Как умею

C'est un miroir qui ne ment pas,

C'est tôt ou tard toi et moi.

Это зеркало, которое не лжёт,

Рано или поздно ты и я - мы будем вместе.

"Je t'aime comme je t'aime", Maëlle

Дни шли быстро. Жизнь налаживалась. Идзуми и Зиг проследили, чтобы Эд мог нормально стоять на ногах, и, взяв с братьев не то, что обещание, а скорее даже клятву, что они будут звонить, уехали одним поездом с Винри. Та торопилась домой – ждали заказы и бабушка. Перед этим, она, разумеется, ещё двадцать раз успела обменяться с Эдом колкостями – что, впрочем, говорило о том, что всё возвращалось на круги своя. Единственное, что изменилось, – она иногда странно посматривала на Альфонса, не столько с обидой или чем-то подобным, а скорее с любопытством. Ал краснел, Эд тут же отвлекал Винри какой-нибудь несмешной шуткой. Риза, раз заставшая необычное переглядывание, как-то удивительно усмехнулась. Элрики, впрочем, не обратили на это никакого внимания. Младший чувствовал перед Рокбелл что-то близкое к вине и робости, но всё же накануне её отъезда вручил ей небольшой аккуратный свёрток. Винри недоверчиво заглянула под бумагу, и палата огласилась счастливым девичьим визгом. Эд от неожиданности случайно заехал Мустангу, который зашёл что-то с ним обсудить, локтем в живот и даже не схлопотал нагоняй, только удостоился обиженного взгляда. Лёд был растоплен: Альфонс был всегда достаточно внимательным и наблюдательным, чтобы догадаться, какой именно набор инструментов давно запал девушке в душу. Эдвард потом с час после отъезда Рокбелл дулся, что брат решил это сделать от себя, а не от них обоих. Правда, Ал быстро ему объяснил (если можно щекотку и поцелуи в шею считать объяснением). Между прочим, стоя уже на пороге палаты, Винри вдруг обернулась, выхватила гаечный ключ (как будто она с собой его постоянно носит, ей-богу) и грозно направила его на уставившегося на неё круглыми глазами Эда. – Эй, мистер помешанный на алхимии, береги нашу семейную булочку с корицей! Не вздумай его обижать! Не то я тебе устрою! – и прежде, чем братья успели ответить хоть что-то, она со смехом вылетела в коридор. Альфонс потом до конца дня ходил красный, как свёкла, пока Эдвард хихикал рядом. Даром хоть истинного значения этой сцены никто, кроме них троих, не понял. Ну, разве что… да ну нет же. Марко приехал в день отъезда Винри и окончательно привёл живую руку Эда в норму, после чего долго говорил с ним, о чём – никто не знал, даже Альфонс. Команда Мустанга попеременно гостила у кровати Эдварда. Мария Росс вместе с Брошем тоже регулярно заглядывали. В один из дней в палату влетела, весело щебеча, Элисия, приведя что Эда, что Ала в состояние, близкое к восторженному помешательству, – слишком это было мило. Правда, волосы друг другу они потом распутывали полвечера под ехидные смешки фюрера, но оно того стоило. Элрики теперь каждую ночь засыпали в обнимку и под утро шёпотом ругались насчёт того, кто первый пойдёт в душ и умываться. Вообще в отношениях, установившихся между ними, было что-то сумасбродно-подростковое и весёлое, чего им, наверное, не хватало. Во всяком случае, весь день приходилось играть в прятки и в игру «не-попадись-пока-целуешься», и это было смешно, романтично и авантюрно. Особенно когда одному из них приходилось прятаться в каком-нибудь чуланчике или со скоростью света перепрыгивать в свою кровать при звуке шагов в коридоре. А когда шаги стихали, Ал и Эд переглядывались и заходились в приступе беззвучного смеха, точно им было не девятнадцать и двадцать лет, а четырнадцать и пятнадцать соответственно. Пока им удавалось не попадаться, хотя пару раз они озадачили Мустанга неестественным и совершенно одинаковым хихиканьем в ответ на очередной его подкол в сторону Эдварда, да старший заметил, что лейтенант Хоукай иногда странно улыбается, косясь на него. Она не могла ничего знать, но, обсудив это, братья пришли к выводу, что она может подозревать. Эта мысль заставила их обоих густо покраснеть – и к несчастью, как раз в тот момент, когда в палату зашла медсестра. Она заставила Элриков измерить лишний раз температуру и давление и разогнала их по своим кроватям, великодушно сообщив, что будет сегодня на всякий случай дежурить в палате ночью. Пришлось сердито сопеть, отвернувшись к разным стенкам, вместо того, чтобы лежать в обнимку и до боли в животе хохотать (молча, от чего становилось ещё смешнее) с совершенно идиотских вещей и слов: так, они как-то полночи не могли успокоиться из-за того, что вспомнили, как в детстве Ал на полном серьёзе назвал одно дерево хлебоуткой («У него была ветка в форме утки, и вся пористая, как хлеб!»), а Эд юкку топорщицей («Ну она же топорщится!»). Когда утром Мустанг с гордостью заявил им, что правительство решило облагородить город и закупить растения для клумб, в том числе юкки, он потом долго с круглыми глазами наблюдал, как Альфонс, схватившись за живот, медленно сползал по стенке на пол, а Эдвард издавал что-то отдалённо напоминающее крики чаек и морских котиков, уткнувшись лицом в подушку. Иными словами, скучно не было. Но домой хотелось всё больше. К концу недели в больнице Ал, после долгих увещеваний Эдварда и всех военных чуть ли не хором, что ну за пару-то часов его отсутствия с братом точно ничего не случится и вообще он под полным присмотром, отлучился-таки домой – правда, сколько Эд ни любопытствовал, зачем, он так и не рассказал. Наконец, настал день выписки. Старший Элрик выглядел куда лучше – во всяком случае, со слов Фьюри и