Как умею

Je t'aime comme je t'aime

Quel que soit le sang qui coule dans tes veines.

Tu es mon frère, tu es mon âme,

Tu es ma terre, tu es ma flame.

Я люблю тебя, как умею,

Какая бы кровь ни текла в твоих венах.

Ты мой брат, моя душа,

Моя земля, моё пламя.

"Je t'aime comme je t'aime", Maëlle

Альфонс проснулся от того, что луч света,каким-то образом пробившийся через плотные шторы, ударил ему в глаза. Окна комнаты Эдварда выходили на восток. Перевернувшись и уткнувшись носом в подушку, он пробормотал: – Ещё пять минуточек… – и лениво потянулся, просыпаясь. Тело приятно ныло. Ал понемногу стал вспоминать, что было вчера. Вино… чай… Эд… боже, Эд. Он расплылся в улыбке, кутаясь в одеяло, и повернул голову. Счастливое выражение тут же слетело с лица, и он резко сел. А где – Эд? Подушка была аккуратно поправлена, будто никто на ней и не спал – будто и не было вчерашнего… не было? Всё кажется слишком реальным. А если это неправда? А если всё это был сон? Что если они всё ещё не… Где Эдвард?! Альфонс подорвался с кровати. Махнув рукой на одежду (бельё есть и хватит), он вылетел из комнаты и сбежал (если не сказать слетел) в панике с лестницы – и нос к носу столкнулся с Эдом. Тот оторопело уставился на него. – Ты… чего? – А ты – чего? – выдохнул Ал, моментально, впрочем, успокоившись. Эдвард здесь. Никуда не делся. И вчерашнее тоже вряд ли было сном – потому что до Альфонса только что дошло, что на Эде было надето едва ли больше, чем на нём самом – ну, разве что старший Элрик ещё футболку прихватил. И на шее… Ну вот. Ал внезапно густо покраснел, неловко улыбаясь. Эд, проморгавшись, фыркнул: – Понятно. Дурак. Куда я мог деться? – и, бурча себе что-то под нос, отвернулся и направился обратно на кухню. Альфонс облегчённо рассмеялся. Эд был прав. Он, кажется, стал мастером по накручиванию себя. Но так было страшно после всех этих кошмаров… – Эд, не пугай так больше. И вообще, зачем ты в такую рань встал? – Ал вошёл вслед за братом на кухню и застыл на пороге с открытым ртом. – Чего ты так уставился? – Эдвард нарочито сердито передёрнул плечами, стоя у плиты. – Что я, завтрак не могу приготовить? Я тут гренки пожарил… – он кивнул в сторону стола. Действительно, на белой скатерти стояла тарелка с ещё дымящимся, поджаренным до золотистой корочки хлебом – а к нему целая армия всяких баночек с джемами, мёдом и маслом. – Как будто один ты меня кормить можешь, – проворчал Эдвард, выключая чайник. Проворчал-то оно да… но Ал заметил через пряди, спадавшие на лицо брата, как покраснели его щёки. Ну да, конечно… Альфонс осторожно подкрался к Эдварду сзади, как вчера, но не успел – Эд сегодня оказался проворнее и развернулся прежде, чем тот успел его обнять. И оказался нос к носу с младшим. Оба залились краской – вернее, покраснели ещё сильнее. Эд нахмурился, закидывая руки Алу за шею: – Ну и что это такое, Альфонс? – А это что такое, Эдвард? – Ал исподлобья взглянул на него и неожиданно чмокнул Эда в нос, притягивая к себе. – По-моему, напоминает доброе утро, тебе не кажется? Эд хмыкнул, поддаваясь, но отводя глаза в сторону. – Что ж, возможно, доля правды в твоих словах есть… – он почувствовал, как руки брата соскользнули на его бёдра и, позволив себе помедлить ещё секунду, вдруг потянул Альфонса на себя, подхватил за ноги, заставив младшего схватиться за свои плечи, и вернул Алу поцелуй в нос. – Вот теперь – доброе утро, братик. – Эд, ты что творишь? – Альфонс, не ожидавший такого подвоха, растерянно уставился в смеющиеся тёплые глаза Эда. – Я? Я думаю, что сегодня моя очередь, – Эдвард приподнял светлые густые брови, совершенно довольный собой. Алу подумалось, что со стороны он, наверное, похож на свёклу. – Твоя очередь что?.. – Делать тебе приятно, – Эд, рассмеявшись, чмокнул багрового от смущения Альфонса в щёку.

