем Риза успела ответить, Эдвард зарядил подушкой Рою по голове – рука у него окрепла уже достаточно.

***

Весь день прошёл в состоянии какого-то нервозного спокойствия и счастья. Эдвард и Мустанг ругались, Альфонс и Риза смеялись, Идзуми довольно серьёзно и местами сердито (это было скорее напоказ, конечно, но Эд и Ал привычно робели и благоговели – хотя оба были уже на голову выше учителя) подробно рассказала Элрикам, как именно Эду – и Альфонсу за компанию («Ты тоже выглядишь не лучшим образом!») – стоит восстанавливать физические показатели. Команда, которую, наконец, пустили проведать Эда, понатащила кучу еды в палату, а после обеда братья не без труда и с помощью Кёртис успокаивали расплакавшихся Росс и Грейсию. Ал наконец-то позвонил Винри, пока Эд прятался под подушкой. Та, между прочим, по телефону обругала Элриков на чём свет стоит за то, что, по пунктам, а) Эд опять впутался во что-то, и она ни на секунду не верит, что он просто «неудачно упал», б) никто ей ничего не сообщает, в) они оба придурки невыносимые и вообще… на последнем Альфонс бросил трубку и жестами показал Эдварду, что хорошо бы им исчезнуть на месяц-другой из страны, пока Рокбелл не успокоится. Оба тяжело вздохнули. Ну что с ней сделать? Вечер наступил быстро и скомкано от неловкой радости. Альфонс случайно обыграл Эдварда в карты, за что тот на него дулся, Риза, Идзуми и Рой серьёзно обсуждали какой-то законопроект, касающийся провинций, остальные вертелись вокруг, вставляя реплики и восклицания. Около десяти вся эта ватага понемногу разошлась, удостоверившись, что Эдвард в порядке, жив и выздоравливает. Мустанг напоследок что-то сказал на ухо Альфонсу, Хоукай пожала руку Эду, Идзуми погрозила братьям пальцем, Зиг грозно посмотрел на них исподлобья – и они тоже ушли до утра. Элрики остались наедине. Ни Эд, ни Ал совершенно не представляли, как теперь себя держать друг с другом. Да, им было хорошо вместе. Но темы для разговора к вечеру как-то… иссякли? Между тем, счастье меньшим не становилось – но как себя вести, не понимал ни старший, ни младший. В воздухе витала недосказанность. Оба недоговаривали и боялись того момента, когда придётся сказать всё. Кое-как, перебрасываясь ничего не значащими фразами, они договорились до отбоя и улеглись по кроватям. В тишине тикали настенные часы. Элрики вглядывались в темноту – каждый в свою (во всех смыслах, включая буквальный – Эд смотрел в потолок, Ал отвернулся к стенке). Эдвард не выдержал первый и, сев, тихо позвал: – Ал? Тот будто ждал этого, готовый каждую секунду выпрямиться, как пружина. Быстро вскочив на ноги, он оказался возле Эда. – Тебе плохо? Что-то нужно? Воды? Врача? – Нет, Ал, всё в порядке, – Эдвард смущённо опустил глаза. – И…извини. Ал выдохнул, присаживаясь на край кровати. Но тут же напрягся внутренне. – Ты что-то хотел? – Да, но если… если тебе не сложно… я не настаиваю, и всё в порядке…– старший Элрик совсем смешался. – Что такое? – Альфонс чуть-чуть наклонился вперёд. Эд… покраснел? Сейчас-то с чего? – Полежи, пожалуйста, со мной, если можно, – буркнул, глядя куда-то в сторону и чувствуя, как кровь вновь приливает к щекам, Эдвард. Да что ж такое, зачем? И вообще… как маленький. Ал облегчённо и смущённо выдохнул и улыбнулся. Дурак. Оба. Но эта просьба была как бальзам на душу, и даже больше. Эд никогда о таком не просил. И это даже нельзя было объяснить какой-то простой физической необходимостью, как за два дня до этого. Это было глубже. – Конечно. И не извиняйся. Я и сам… я просто думал, что, наверное, тебе неудобно… – ничего подобного он не думал. Альфонсу не хотелось ни на шаг отходить от старшего брата, но он боялся, что Эд будет смеяться или, ещё хуже, обидится. Да, они просидели в обнимку весь