Формула тишины

Утро ворвалось в квартиру чужим, незнакомым светом. Гермиона открыла глаза и несколько долгих секунд просто лежала, глядя в потолок, пытаясь сообразить, где она и почему потолок не тот — не знакомый, с пятном сырости в правом углу, над кроватью в их спальне с Джинни на Площади Гриммо, и не серый, брезентовый, палаточный, с вечно капающим конденсатом, от которого по утрам всё тело ломило так, словно она спала не на раскладушке, а на голых камнях. Этот потолок был белым. Идеально белым. Дорогим. Она моргнула. Потолок не исчез. Тело ныло. Не больно — приятно, той особой ломотой после ночи, когда тебя касались, сжимали, целовали так, что забываешь собственное имя. Гермиона приподняла одеяло — тонкий шёлк скользнул по коже, прохладный и гладкий, — глянула на себя. И замерла. Следы. На шее, на ключицах, на внутренней стороне бёдер — везде, куда он добирался губами. Тёмно-фиолетовые, почти чёрные, они расползлись по телу как диковинные цветы. Она помнила, как они появлялись. Помнила его сбитое дыхание над ухом, горячее, рваное. Помнила, как плакала — беззвучно, уткнувшись ему в плечо, — а он молча гладил по спине, не спрашивая, не пытаясь утешить словами, просто водил ладонью по лопаткам, по пояснице, снова по лопаткам, пока она не затихла. Помнила, как уснула в его руках, и впервые за многие месяцы ей ничего не снилось. Добро пожаловать ко мне домой. Это наша с Драко квартира. Мысль пришла и ушла, оставив после себя странное, щемящее тепло где-то под рёбрами. Она села рывком, и одеяло сползло, открывая плечи. Воздух в комнате был прохладным, но не холодным — идеальная температура, при которой не хочется ни кутаться, ни раскрываться. На тумбочке стоял стакан воды и лежала сложенная вчетверо записка. Гермиона потянулась, взяла записку, развернула. Белая бумага, чёрные чернила, острый, летящий почерк, который она узнала бы из тысячи. Тот, на который она заглядывалась, когда он оставлял на полях пометки на уроках зельеварения. Тот, который появлялся в еёё тетради, когда ему хотелось её побесить в Хогвартсе. Это было словно вечность назад. «Не вставай, если не хочешь стать свидетелем убийства. Пэнси заваривает чай. Я пытаюсь её остановить. Безуспешно. Д.» Она фыркнула. Звук вырвался сам собой — не смех даже, а так, облегчённый выдох, от которого в груди чуть отпустило. Отставила стакан, провела пальцами по бумаге, по буквам, которые он выводил — когда? Наверное, рано утром, пока она ещё спала, пока её лицо было расслабленным и бессознательным, а он смотрел и думал о чём-то своём. Гермиона прислушалась. Из-за двери доносились голоса. Гарри — усталый, с хрипотцой, такой знакомый, что от него защемило где-то в груди. Потом Пэнси — её резкий, каркающий смех, от которого у Гермионы в школе всегда сводило скулы и хотелось запустить в неё чем-нибудь тяжёлым. И тишина. Драко молчал. Она откинула одеяло, встала. Ноги утонули в ковре — таком толстом, пушистом, что, казалось, по нему можно ходить босиком и не чувствовать холода пола. Гермиона огляделась в поисках халата и нашла его на спинке стула у окна. Тёмно-синий, шёлковый, длинный, с широкими рукавами и запахом, который она не сразу опознала. А потом поняла — это её запах. Вернее, не её, а тот, которым теперь пахло всё вокруг: смесь дорогого парфюма, чистой ткани и чего-то ещё, неуловимого, мужского, что въелось в каждую вещь в этой квартире. Она накинула халат, запахнула полы, завязала пояс. Шёлк скользнул по коже, холодный и одновременно согревающий. Волосы — спутанные, дикие, после сна похожие на львиную гриву — упали на плечи тяжёлой копной. Гермиона глянула в зеркало на стене, поморщилась, попыталась пригладить