Армстронга, уже не испугал бы прохожих. Риза подвезла братьев до дома (Эд с наслаждением высунулся в окно и, игнорируя все уговоры Ала, оставив кожаную куртку нараспашку, подставил лицо солнцу), Бреда и Армстронг помогли донести вещи, Мустанг пожал им руки на прощание и напомнил (Эдвард с ухмылкой заметил, что кончики ушей у фюрера покраснели), что а) в конце недели их как всегда ждут в Штабе и б) если что, номер они знают. Когда команда скрылась за дверью, Элрики облегчённо и смущённо выдохнули. И переглянулись. Дома. А что теперь? Теперь Альфонс первым делом всучил Эду свежее, почти хрустящее полотенце и отправил в ванную, заявив, что должен кое-что сделать и пусть, мол, старший потом приходит на кухню. Эдвард в совершенном недоумении принял всё же душ (он элементарно даже не успел возразить младшему) и, кое-как натянув на себя чистую одежду, влетел в комнату. – Чего ты заду… – он даже рот открыл. На столе был собран приличный такой праздничный ужин, от мяса и вплоть до торта и фруктов. Была даже бутылка вина, судя по этикетке, далеко не дешёвого. Ал возился с чем-то за столешницей и только махнул Эду рукой, чтобы тот садился. Эдвард чуть не промахнулся мимо стула. Так вот зачем Ал уходил… и ещё… до него вдруг дошло, что в доме подозрительно чисто, хотя их тут не было больше месяца. Это как же нужно было исхитриться за два часа? Эд перевёл взгляд на Ала и почувствовал, как кровь приливает к щекам. Даже глазам стало жарко. Ну нет, сейчас-то зачем? Он просто ощущал, как любовь к брату затапливает его изнутри и покалывает сердце. Старший Элрик тихо встал, подошёл и, прежде чем младший успел обернуться, обнял его за талию и зарылся носом в волосы, собранные на затылке в хвост. – Ал… – Эд, всё нормально? – Ал попытался извернуться, чтобы посмотреть на брата. – Да. Просто… я не ожидал. Спасибо. Альфонс почувствовал, что краснеет, и смущённо улыбнулся, гладя руки Эдварда. – Мне хотелось сделать для тебя что-нибудь приятное и порадовать. – Ты мог бы даже ничего не делать – ты сам по себе ходячая радость. Ал фыркнул, не зная, как выразить всё то, что он сейчас чувствовал. – Да ладно тебе…– нарочито грубовато ответил он. Только Эд вполне понимал, что это напускное и от смущения. Просто он мало комплиментов говорил младшему брату. Да ладно, он их вообще не говорил, будем честны. – Давай лучше есть. Эд покорно отпустил его, и они уселись друг напротив друга, принимаясь в тишине за еду. Оба не решались долгое время поднять друг на друга глаза. Ал смущённо разлил вино, Эд с набитым ртом смущённо пробормотал, что очень вкусно – и только тогда они решились взглянуть друг на друга. И одновременно покатились со смеху. – Ал, ты знал, что ты красный, как варёный рак? – Можно подумать, ты лучше! Ты вообще на перезревший помидор похож! Отсмеявшись и чуть-чуть расслабившись, они потянулись к бокалам. Ал заворожённо замер, следя за тем, как тонкие пальцы Эда слегка покачивают хрустальную ножку. Сам старший задумчиво наблюдал, как переливается в приглушённом свете ламп золотистая жидкость. Повисло молчание, но не тягостное, как это бывало иногда прежде – эта тишина была лёгкой, как воздух, которым они оба дышали. Эд, наконец, перевёл взгляд на лицо Ала – и не смог сдержать улыбки не то умиления, не то ещё чего-то, что сидит куда глубже. Родные глаза были словно подёрнуты лёгкой дымкой – а может, так падал свет? Эдвард немного наклонился вперёд. – Ал, – у него вдруг ни с того ни с сего перехватило дыхание. Младший перевёл взгляд на лицо брата и улыбнулся, поднимая свой бокал. – Прости, я задумался. – Я тоже. Ал, – Эд привстал, – давай выпьем за нас. За то, что после всего… мы снова вместе. И что мы вообще… вместе. Альфонс тоже поднялся. – Давай, – тихо согласился он, – за то, что мы дома, и за то, что я тебя не потерял. – Эй, нам ещё нужны идеи для тостов, не трать их все за один присест, – Эдвард негромко рассмеялся, потянувшись к нему. Тихий звон, тишина. Они снова сели. Разговор пошёл чуть бодрее – вино привело обоих в чувство. Старший съел почти весь салат, младший – почти все фрукты. Второй ушёл за семью, включая Винри, команду, отдельно фюрера и отдельно же майора Хоукай («она что-то знает»), Марко, Марию Росс и сержанта Броша («да когда же они уже сойдутся?»), Грейсию и Элисию, учителя, друзей из соседних и не очень стран («надо им наконец хоть позвонить!»), домашних питомцев и ещё много кого, о ком захотелось сказать. Тост растянулся минут на десять. После этого мяса почти не осталось. Ал встал, чтобы заранее поставить чайник. Эд запротестовал. – Но-но, мы выпили только два бокала! – Никто не запрещал пить торт с чаем и с вином попеременно, – хмыкнул в ответ Альфонс. – Ну если ты так считаешь… то тем более пора выпить третий, – Эд поднялся, взяв в руки свой и Ала бокалы, и подошёл к брату. Тот с улыбкой забрал один. – С каких это пор ты стал алкоголиком? – Я не алкоголик, просто третий – самый важный. – Это ещё почему? – Ал поднял брови, наблюдая за ресницами Эда и его просветлевшим взглядом. – А ты не знаешь? – Эд чуть-чуть придвинулся к нему. У Ала что-то сладко заныло под сердцем. Он не отстранился. Тихо: – Не знаю. Говори. Эдвард вдруг сократил расстояние между ними до минимума. Они смотрели глаза в глаза и чувствовали тёплое дыхание друг друга на своих губах. – Потому что, – прошептал Эд, – третий пьётся за любовь, – и медленно, так, что ни Ал, ни он сам не понял, кто из них был настойчивее, поцеловал его. Этот бокал пьянил намного сильнее первых двух.