вчерашний день и половину сегодняшнего. Но чем лучше Эдвард мог справляться со своими потребностями сам, тем больше робел и стеснялся Альфонс. Поэтому просьба Эдварда повергла его в шок и привела в восторг одновременно. Альфонс осторожно, хоть и торопливо, закинул ноги на кровать и опустился на подушку рядом с братом. Снова ненадолго повисло молчание. – Спасибо, – наконец, тихо ответил Эд. – Не за что, – таким же шёпотом возразил Ал. Пауза. На этот раз Альфонс решил спросить первым. Это его измучило. Об этом можно – и нужно было – наконец, заговорить. – Эд, скажи… – Да? – Ты сильно зол на меня? Тот изумлённо приподнялся на локте. – Зол? Ты что за бред несёшь? За что мне на тебя злиться? – За всё, что с тобой произошло, – Альфонс упрямо гипнотизировал неровно прокрашенный потолок, избегая смотреть в глаза брата. – За то, что мы поссорились из-за моей глупости, за всё то, что я тебе сказал, за мой эгоизм, за то, что я не остановил тебя, за то, что так долго не мог тебя найти, за то, что я не уследил за тобой потом… – Ал, ты идиот или да? – Эд поджал губы. Воспоминания больно отбросили его к самому началу этой истории. И даже дальше – когда-то он вот так же с мольбой и страхом в голосе спрашивал Ала, не ненавидит ли он его. Зависть был прав. Он кошмарно и неизбывно виноват перед Альфонсом. И пора было объяснить. – В том, что произошло, виноват только один человек, и это – я. Младший Элрик резко перевёл взгляд на брата. Неужели это и правда говорил он? То, что звучало полторы недели в голове, и потом, когда он нёс его на руках… Эдвард сел на кровати, обхватив рукой колени, так что Альфонс мог видеть только его согнутую спину и рассыпавшиеся по плечам светлые волосы. Вот так же он сидел обычно после своих кошмаров. Ал очень хорошо помнил эти бессонные жуткие ночи в доспехах, когда тоскливую тишину прорезывал крик боли брата. Младший хотел было сразу спрятать старшего в объятиях, как он всегда мечтал в эти моменты, но побоялся. Снова побоялся, что Эд его оттолкнёт. Опять. Эд же настолько тихо, чтобы лишь Ал мог разобрать его слова, начал – время было сказать всё, как есть: – Ал, я виноват. Я виноват перед всеми – перед Мустангом и майором Хоукай, перед учителем, перед Винри, а больше всех – перед тобой. Виноват хотя бы в том, что заставил так бояться за меня, хотя бы в тех бессонных ночах, что вы провели без меня и со мной. А ты… о тебе особый разговор. Знаешь, Ал, ведь всё, что ты сказал мне, когда мы ссорились, было абсолютно справедливо. Ну, кроме… кроме последнего, потому что мне никогда, слышишь, никогда не было плевать на тебя. Я просто… Ал, я так разозлился в тот вечер, как маленький, не смог сдержать эмоций, как всегда. Я не хотел, никогда не хотел причинять тебе боль – и всю жизнь только этим и занимался. Я абсолютно согласен со всем, что ты мне сказал. Всё это правда. Я собирался вернуться и попросить у тебя прощения, когда… – он дёрнул головой. – Ал, единственное, от чего я действительно мучился там, были вовсе не пытки – да что я, конечности ни разу не терял или не убивали меня? – грустная усмешка. – Мне было больно думать, что думаешь и чувствуешь ты. И Зависть понимал это. И постоянно давил именно на это. Он… Ал, я не хочу это рассказывать и не могу об этом молчать: он принимал твой облик и… и… нет, не могу, прости, мне так больно это вспоминать, страшнее этого ничего не было, даже потом, – Эд поднёс подрагивающую ладонь к своим глазам. – Я попался из-за своей глупости, Ал. В этом не было и доли твоей вины. А я кругом виноват перед тобой. Ты меня в очередной раз, снова и снова, спасал. Я не только о том, что ты нашёл меня. Я о том, что… что ты единственное, что не давало мне умереть там всё это время. Честно, я не верил, что вы сможете