их рукой — бесполезно. На шее блестела подвеска, подаренная родителями очень давно. — Ладно, — сказала она своему отражению. — Как есть. И вышла в коридор. Коридор был длинным, светлым, с высокими потолками и несколькими дверями, за которыми угадывались другие комнаты. Гермиона прошла по нему босиком — ковровая дорожка мягко пружинила под ногами, — и остановилась на пороге гостиной. Картина, открывшаяся ей, заставила замереть и просто смотреть. Комната была огромной. Настолько, что сначала глаза отказывались верить — ну не может быть в центре Лондона такой квартиры, не может, это какой-то оптический обман, морок, наведённый чарами расширения. Высокие окна от пола до потолка выходили на город — серый, утренний, ещё полусонный, с редкими огоньками машин и первыми лучами солнца, которые золотили шпили где-то вдалеке. Мебель была дорогой, но не вычурной — тёмное дерево, мягкая кожа, никакой позолоты и дурацких вензелей, которые Гермиона всегда ненавидела в особняке Малфоев. В камине, сложенном из дикого камня, уютно потрескивал огонь. Казалось бы, она должна была привыкнуть к этой квартире уже, здесь много чего успело случиться, однако каждый раз она едва ли не ахала от осознания, что это в какой-то степени принадлежало ей. У окна, спиной ко всем, стоял Драко. Солнце било ему в спину, и фигура его казалась чёрной, вырезанной из света тенью. Он даже не обернулся, когда она вошла, но Гермиона почему-то точно знала — он почувствовал. Знал, что она здесь. Чувствовал так же остро, как она чувствовала его — каждой клеткой, каждым нервом. Гарри сидел в глубоком кожаном кресле, сжимая в руках чашку с остывшим, судя по всему, чаем, и смотрел в одну точку. Под глазами у него залегли такие тени, словно он вообще не ложился — фиолетовые, глубокие, они делали его старше, усталее, почти чужим. Очки съехали на нос, он даже не поправил. Рядом с ним, на подлокотнике, пристроилась Пэнси Паркинсон. Гермиона моргнула. Пэнси не исчезла. Она сидела, закинув ногу на ногу, в халате — своём собственном, шёлковом, вишнёвого цвета, с кружевом по вороту, — и с идеальным макияжем. Волосы, которые она вновь обрезала, уложенные в безупречное каре, блестели в утреннем свете, тушь ни капли не осыпалась, губы были накрашены — в половине девятого утра, мать твою. Она выглядела так, словно собиралась на светский раут, а не завтракать в компании злейших врагов в квартире лучшего друга. Тинки суетилась у стола, перенесенного со столовой, пододвигая тарелки с тостами, вазочку с джемом, маслёнку, сахарницу, чайник — всё сразу, маленькими, быстрыми ручками, от которых так и сыпались искры магии. — Доброе утро, — сказала Гермиона, и голос предательски дрогнул. Села где-то на середине фразы, сорвался на хрип. Гарри поднял голову. Взгляд его сфокусировался на ней с трудом, словно ему пришлось прикладывать усилие, чтобы узнать подругу. — Гермиона… — начал он и запнулся. Язык не слушался, или мысли не складывались в слова. Пэнси обернулась медленно, картинно, словно у неё была целая вечность. Окинула Гермиону оценивающим взглядом с ног до головы. Задержалась на халате. На следах на шее, которые Гермиона, в своей утренней спутанности, забыла прикрыть. На босых ногах, на спутанных волосах, на лице — ещё сонном, с припухшими от сна глазами. И на лице Пэнси расцвела та самая ухмылка. Та самая, от которой в Хогвартсе у Гермионы чесались руки. Кривая, довольная, предвкушающая — улыбка кошки, которая нашла мышку и теперь решает, как именно с ней поиграть. — О, — пропела Пэнси, растягивая гласные. — Проснулась наша миссис Малфой. Выспалась? Гермиона почувствовала, как жар заливает щёки. Сначала щёки, потом уши, потом