***

Когда они всё же разобрались с ужином, в воздухе снова возникла лёгкая недоговорённость, но после стольких поцелуев – совсем иная. Они в шутку едва не подрались за первый кусок торта («тебе – нет, тебе – тебе! – тебе!!!»), вместе помыли посуду – ну как, Альфонс мыл, Эдвард вытирал и убирал, с мечтательной лаской в глазах наблюдая за движениями брата. Ал иногда ловил этот его взгляд и таял от него. Когда всё было убрано, они замерли на неловкую секунду – и Ал нашёл выход: – Пойдём посидим у тебя перед сном. – Да, – моментально согласился Эд. У них, по прежнему настоянию Эда, спальни были разные. И кто его знает, было ли это сейчас уместно. У обоих странно ёкало сердце, пока они поднимались, цепляясь друг за друга и смеясь, наверх. Эдвард прошёл в свою комнату первым и включил светильник у кровати – который не бил по глазам ярким светом, но и не давал утонуть в темноте. Ал сел рядом с Эдом на край постели. Оба они отчего-то учащённо и глубоко дышали. Альфонс потянулся за очередным поцелуем – и получил десять в ответ – мягких, долгих, бережных и головокружительных. Ал ласково запустил пальцы в волосы старшего брата, притягивая его к себе, и скоро совершенно расплёл косу, которую сам же утром и заплёл. Эд опустил подрагивающие ладони на плечи Альфонса. В какой-то момент Эдвард вдруг резко оборвал поцелуй и быстро отошёл к окну. Он сбивчиво дышал, чувствуя, что щёки разгораются всё сильнее и сильнее. Внизу живота тянуло. И… – Эд, что такое? – руки Альфонса обвили его талию. – Я… Всё в порядке… наверное. Но это немного… не правильно. Ты… – Эд пропускал слова, боясь и мешаясь. Внезапно он резко выпрямился и откинул голову назад, приоткрыв пересохшие губы и широко распахнув глаза. Ал прижался к нему всем телом, и Эд почувствовал через ткань брюк, как в него упёрлось твёрдое. – Ты об этом же, братик? – под выбивший дыхание шёпот рука Ала скользнула чуть ниже, и Эдвард, позволив младшему подхватить его, тихо, едва слышно застонал.