***

– Эд, что ты… – То есть ты, – Эдвард бережно опустил брата на диван, нависая над ним, и строго наклонил голову, хотя в глазах плясали шальные огоньки, – ты, Альфонс, спустился сверху почти в том, в чём нас с тобой мать родила… прошёлся рядом со мной… несколько раз перевернул мне взглядом и вот этими ресницами душу… а теперь спрашиваешь, чего я? Ал открыл было рот, но не нашёлся, что ответить, – в горле резко пересохло. Эд сияющим взглядом смотрел прямо в душу. За такой взгляд можно было и умереть. Прямо здесь. На месте. И когда это… брат научился так говорить? И что он в нём такого видит?.. И… Эд, которому надоело ждать (хотя он мог бы часами наблюдать за братом, но приоткрытые и ещё немного по-детски пухлые губы Альфонса сводили с ума), резко наклонился и глубоко поцеловал его. – Мф… – Ал задохнулся всем сразу – потрясением, любовью, нежностью, желанием и ещё кучей эмоций и чувств, которые слились в один большой комок счастья, который мешал вдыхать воздух – слишком тесно было в груди. Ну… не только в груди. – Эдвард… Когда Эд отстранился так же резко, как впился в его губы, Альфонс едва заметно вздрогнул и отвёл глаза, пытаясь, непонятно зачем, скрыть своё учащённое дыхание и – он догадывался – расширившиеся зрачки. – А как же… завтрак… – Сегодня ты – мой завтрак, – шёпот обжёг Алу шею, и Эд аккуратно прикусил мочку уха. Альфонс, выгнувшись, хрипло застонал. Роли поменялись. А может, всё же есть какой-то смысл в теории равноценного обмена?

***

Эдвард быстро избавил младшего брата от всей одежды – ну, как одежды… это только условно можно было так назвать. Алу с трудом удалось стянуть с Эда футболку. Не то, чтобы тот сопротивлялся, – просто руки у Альфонса дрожали и слушались плохо. Больше Эд не позволил сделать ему ничего. Пальцы властно прошлись по рёбрам, животу, замерли на косточках – у Альфонса сводило скулы от одной мысли, что это руки Эдварда. Наверное, он тоже маньяк. У него мания на пальцы и ладони брата – по крайней мере на настоящую руку, узкую, лёгкую, с тонкими синими венами, господи… и не только на руки – глаза, волосы, губы, тело, всё, всё, до мельчайших линий морщинок, пролегавших между бровями, когда старший Элрик хмурился, до взмаха светлых ресниц, до холода на кончиках пальцев, когда тот по полдня читал и совершенно забывал про еду, до шрама на щиколотке, который достался Эдварду после неудачного прыжка с какого-то забора (сколько тогда крови было, Альфонс перепугался больше самого Эда) и ещё… ещё… Эд… Ал выгнулся всем телом от мокрого жаркого поцелуя на внутренней стороне бедра. Ждать становилось невыносимо. Эдвард дразнил. – Э-эд… – М-м-м? – протянул старший, лукаво щурясь. Интересный отсюда вид. Сладкая месть за вчерашнее. – Эд, пожалуйста… – Пожалуйста что? – он издевался, Альфонс это прекрасно понимал. Легче от этого не становилось. Неужели он добивается, чтобы он сказал?.. – Прошу, Эдвард… – Просишь о чём? – невыносимо восхитительный карамельный взгляд из-под приопущенных золотых ресниц. Он себя хоть раз со стороны видел, чтобы понимать, что чувствует сейчас Ал? Кто ему дал право быть таким? Но выбора уже не было. Младший схватил старшего за волосы на макушке и потянул чуть-чуть назад, заставляя смотреть себе прямо в глаза. – Отсоси мне, Эдвард, – хрипло, быстро, на выдохе. Повторять не было необходимости. Как только Альфонс разжал пальцы, он тут же вынужден был вновь выгнуться – на этот раз не от ожидания – и выдохнуть не то что стон, скорее вскрик. К кому нужно ревновать Эдварда за то, что он умел делать такое языком?