шею — огнём, от которого хотелось провалиться сквозь этот дурацкий дорогой ковёр прямо в подвал, а лучше — в маггловское метро, подальше отсюда. Пэнси явно наслаждалась. — Хорошая у тебя квартирка, Драко, — нарочито сказала она, не оборачиваясь к нему. Словно впервые увидела это место и не жила здесь последние несколько месяцев. — И халатик у неё, кстати, мой. Грейнджер, тебе идёт. Очень. Можешь оставить. Гермиона машинально запахнула халат плотнее, хотя прекрасно понимала, что это бесполезно — Пэнси уже всё увидела, всё отметила, всё запомнила и теперь будет использовать до конца своих дней. — Пэнс, — раздалось от окна. Голос у Драко был хриплый, с утра, наверное, даже не курил ещё. — Не начинай с утра. Это её халат. — Я просто хочу познакомиться с женой своего лучшего друга поближе, — Пэнси картинно прижала руку к груди, изображая невинность. Получалось у неё так себе. — Грейнджер, а он правда такой же дикий в постели, как я помню? Гермиона открыла рот. Закрыла. Открыла снова. Из горла вырвалось только нечленораздельное мычание. — Или вы там ромашки друг другу дарите? — продолжала Пэнси, не обращая внимания на её состояние. — Свечки, масло, нежная музыка? Признавайся, он хоть раз тебя к стене прижал или всё по-честному, на кроватке? — Пэнси, блядь! — рявкнул Драко, и в тот же миг в Пэнси полетела подушка — откуда он её взял, Гермиона не заметила. Пэнси ловко увернулась, расхохоталась — каркающе, довольно, — поймала подушку на лету и кинула обратно. — Ой, да ладно тебе! — крикнула она. — Я ж по-доброму! Грейнджер, не красней, это комплимент. Если он с тобой такой же, как был со мной… Она многозначительно подняла бровь, давая понять, что именно она имеет в виду. — …то тебе повезло. Мужик — зверь. Я-то знаю. Гермиона почувствовала, что ещё секунда — и она просто сгорит на месте. Останется только кучка пепла и этот дурацкий халат, который Пэнси ей, видите ли, дарит. — Пэнси, — Драко наконец обернулся. Лицо у него было бледным, под глазами — синева, но в серых глазах плясали бесенята. Он шагнул от окна, подошёл к столу, опустился на стул напротив Пэнси. — Ещё одно слово, и я расскажу Грейнджер, как ты ревела из-за того, что Забини поцеловал Дафну. — Ты не посмеешь, — прищурилась Пэнси. — Посмею. — Ну и пожалуйста. — Пэнси фыркнула, откинулась на спинку стула. — Грейнджер, я ревела, потому что в подростковом возрасте каждая девчонка хотела похвастаться подобным первее всех, а не потому что я хотела Забини. Хотя он, кстати, ничего так вырос. Вы в курсе, что он сейчас в Италии? Целителем учиться, между прочим. Мать его посодействовала, кажется. Та ещё ведьма, но своё дело знает. — Монолог Пэнси не вызвал у Гермионы ничего, кроме кривого смешка и приятного тепла, разливавшегося по груди от упоминания Блейза. У него получилось. Гордость за друга отдавалась нежным трепыханием на сердце. Гарри, до этого молча наблюдавший за перепалкой с видом человека, который случайно попал в чужой сон и никак не может проснуться, не выдержал и фыркнул в чашку. Чай расплескался, он чертыхнулся, поставил чашку на стол и вытер руку о джинсы. — Поттер, ты тоже хорош, — Пэнси мгновенно переключилась на него. — Сидишь тут, пьёшь чай, молчишь как рыба. Скажи хоть слово. — А что мне говорить? — Гарри пожал плечами. — Вы тут сами справляетесь. Я просто зритель. — Трусишь. — Осторожничаю. — Трус. — Я предпочитаю слово «благоразумный». — Слова ничего не меняют, Поттер. Трус он и есть трус, хоть обзывайся хоть не обзывайся. Гарри только вздохнул. Спорить с Пэнси Паркинсон было всё равно что пытаться перекричать грозу — бесполезно и себе дороже. Гермиона перевела взгляд на Драко. Он переместился