меня найти, какая-то часть меня даже хотела, чтобы меня вообще не находили, так легче – у меня до сих пор перед глазами стоит твой взгляд, когда ты меня тогда вытаскивал из этих подземелий, и я знаю, отчего он был такой. Ал, ты был, всегда был единственным лучом света, который держит меня на поверхности и не даёт утонуть во тьме. Это ты спас меня и сейчас, это ты вытащил меня из комы. Никто не верил, а ты понял, ты догадался, что я слышу. Звук твоего голоса, тепло твоей руки – вот что не дало мне утонуть в отчаянии. Я жив только благодаря тебе. Я ведь слышал, что они говорили: я должен был давно уже быть мёртв. И больше, я должен был уже умереть бесчисленное количество раз… А благодаря тебе я здесь. В нашем мире. С тобой… Я вовсе не сильный, Ал. У меня просто есть ангел-хранитель, и этот ангел-хранитель – ты. Ты мой свет. Я попросил тогда у тебя прощения, я постоянно просил его, с того самого момента, как в первый раз в тот день потерял сознание, я просил его, не имея возможности говорить, – и прошу его снова. Ал, братик, прости меня, прости за всю ту боль, что я тебе причиняю, опять и опять. Прости. Ты самое дорогое, что у меня есть. Прости, – Эдвард уткнулся лицом в свои колени, смаргивая слёзы. – Прости. Я так тебя люблю. Альфонс верил и не верил одновременно в то, что это говорит Эдвард. Его Эдвард. Нежность до боли, до крика распирала рёбра изнутри и сжимала сердце. Хотелось плакать. Значит, это действительно был его голос. Тем страшнее. Спрятать бы его от всех, от всего мира, не позволять больше никому ранить его. Внутри бушевали ярость и страх – что с Эдом сделал Зависть? Как он посмел? А если в его облике… Эдвард всегда болезненно и остро воспринимал всё, что говорил ему Ал. Гомункул попал в точку. Заставить бы его почувствовать ту же боль… Эд очень недооценивал то, что он с ним сделал. «Что я, конечности ни разу не терял или не убивали меня?» Знал бы он, как больно это слышать, а хуже – видеть брата сломленным изнутри. Эдвард никогда не опускал руки и даже в самой безнадёжной ситуации не терял надежды. А сейчас он прятал лицо в ладонях и не мог рассказать, что именно сделала с ним эта сволочь. Понятно лишь одно – что-то очень страшное. И всё из-за него, из-за Альфонса. Он – причина ссоры, болевая точка брата, орудие пытки. Какая ирония и какой кошмар – он похитил старшего, чтобы мучить младшего. И использовал младшего, чтобы издеваться над старшим. Во всём этом не было ничего хорошего, кроме одного – Ал, наконец, понял, что он значит для Эда, ведь тот никогда не говорил об этом прямо. Но какой ценой? А потом… эти слова о том, что он слышал, что он выбрался, благодаря ему, – это было что-то невероятное. Ему стоило сразу довериться своим чувствам. Не надо было бояться показаться глупым или наивным параноиком. А что, если бы он не решился?.. – Ты… ты не простишь ведь, да? Ты не должен меня прощать. Я не заслуживаю. Я такой идиот, – мысли Альфонса прервал полувздох, полумольба Эдварда, с трудом сумевшего сглотнуть слёзы. – Я… Прости… До Ала дошло, что он всё это время молчал и ничего не делал – в то время, как Эда, раскрывшего ему только что всю душу, снова прошедшего через невыносимую боль, трясло в беззвучной истерике. Он действительно чувствовал себя виноватым. Его действительно это мучило. Альфонс, кляня себя за то, что выпал из реальности, резко сел и притянул к себе вздрагивающего Эдварда, пряча, наконец, его в объятиях от всего мира. Пусть он думает, что хочет, пусть смеётся или сердится, пусть строит из себя гордого, взрослого и неприступного, это его право, но Ал больше не позволит остаться ему в одиночестве. Это был отчаянный шаг. Альфонс был готов к тому, что Эд в любую секунду одёрнет его. Но тот, похоже, был на грани и