***

Эд медленно, почти задумчиво провёл пальцем по своим губам и замер, рассматривая. Альфонс чувствовал, что его собственное сердце колотилось так быстро, словно готово было выломать рёбра и выскочить наружу прямо сейчас. Да что он творит? Он не понимает? Не понимает, очевидно, иначе… Эдвард, всё так же неторопливо, развёл немного пальцы, с удовольствием наблюдая, как в солнечных лучах поблёскивают тонкие ниточки, и долгим, безумно сексуальным (какие мысли) жестом облизал каждый из них. Ал приглушённо выдохнул. – Вкусно, – подытожил старший Элрик, не спеша переводя взгляд на лицо брата и совершенно невинно улыбаясь, будто не он только что вытворял (и вытворяет) с младшим такое, о чём думать даже стыдно, не то, что говорить. Зараза такая. Этот его взгляд ещё… Ал вздрогнул снова. Эд легко потянулся вперёд и снова навис над ним. – Мне нравится такой завтрак, братик… Но ты опять кормишь меня, а я, – глаза смеялись, – тиран… пора бы уже позавтракать и тебе. Не зря же я гренки пожарил… Альфонс не дал ему договорить. Он сгрёб Эдварда в охапку, прижал его к себе одной рукой, не давая пошевелиться, а вторую запустил в волосы. Эд резко выдохнул. Ал, всё ещё чувствуя, как его (и Эда, что он не без удовольствия отметил) немного потряхивает, ехидно улыбнулся. – Конечно не зря. Но ты думаешь, что я тебя теперь вот так просто отпущу? Ты про меня говоришь, а себя ты вообще когда-нибудь видел? Мне кажется, нет. Давай я тебе расскажу, – он перевернулся на бок, и Эдвард оказался прижатым к спинке дивана. Альфонс приподнялся на локте. Глаза в глаза. Близко. Эд заворожённо и смущённо (как он может вообще так смотреть?) смотрел, как поблёскивают тёмные глаза брата. Коньяк. Пьянят даже сильнее. Ал провёл пальцами по щеке Эда. – Моя очередь говорить тебе. Знаешь, что я вижу? Вот эти скулы, от которых тяжело оторвать взгляд, – по губам, – вот эти губы… ты в курсе, что они у тебя цвета спелой малины – и такие же сладкие? – он легко, почти трепетно коснулся приоткрытых губ брата своими и ласково дотронулся до бровей. – Вот эти брови – такой излом, когда ты хмуришься, такой разлёт, когда улыбаешься, – едва ощутимо задел кончики ресниц, – вот эти тёмно-золотистые ресницы – один взмах, и можно продать не только тело, но и душу, насовсем, – а за ними вот эти глаза, горячая расплавленная карамель, светящаяся изнутри лучами – Эд, твой взгляд… наркотик, – Альфонс коснулся поцелуем глаз замершего Эдварда. – Вот эти волосы – непослушные, растрёпанные, длинные, застилающие иногда твои глаза, солнечные пряди, которые хочется перебирать, в которые хочется зарываться лицом и вдыхать до умопомрачения твой запах… господи, Эд, как мне его не хватало, ты даже не знаешь, насколько, а я боялся лишний раз касаться твоей подушки и не мог её отпустить, я не мог заставить себя не гладить их, когда ты лежал без сознания… – Альфонс пропустил через свои пальцы копну светлых волос и провёл по шее брата, легко скользя вниз. – Вот эта кожа, тепло которой заставляет просыпаться по ночам от восторга и касаться снова и снова, вот эти ключицы, острые и аккуратные, которые хочется осыпать поцелуями, вот эта рука… Я ведь маньяк, у меня фетиш на неё, братик, я могу следить за движениями твоих пальцев часами, я ревную тебя к твоим перчаткам, Эд! – Ал горячими губами коснулся едва тёплых пальцев Эдварда. Ладони мягко легли на рёбра. – Вот это тело, Эд, стройное, красивое, на которое заглядываются, – ты думаешь, я один? Братик, по тебе сходит с ума