на диван, откинувшись на спинку, и смотрел на неё. Просто смотрел — долго, пристально, изучающе, словно проверял, цела ли она, жива ли, не рассыпалась ли за ночь на куски. В серых глазах плескалось что-то тёплое, почти нежное — так не похожее на того холодного, колючего Малфоя, которого она знала столько лет. Тинки материализовалась у стола с тихим хлопком, поставила перед Гермионой чашку с дымящимся чаем — тот самый, ярко-красный, кисло-сладкий, от которого у неё всегда щемило сердце, потому что он напоминал о доме, о родителях, о той жизни, которая кончилась навсегда. — Спасибо, Тинки, — сказала Гермиона тихо. Эльфийка зарделась, присела в книксене и исчезла. Гермиона взяла чашку, обхватила её ладонями. Тепло разливалось по пальцам, поднималось выше, к запястьям. Она отхлебнула маленький глоток — и внутри что-то отпустило. Совсем чуть-чуть, на самую малость. — Ладно, — сказала она, ставя чашку на стол. — Может, кто-нибудь объяснит мне, что здесь происходит? Пэнси изогнула идеальную бровь. — А тебе правда нужно объяснять? — спросила она с той же кривой усмешкой. — Ты в моём халате, Грейнджер. Ты только что вышла из спальни Драко. У тебя на шее такие засосы, что хоть плакат рисуй «Осторожно, дикий зверь». Я думаю, ты уже всё поняла. Гермиона только вздохнула. Спорить было бесполезно. Что она должна была «понять» — останется непонятным. Гарри переводил взгляд с одной на другую, и на лице его явственно читалось: «Я ничего не понимаю, но спрашивать боюсь, потому что ответы мне точно не понравятся». — Паркинсон, — сказал он наконец, и голос его прозвучал неуверенно, с вопросительной ноткой. — А ты… ты что здесь делаешь вообще? Ты типа поселилась здесь? Пэнси посмотрела на него как на идиота. Долгим, тяжёлым взглядом, в котором читалось: «Ну надо же, Поттер, а ты не так глуп, как кажешься». — А ты думал, я просто так с утра пораньше заявилась к Драко чай пить, Поттер? — спросила она с той же усмешкой, но в голосе её вдруг проскользнуло что-то… другое. Не насмешка — усталость. — У меня, знаешь ли, обстоятельства. — Какие обстоятельства? — Гарри нахмурился. Он явно не понимал, что происходит, и это его беспокоило. Пэнси помолчала. Усмешка на её лице дрогнула — всего на секунду, но Гарри заметил. Он вообще много замечал, хоть и старался не показывать. — Я сбежала, — сказала Пэнси просто. Без пафоса, без драмы, без попытки разжалобить. Просто констатировала факт. — От Долохова. Гарри замер. Чашка в его руке, которую он снова было поднёс ко рту, застыла на полпути. — От… Долохова? — переспросил он. Голос сел, сорвался на хрип. — От него самого, Поттер. От этого старого ублюдка, которому мой папаша решил меня продать. — Пэнси говорила спокойно, даже буднично, словно речь шла о погоде или о том, что на завтрак подали не те тосты. Но в глазах её, в самих зрачках, плескалось что-то такое, от чего у Гермионы внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. — Знаешь, каково это — жить с человеком, который может тебя убить за неправильный взгляд? Который берёт тебя, когда хочет, и плевать ему, хочешь ты или нет? Который смотрит на тебя как на вещь — красивую, дорогую, но вещь? Гарри побелел. Отставил чашку так резко, что чай расплескался по столу — тёмная лужица растеклась по полированному дереву. — Паркинсон… — начал он. Голос его дрожал. — Я не знал. — А откуда тебе знать? — Пэнси усмехнулась, но усмешка вышла кривой, невесёлой, почти болезненной. — Ты вообще обо мне ничего не знаешь, Поттер. Думал, я просто стерва из Слизерина, которая бегала за Драко и травила твою подружку? Которая радовалась, когда Лорд вернулся? Которая мечтала, чтобы всех грязнокровок перебили? Гарри