не хотел (или не мог?) ничего из себя изображать, поэтому сам теснее прижался к брату. Младший Элрик сглотнул. Теперь он должен объяснить. Наконец-то он понимал Эда. Пусть теперь Эд поймёт его. – Эд, я не могу тебя простить, потому что ты ни в чём не виноват. Нет, теперь моя очередь говорить, не перебивай меня, – Альфонс не позволил Эдварду отстраниться, чтобы возразить, и обнял его ещё крепче. Он говорил торопливо, то сбиваясь на шёпот, то останавливаясь, чтобы набрать в лёгкие воздуха. – Эд, ты… ты, наверное, не понимаешь, что ты значишь для меня. Я всю жизнь иду за тобой, я ищу тебя, я всё отдаю, готов отдать за тебя и для тебя. Я дорожу каждым твоим жестом, каждым взглядом, каждой улыбкой и каждым словом. Когда он тебя украл у меня, для меня всё моментально потеряло смысл. Я не мог есть, я не мог спать. Я снова достал твой алый плащ, я лежал в твоей комнате на твоей кровати в обнимку с твоей подушкой, когда меня заставляли хоть немного отдохнуть, я не мог смотреть на твою кружку, я… ты, наверное, думаешь, что я сейчас ерунду говорю, бред, но Эд, я… я так боялся, что потеряю тебя, что уже потерял тебя и, потеряв, только и понял, чем ты для меня всегда был. Я дурак, Эд, я такой дурак, я не могу себе простить, что я был таким эгоистом. Я… знаешь, я боялся спать, потому что мне было страшно остаться наедине со своими мыслями. В моей голове постоянно раздавалось «прости», – Ал не знал, зачем он решил это рассказать, но ему хотелось отдать брату всё до последнего. – Я думал, что это я просил у тебя прощения, но голос был не мой, а твой. Я не знаю, почему, но мне кажется, это действительно был ты, – Альфонс снова сглотнул, проводя кончиками пальцев по позвонкам, всё ещё резко выступающим под тонкой горячей кожей. Какой же он хрупкий. – Господи, Эд, я так его ненавижу за то, что он с тобой сделал. Я… ненавижу его ещё с давних пор, ещё с Пятой лаборатории, ещё с дома Данте, но то, что было сейчас… Я не знаю, что он тебе говорил в облике меня, но знай, что я никогда не хотел ранить тебя и что я никогда тебя не оттолкну. Что бы ни случилось, Эд. Прости меня за все жестокие слова, я тебе их много наговорил, не только в последний раз, но и за всю жизнь. Прости меня за мой эгоизм, прости за всё, что с тобой произошло, а лучше не прощай, я этого не заслуживаю. Я хочу, чтобы ты знал, что всё, чего я всегда хотел, – просто быть с тобой рядом. Ты говорил, что ты причиняешь мне боль, – ты ошибаешься. Я многое уже рассказал тебе, пока сидел рядом. Мне так было страшно, что ты меня не услышишь, что я не смогу сказать тебе всего, что хотел сказать. Я… я идиот, что боялся тебе говорить это раньше, но я думал, что это тебе не нужно. А теперь, даже если и правда не нужно… я всё равно буду это говорить. Эд, прости меня и позволь мне быть с тобой, не прогоняй меня, не уходи от меня. Я больше не хочу тебя терять, Эд. Я твержу тебе об этом с детства и буду повторять снова и снова. Я не хочу и не могу тебя больше терять. Я ведь тебя тоже люблю, – младшему Элрику казалось, что он сказал больше, чем хотел, и даже больше, чем понимал. Но каждое слово было правдой – в этом он не сомневался. Эдвард ничего ему не ответил, прячась в объятиях от всех своих страхов. Он же знал, что не сможет уйти, если раз отдастся этому ощущению. Ал столько ему сказал такого, что заставляло всхлипывать чаще, а глаза гореть больнее. Эд давно не плакал, очень давно, много долгих лет, и вот теперь всё выходило наружу. Украл у меня. Неужели он и впрямь так дорог Альфонсу? Разум почему-то зацепился далеко не за самое главное в словах брата, и Эдвард ничего не мог с этим сделать: мысли о том, что Альфонс спал в его комнате в обнимку с его подушкой, что он носил его плащ, как тогда, когда он впервые