***

Альфонс, подняв брата на руки, осторожно донёс его до кровати и уложил на подушки. Эд, растрёпанный и раскрасневшийся, провёл ладонью по его щеке. Ал навис над ним и, прокладывая медленно мокрую дорожку поцелуев по шее до ключиц, чуть хрипло спросил: – Можно? – что бы он ни чувствовал, что бы ему ни говорили глаза брата и его тело, он боялся довериться себе – а вдруг Эд не хочет или… – Да, – выдохнул тот, запрокидывая голову, – прошу. Это было уже не просто разрешение, сильнее, больше – просьба. Альфонс услышал в голове Эдварда то, что словно пустило через него электрический заряд желания. Оба и раньше это чувствовали, хотели и одновременно боялись – по молчаливой договорённости в больнице руки забирались под свободную одежду, но всегда замирали на талии и никогда не опускались ниже. А теперь они были дома. И больше не нужно было ни от кого прятаться: двери заперты, окна плотно завешены шторами, и в мире остались только они одни. И всё-таки, несмотря на дрожь, которая пробивала тела обоих Элриков, Ал был не в силах не позволить себе медлительность. Он растягивал каждый жест, каждый поцелуй, каждое касание, наслаждаясь малейшей реакцией Эда. Пуговица за пуговицей, он расстегнул его рубашку и прошёлся горячим языком и губами по каждой из родинок на стройном и подтянутом (едва Эдвард смог стоять на ногах, он вытащил младшего тренироваться) торсе, вслушиваясь в дыхание Эда, иногда срывающееся на полустон, в нервную дрожь, проходящую по телу брата. Старший был нетерпеливее – он уже стянул с брата его рубашку, даже не заморачиваясь на пуговицы, и спустился бы ниже, если бы Ал не перехватил его руки, заведя их за голову и вынудив Эдварда выгибаться. Свободной рукой Альфонс потянулся к ремню на брюках старшего. Когда тот попытался высвободиться, младший навалился на него всем телом, прижав к кровати, и заткнул рот долгим, глубоким поцелуем. Пряжка слегка звякнула, пальцы Альфонса быстро расправились с остальным и он, стянув с Эдварда брюки, прошёлся ощутимо пальцами по плотной ткани белья. Эд, не выдерживая, долго застонал ему в губы, и Ал, наконец, тоже совершенно потерял голову. Он отпустил руки Эдварда, и вскоре они оба остались абсолютно без одежды, тело к телу, кожа к коже. Пальцы Эда заскользили по груди Ала вниз, но прежде, чем он успел перехватить инициативу, Альфонс потянул на себя колени брата, заставив того выгнуться и теперь уже абсолютно лишиться контроля над ситуацией. Эд уткнулся Алу в плечо, покрывая его кожу мокрыми поцелуями вперемежку с укусами и стонами. Он чувствовал, как на ресницах снова подрагивают слёзы – не боли, какой бы то ни было в этот момент, но абсолютного растворения в любви и единении. В какой-то момент Альфонс вновь прошептал ему на ухо, держа его за бёдра: – Можно? – позволяя в последний раз любимому до безумия брату (он не мог ни на секунду забыть, что он касается именно Эдварда, своего Эдварда, что это его тело, что это его губы, волосы, пальцы, глаза, шальной золотистый взгляд – свет, отбрасываемый лампой, позволял ему видеть всё, что так хотелось) изменить своё решение. Эдвард, тяжело дыша Алу в шею, одними покрасневшими от укусов губами произнёс: – Да, Альфонс. Да. Он отдавал младшему всего себя, полностью, без остатка, своё тело, свою душу. Он отдал их уже давно – но именно теперь позволил себе броситься в это чувство с головой, не думая ни о чём. Ал резко, но бережно (загадка, как ему это удавалось) перевернул Эдварда на живот и медленно, вслушиваясь едва не тревожно в каждый вздох, каждое движение старшего, вошёл в него. Эд выдохнул, всхлипнув. Ал испуганно наклонился вперёд. – Больно? Эд… – Н-нет… – Эдвард почти не врал. Если и было больно, то он определённо мазохист. Старший Элрик закинул руку назад через плечо и провёл кончиками