промолчал. Потому что она была права. Именно так он о ней и думал. — Ну так вот, — Пэнси откинулась на спинку стула, закинула ногу на ногу. Халат распахнулся, открывая кружево сорочки, но её это, кажется, совершенно не волновало. — Я никогда не мечтала, чтобы кого-то убивали. Я просто хотела выжить. И делала то, что мне говорили. Как и все мы. Она перевела взгляд на Драко. Посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом — и в этом взгляде было столько всего, что Гермиона вдруг почувствовала себя лишней. Словно она подглядывала за чем-то очень личным, очень сокровенным, что не предназначалось для чужих глаз. — Спасибо, — сказала Пэнси тихо, глядя исподлобья на Малфоя. Драко молча поднял чашку, отхлебнул. Рука его чуть дрожала — Гермиона заметила. Кольцо на её пальце чуть нагрелось — связь передавала его состояние. — Ты бы на моём месте сделала то же самое, — сказал он коротко. — Не факт. — Факт, Пэнс. Не начинай. Пэнси хмыкнула, но спорить не стала. Отвела взгляд, уставилась в окно, за которым медленно просыпался город. Гермиона молчала. Она знала эту историю. Видела её в воспоминаниях Драко — ту ночь, когда Пэнси ворвалась в его спальню, вся в слезах, в разорванном платье, с разбитой губой. Видела, как он успокаивал её, как обещал защитить, как переместил сюда, в эту квартиру. И сейчас, глядя на Пэнси — на её идеальный макияж, на её кривую усмешку, на её халат и кружевную сорочку, — Гермиона вдруг с удивительной ясностью поняла, что за всем этим напускным цинизмом прячется та же боль, что и у неё самой. Та же тьма. То же желание просто выжить. Тишина повисла в комнате — тяжёлая, густая, но почему-то не давящая. За окном шумел город, где-то внизу сигналила машина, Тинки бесшумно материализовалась и снова исчезла, оставив на столе свежий чайник и тарелку с печеньем. Гарри молчал, переваривая информацию. Пэнси смотрела в окно. Драко сжимал чашку так, словно боялся её уронить. И Гермиона сидела между ними, чувствуя, как этот странный, невозможный момент врезается в память, остаётся там навсегда — утро в чужой квартире, запах свежего чая, тёплый шёлк халата на коже и тишина, которая говорит громче любых слов. Драко поставил чашку на стол. Провёл рукой по лицу — жест усталого человека, который не спал нормально уже неизвестно сколько времени. Потом посмотрел на Гермиону долгим, тяжёлым взглядом. — Нам надо поговорить, — сказал он. — О том, что дальше. Гермиона кивнула. Она ждала этого разговора. — Там, в Министерстве, — продолжил Драко, и голос его вдруг стал другим — жёстким, сухим, деловым. Таким она его почти не знала. Таким он был, наверное, там, на собраниях Пожирателей, когда притворялся своим. — Я успел кое-что увидеть. В документах Амбридж. Гарри подался вперёд. Усталость с его лица как рукой сняло — он мгновенно превратился в того самого мальчишку, который всегда лез в самое пекло, не думая о последствиях. — Что именно? — Она поднимала архивы. Старые запросы, конфискованные вещи, отчёты авроров за последние пятьдесят лет. — Драко говорил медленно, тщательно подбирая слова. — И среди всего этого барахла всплыли запросы на информацию о двух конкретных предметах. Он сделал паузу. Пэнси, забыв о своей напускной расслабленности, тоже подалась вперёд. — О диадеме Когтевран, — сказал Драко. — И о чаше Пуффендуй. Гарри и Гермиона переглянулись. В этом взгляде было всё: и надежда, и страх, и то самое липкое, противное чувство, когда понимаешь, что враг опережает тебя на несколько ходов. — Скорее всего, Лорд велел ей искать, — продолжил Драко. — Она просто выполняет приказы. Но если она нашла что-то в архивах, значит, есть зацепки. Значит, диадема и