за долгие годы увидел его настоящего, заставляли сердце глупо часто вздрагивать. Всего, что хотел сказать. Вот о чём говорил Зависть. Альфонс думал, что Эдвард его оттолкнёт, что он отталкивает, потому что не хочет… Господи, какая глупость. Нужно было сделать ещё одно усилие над собой. Ал просил его о том, чего не понимал. И Эд не хотел сейчас ходить вокруг да около. Пора было разрубить этот гордиев узел. – Эд, ты себя нормально чувствуешь?.. – А, что?.. – тот вздрогнул. – Да, нормально… а что? – Ты весь горишь… может, измерить температуру? Эдвард болезненно дёрнул уголком губ. Он и сам чувствовал, что жарко теперь не только щекам, но и всему телу. Ничего удивительного в напряжённой обеспокоенности в голосе Альфонса не было. Вот только это было совсем по другой причине. И он знал это наверняка. – Не нужно, это нервное. Позволь мне ещё немного посидеть вот так. – Если ты настаиваешь. Альфонс ласково гладил старшего брата по спине. Когда Эдварду удалось собраться с силами, он хрипло и глухо, уткнувшись Альфонсу в грудь, произнёс: – Ал, мне нужно… мне нужно тебе сказать ещё кое-что. Тот наклонил голову, немного отстраняя его от себя, чтобы видеть лицо. Эд поднял глаза. Два карих лучистых взгляда встретились. – Говори, – Ал мягко держал его за плечи. Старший Элрик сглотнул. – Ал, – пауза, очень тихо, – когда ты тогда обвинял меня в том… в чём обвинял, я не мог тебе сказать того, что не уменьшает мою вину… но объясняет. Ал, я… я боюсь. Мне очень страшно. Альфонс изумлённо поднял брови, но не задал очевидного вопроса, позволяя брату говорить. Чего боится Эдвард? Он был готов продать душу дьяволу здесь и сейчас, чтобы защитить его. – Я боюсь, – Эд приложил внутреннее усилие нечеловеческой силы, – себя. Что я… не справлюсь с собой. Пожалуйста, позволь мне сказать, просто послушай, я приму любое твоё решение. Я хочу, чтобы ты знал всё. Я больше не могу молчать об этом. Ал, я… я всегда чувствовал вину за то, что из-за меня у тебя не было… нормального тела, нормального детства, нормальной жизни… тебе пришлось повзрослеть раньше времени, – мысли начинали путаться, по щекам снова катились мокрые горячие капли, но Эд не отводил взгляда. – Мы с тобой провели бок о бок почти всю жизнь. Мы столько пережили вместе. Я… я не могу представить себя без тебя. Но есть кое-что намного более важное, чем мои желания, – это твоя жизнь. Я не хочу отбирать её у тебя, я хочу, чтобы ты жил и был счастлив, чтобы ты знал, что ты мне ничего не должен – я должен тебе всё. Ал, я должен это, наконец, сказать – я люблю тебя, – голос дрогнул. – Я люблю тебя каждой клеточкой тела, каждым вздохом, каждой мыслью. Мне часто кажется, что я маньяк: я думаю о тебе постоянно. Ал, я готов, наконец, ответить на главное твоё обвинение: я не обнимал тебя так долго, потому что боялся, что никогда больше не смогу отпустить. Когда я увидел тебя тогда здесь живого и настоящего, после того как я два года искал тебя, я не смог заставить себя обнять тебя. То есть, я не смог позволить себе, потому что… Альфонс, – шёпотом, через слёзы, застилающие глаза, – я люблю тебя больше и иначе, чем любят младших братьев, и я не хотел и боялся портить тебе этим жизнь. И боюсь до сих пор. Боюсь, что это сломает всё… а больше – что ты отвернёшься от меня. Это… это неправильно. Но я люблю тебя, как умею. Прости меня. Я так тебя люблю. Эд зажмурился. Наверное, сейчас будет очень больно – пальцы, сжимавшие его плечи, разжались. Очень больно, когда вытаскиваешь гвоздь из руки и занозу из сердца. Боли не последовало. Тёплые ладони осторожно убрали волосы с лица, бережно коснулись мокрых дорожек от слёз. Следующее, что почувствовал Эдвард, было тёплое дыхание на своих губах и шёпот: – Я тебя тоже так люблю, братик.