пальцев по волосам Альфонса. Притянув его так к себе, Эд, чуть повернув голову, прошептал, обжигая щёку младшего брата дыханием. – Прошу тебя, продолжай. Мне… так… хорошо… Наконец Ал тоже смог расслабиться и полностью почувствовать Эдварда. Старший Элрик выгибался, вздрагивал и стонал – так громко, что Альфонсу пришлось в какой-то момент зажать ему рот ладонью. Только вдруг Эд сделал то, чего младший никак не ожидал – он провёл по ладони брата языком, оставив на ней мокрый след. Младшему моментально снесло крышу от этого жеста, от этого чувства, от этого горячего и влажного прикосновения. Одной рукой прижимая Эдварда за живот к себе, он коснулся наугад пальцами второй его губ. Тот поймал два пальца брата и – господи, откуда? – облизал их и сглотнул, не переставая хрипло постанывать. Альфонс, и так уже сильно ускорившийся, почувствовал, как его снова пробивает крупная дрожь. Прижавшись к спине Эдварда, он впился горячим поцелуем в его шею, толкнулся два раза и кончил. Медленно, мелко подрагивая (как и Эд), Альфонс вышел из него и осторожно провёл ладонью по пояснице вниз. Наклонившись к лицу брата, прошептал: – Прости, я не думал, что… – Нет, Ал… – Эд чувствовал, как по ягодицам медленно стекает горячая жидкость и как мелко постукивают его зубы от только что пережитого, и улыбался с закрытыми глазами. – Тебе не за что извиняться, – после секундной передышки, – только мне… мне ещё… надо… Он перевернулся на спину и потянулся рукой вниз – сдерживаться дольше не было возможности. Только старший Элрик не учёл одну крайне важную деталь. – Нет, – Альфонс вновь властно перехватил его руки и завёл их за голову. Откуда уверенность взялась? Эдвард выгнулся всем телом, пытаясь высвободиться. – Ал, прошу… Его трясло. Он с мольбой в глазах искал взгляда младшего брата. – Нет, Эдвард, – Эд уже готов был крикнуть, когда Ал коснулся губами в самом низу его живота. – Я сам. И прежде, чем старший смог осознать, что он делает, Альфонс прошёлся языком по горячему твёрдому члену брата и обхватил его губами. – Ал… – Эд захлебнулся собственным вздохом. Освобождённые руки сжали светлые длинные волосы младшего. Что это было – врождённое ли, интуитивное – Альфонс каким-то образом умудрялся доставлять брату ни с чем не сравнимое удовольствие. Только дважды слегка задел зубами – на что Эдвард отреагировал тихим рыком вместо стона. Ал извиняюще прошёлся кончиком языка по головке и вызвал новую порцию вздохов и полувскриков наслаждения. Эд сходил с ума от одной мысли, что это делал Альфонс. Реальность казалась слишком ирреальной, слишком… но это была именно она. Язык Ала нежно и настойчиво проходился по самым чувствительным местам. Эдвард сбивчиво дышал, не позволяя брату отстраняться, сжимая почти до боли его волосы. В какой-то момент он почувствовал, что уже на пределе. – Ал, я… Альфонс сжал одной рукой его бедро, второй – талию и прижался сильнее, чуть ускорив язык. Эд зажмурился, свёл колени, сжимая чуть-чуть голову брата, и хрипло, долго простонав, излился тому в рот. Альфонс медленно, словно так и должно, сглотнул сперму Эдварда. Отпустив глубоко, но рвано дышащего брата, у которого через щёки пролегли дорожки слёз, Ал положил голову на живот Эду и наконец заглянул в его глаза – с восторгом и обожанием. Но тут же встревожился. – Эд, ты плакал? Мне не стоило?.. – от волнения он облизал губы, на которых ещё поблёскивали капельки белёсой жидкости. Слишком невероятно. Это было бы пошло, если бы в глазах Ала не читалась искренняя любовь и переживание за брата. Эдвард сел и резко притянул Альфонса к себе, впиваясь, наконец, поцелуем в его припухшие губы и вжимая младшего в подушку. Не позволяя сказать и слова, не давая почти даже вздохнуть, он только сам шептал: – Дурак ты, братик... Мой. Только мой. Не отдам.