столько девушек, что я только сейчас понял, почему это меня так злило – не потому, что у меня не было своего тела, а потому, что я всегда был собственником, я никогда не хотел тобой делиться. Твоё тело, на котором я хочу запомнить каждую родинку, каждый лёгкий шрам, каждый изгиб… – остановившись на бедре и вызвав волну мурашек у Эдварда, рука Альфонса задела металл. – Твоя автоброня, Эд, часть тебя, отданная за мою жизнь, за мою душу – за то, чтобы я не ушёл, – мне не хватит вечности вернуть тебе долг! – пальцы скользнули вниз по живой ноге. – Эд, вот эта нога – ноги, сколько ты прошёл ради того, чтобы вернуть мне моё тело – чтобы я мог коснуться тебя сейчас! Я помню на твоей ноге каждый шрам, каждую ссадину – а помнишь, как ты упал, я расплакался, испугавшись за тебя, и мама бросилась ко мне – а ты успокаивал меня… и только потом она заметила, что это у тебя вся нога в крови… – ладонь легла на грудь старшего Элрика, тот вздрогнул, и младший, позволивший чувству окончательно заполнить всё его существо, каждую клеточку тела, каждую мысль, снова счастливо улыбнулся. На ресницах Эда снова поблёскивали маленькие хрусталики, но сейчас Ал их не боялся. Во взгляде брата, потрясённом и с каждым мгновением словно ещё более ярком, он во всей ясной полноте читал то, что чувствовал сам. Альфонс крепко обнял Эдварда за талию и понизил голос до шёпота. Была его очередь выговорить всю любовь, всю нежность – он не думал, он касался, приблизив лицо к лицу самого дорогого человека во всей Вселенной. – Вот это сердце, Эдвард, – шёпот почти звенел, – это сердце, в котором так много любви, которое столько мучилось, которое страдало, эта жизнь, которая была тобой принесена в жертву не раз, не два – много больше, сколько раз ты, не думая, бросался в бой за меня и за будущее… Эд, это всё – ты отдаёшь мне… За что? Чем я тебя заслужил? За какие невероятные геройства я получил такого брата, чем таким я пожертвовал в прошлой жизни, каким праведником я был, чтобы ты оказался со мной – и чтобы ты – ты, Эдвард! – любил меня так? Я столько раз тебя терял – и снова обретал. Я многого не ценил, Эд, ты мне веришь? Я знал, я чувствовал, но не понимал. Я не знаю, за что Судьба меня так любит, что она снова вернула мне тебя – и вернула вот так? Я не знаю, Эд. Я только знаю, что люблю тебя, люблю безумно, окончательно и бесповоротно, как люди сходят с ума, люблю, наверное, неправильно, но как умею – я люблю тебя! И ты… Эдвард, ты мой. Мой брат, моя душа, моя жизнь. Мне плевать, что думают люди. Мне плевать, если нас обоих погонят из армии, даже если надо будет уйти, даже если нас осудят, даже если… Мне всё равно, понимаешь? Только ты важен мне. Я больше никому не позволю причинить тебе боль и никому никогда больше не отдам – даже на том свете, слышишь? Никогда. Ни за что. Альфонс закрыл глаза и полностью отдался поцелую, новому – такого никто из них ещё не дарил друг другу. Горько-сладкий, солёный от слёз Эдварда, терпкий, как сама жизнь, он не пьянил – он заверял. Это была первородная клятва, скреплённая братской кровью, клятва не тел – душ за пределами земных масштабов, они переросли их. Это была клятва не Богов – их придумали люди – но жизней. Поцелуй был такой глубины и силы, Что мёртвых пронзил во мраке могилы. Поцелуй возвратился, горяч и глубок, в губы живых лихорадил и влёк. Поцелуй был слишком велик для губ, он чувствовал это, вонзаясь вглубь. Тот поцелуй, который привык выкапывать мёртвых и сеять живых.

Мигель Эрнандес