***

Прошло минут десять, прежде чем Альфонсу удалось успокоить Эдварда. И то у того до сих пор слегка тряслись плечи. Ал крепко прижимал его к себе одной рукой, второй гладя по светлой макушке, время от времени осторожно целуя брата то в висок, то в лоб. – Эд, ты же мой старший брат. Ты умнее меня, ты сильнее меня. Скажи, – ласковым шёпотом, – почему ты такой дурак? А лучше не так – почему мы такие дураки? Ты правда думал, что я оттолкну тебя, что я уйду?.. Что я способен на такое? Эд поёжился. Ал подтянул одеяло повыше и укутал брата, не выпуская из объятий. – Как и ты ведь. Я же… я не хотел бы, чтобы… чтобы ты только терпел меня и жертвовал… я не хочу, чтобы это было из-за чувства долга… Альфонс закатил глаза и, не дав Эду договорить, заткнул его долгим поцелуем. Тому всё ещё не верилось – он недоверчиво поддавался счастью, которое оказалось не просто близко, а именно здесь и именно сейчас. Разве такое бывает? – Да, Эд, я тоже боялся, что ты меня оттолкнёшь, только… по-другому, совсем оттолкнёшь. Я думал, что я навязываюсь, что я тебе не нужен. Я не знал, что ты… – Ты идиот. Как ты мог думать, что ты не нужен, после всего, через что мы прошли? – Я знаю, что я идиот, Эд, я согласен. Только знаешь…Я не могу тебя терпеть. Я тебя люблю. Это совсем другое. Я давно тебя так люблю. Жаль, что я этого не понимал раньше. – И ты не боишься… что это придётся скрывать? Это же считается болезнью… – старший шмыгнул носом, утыкаясь Альфонсу в шею. – Мне всё равно. Ты для меня дороже всего мира, – Ал был уверен, что говорит заезженные банальности, как в дешёвых бульварных романах, но в этих словах не было фальши, не было шаблонности. Он говорил такое впервые в жизни и абсолютно всерьёз. – Не пожалей только, Ал. То есть, – Эд тут же испуганно поднял голову, – я не о том, что… ты можешь всё, что хочешь, даже если передумаешь, я… – Не пожалею, – отрезал Альфонс. Эд своим признанием потряс его до глубины души и поставил всё на свои места. Старший братик был действительно бесконечно умнее, честнее и смелее его. И теперь вину, страх, ярость за боль Эдварда сносило бурной волной любви, которую больше не нужно было скрывать.

***

Пустота. Абсолютная пустота. И ничего в душе. Альфонс стоял посередине каменного зала. Перед ним, на полу, в центре кровавого круга – улыбающийся Зависть. Вернее, то, что от него осталось. – Как тебе, Альфонс? Я угадал? Твой маленький секретик… то есть, ваш маленький секретик. Какой в этом теперь смысл, Элрики? Ты же знаешь, Альфонс, что уже ничего не будет. Ты убил меня, я скоро исчезну, но кому от этого легче? Ты уже никогда не посмотришь в его глаза. Я их вырезал – это две ириски, – мерзкий смешок сумасшедшего. Ал неотрывно смотрел на тело, прибитое к кресту. Безжизненное тело старшего брата. Его любимого родного старшего брата. Он опоздал. И ему теперь нечем совершить равноценный обмен. Мёртвых нельзя воскресить никакой ценой. Альфонс грохнулся на колени и спрятал лицо в ладонях. Зависть, задыхаясь, хихикал. – Эй… эй, Альфонс. У меня есть для тебя подарок напоследок. Держи, – он из последних сил толкнул к младшему Элрику что-то завёрнутое в промокшую вощёную бумагу и исчез, растворился, как в тумане. Ал машинально взял. Тёплое. Развернул. Закрыл глаза. Конечно. Сердце. Эд… что он наделал… Тяжёлые своды мрачной церкви – без единого окна – давили со всех сторон. Это было место для жертвоприношений. И на этот раз жертва была слишком велика, чтобы её поднять. Не одна жизнь закончилась – две. Зависть не в счёт. Страсть говорила им, что без жертвы нельзя ничего получить… но что могло пойти в оплату бесценной жизни Эдварда? Альфонсу раньше всегда казалось, что религия должна залечивать раны и давать надежду. Он понимал верующих и отчасти, каким-то краем сознания верил сам. Но равноценный обмен… это оказалась сказка для детей. Кому, зачем была нужна такая страшная жертва? Разве они с братом отвечали за страх своего отца? Да и при чём здесь отец… Ему только что вырвали душу. Однажды ему удалось вернуть брату жизнь, обменяв её на свою. Но у него больше не было философского камня. И всё будет напрасно. Ал согнулся под тяжестью вины и потери, прижавшись лбом к холодному каменному полу. Как же там было… проходя вновь через Врата, они слышали с Эдом… с Эдом… Эд… За что ему верить теперь во что-то? Услышь, Господь, и помилуй меня… А зачем уже слышать, за что миловать? Что он такого сделал? Ал ненавидел этого Бога людей всеми оставшимися силами. Устал я ждать, я верить устаю, когда ж взойдёт, Господь, что ты посеял… Нам не постигнуть истину твою, нам даже в смерти не найти спасенья… Какая истина? Истина в том, что Эд, человек, которого он по-настоящему любил так, как нельзя полюбить во второй раз, мёртв, измучен и убит маньяком-сумасшедшим. В чём виноват был Эдвард? За что?! Альфонс поднял глаза на крест и через весь круг бросился к телу. Тот распятый был мученик за грехи человеческие. А Эд за чьи грехи мученик? Его, Альфонса? Какие грехи? Когда и как он мог так страшно согрешить? Старший когда-то признался ему, что, когда за ним гнался Шрам, он думал, что, конечно, наделал немало глупостей и на него можно злиться, но он не помнит, чтобы делал что-то, заслуживающее смерти. А даже если бы и делал… Опустившись рядом, Ал прижался щекой к холодным ногам брата – и не нашёл слёз, чтобы заплакать, настолько выгорел ко всему теперь. Я удивляюсь, Господи, тебе! Воистину, кто может, тот не хочет! Зачем нужна жизнь теперь? Больше ничего не сделать. Как ты, Истина, мог допустить это? Как небо на мои дела плевало, так я плюю на милости небес! На что плевать? Кому они нужны – эти небеса? Как в них можно верить? Я пуст. Я нищая падаль. Себя я утратил. Себя я утратил – Создатель, Создатель, Создатель! Стучу по груди пустотелой как дятел… Создатель, Создатель, Создатель! Ты дух мой похитил, пустынна обитель… Зачем теперь – без Эдварда? Без всего? Альфонс поднял глаза и увидел до дрожи родное лицо – изрезанное, измученное… и наконец, заплакал. Эд… Братик… Эдвард… Что же он натворил. – За что, за что, за что?!

***

– Ал, Ал, проснись, Альфонс! Ал открыл мокрые глаза и проморгался. Над ним, склонившись и сжимая за плечо, нависал испуганный, живой и совершенно настоящий Эдвард. – Эд…– Ал почувствовал такое облегчение и такую восторженную радость, что, не дав ничего сказать брату, просто сгрёб его в охапку и прижал к себе, буквально уронив на себя. – Ай… Ал, задушишь, больно… ты что? – Эдвард встревоженно пытался заглянуть ему в глаза. А Альфонс не менее старательно прятал их. Эдвард, наконец, высвободился из удушающих объятий и настойчиво повернул лицо Ала к себе. – Ты… почему плачешь? Ал, скажи мне, что случилось? Почему – «за что»? Если только… Я что угодно… – старший Элрик не на шутку встревожился, но, видя, что брат не в состоянии говорить, опустился рядом, притянул голову младшего к себе и осыпал щёки Ала ласковыми поцелуями, не давая слезам скатываться вниз. – Я здесь. Я с тобой. Всё хорошо, – тихим шёпотом, гладя по таким же длинным, как и у него самого, волосам. – Всё будет хорошо, Ал. Я рядом. Постепенно Альфонсу удалось справиться с душащими его рыданиями. Была его очередь уткнуться брату в грудь и спрятаться там от всего. Эдвард обнял его. – Ты мне расскажешь? – осторожный поцелуй в лоб. Ал глубоко вздохнул, вздрогнув. – Самый страшный кошмар. – Какой? – Что я не успел и потерял тебя, – Альфонс снова вздрогнул. – Навсегда. Эд молча гладил его по спине, раздумывая, что же ему сказать. Он понимал брата. Он разделял этот страх. Ничего страшнее потери Ала невозможно было представить. Он хотел успокоить его, но лучшее успокоительное – просто быть рядом и дать ему понять, что он не уйдёт больше. Он не мог больше уходить. Он уходил слишком часто. – Ал, я с тобой. Я жив. И я никогда не уйду. Я всегда буду с тобой. Обещаю. Что бы ни случилось. Альфонс улыбнулся на всхлипе и закрыл глаза. Эдвард положил ладонь брату на талию и притянул его к себе. Нужно было спать. Это был очень долгий и очень важный день. И ему всё ещё не верилось в его реальность. Но прильнувший к нему всем телом младший брат доказывал обратное. [1] Курс молодого бойца – курс физических вступительных испытаний перед поступлением на службу.