чаша действительно существуют и где-то спрятаны. — И Амбридж может до них добраться, — закончила Гермиона. Голос её прозвучал глухо. — Может. — Драко кивнул. — Вопрос времени. Гарри сжал кулаки. Костяшки побелели. — Надо спешить, — сказал он. — Надо найти их раньше. — Легко сказать, Поттер, — фыркнула Пэнси. — Ты хоть знаешь, где их искать? Гарри открыл рот, чтобы ответить, и закрыл. Не знал. — Я знаю, — сказала Пэнси, и все уставились на неё. Она откинулась на спинку стула, снова нацепила на лицо свою привычную маску — насмешливую, чуть презрительную, за которой так удобно прятаться. — Про диадему, во всяком случае. Блейз рассказывал. — Блейз? — переспросил Гарри. — Забини, Поттер. Ты его знаешь, наверное. Высокий, смуглый, красивый, умный — не то что некоторые. — Пэнси стрельнула глазами в Гарри. — Мы с ним дружили, если ты не заметил. И на четвёртом курсе он лазил в Выручай-комнату. — Я знаю, кто такой Блейз, Мерлин, — Гарри буравил взглядом невыносимую брюнетку. Казалось, вот-вот, и тонкий лёд, по которому ходила эта ведьма, лопнет, и кто-то из присутствующих её точно оглушит. — Зачем? — спросила Гермиона. — За любовным зельем. Для одной дуры, которая ему нравилась. — Пэнси скривилась. — Он тогда по уши втюрился в какую-то пуффендуйку и решил, что без приворотного не обойдётся. Идиот. Но дело не в этом. Он рассказывал, что в Выручай-комнате — настоящая свалка. Старые стулья, сломанные шкафы, куча барахла, которое студенты туда прятали веками. И среди всего этого — диадема. Старая, пыльная, но самая настоящая. Гермиона почувствовала, как сердце пропустило удар. — Выручай-комната, — выдохнула она. — Мерлин. Конечно. — Что «конечно»? — не понял Гарри. — Там же всё, что люди прячут. Всё, что хотят скрыть. Если Том Реддл спрятал диадему туда в бытность свою студентом… — То она до сих пор там, — закончил Драко. — И Амбридж, если копнёт глубже, тоже может до этого добраться. — Значит, нам надо лезть в Хогвартс, — сказал Гарри. — Это самоубийство. — А что сейчас не самоубийство? — философски заметила Пэнси. Гарри промолчал. Потому что она была права. — А чаша? — спросила Гермиона. — Про чашу ты что-нибудь знаешь? Пэнси задумалась. Постучала пальцем по столу, наморщила лоб. — Чаша Пуффендуй… — протянула она. — Если я правильно помню семейные сплетни, последний раз она всплывала в связи с Беллатрисой. — С Беллатрисой? — переспросил Гарри. Голос его дрогнул. Если она сейчас начнёт вновь язвить и объяснять, кто такая Беллатриса — девушке точно несдобровать. — Ага. У Лестрейджей есть сейф в Гринготтсе. Насколько мне известно, Беллатриса таскала туда всё, что плохо лежит. Деньги, драгоценности, тёмные артефакты… — Пэнси помолчала. — Если чаша у неё, она в этом сейфе. — Откуда ты знаешь? — Гарри смотрел на неё с подозрением. — Я не знаю, Поттер. Я предполагаю. — Пэнси закатила глаза. — Но я могу узнать. — Что значит «узнать»? Пэнси усмехнулась. На этот раз усмешка была настоящей — хитрой, довольной, предвкушающей. — У меня, знаешь ли, связи. Чистокровные девочки должны держаться вместе. Одна моя… ну, скажем так, дальняя родственница, замужем за гоблином из Гринготтса. Гарри вытаращил глаза. — За гоблином? — А что тебя удивляет, Поттер? — фыркнула Пэнси. — Гоблины — они, между прочим, богатые. И могущественные. И если у тебя есть родственница, которая спит с одним из них, ты можешь узнать много интересного. Например, какие сейфы открывают, что туда несут, кто туда лазает. — Пэнс, — вмешался Драко. Голос его звучал жёстко, предостерегающе. — Это опасно. — А что сейчас не опасно? — огрызнулась она. — Сидеть тут и ждать, пока меня Долохов найдёт? Или пока Лорд решит, что все, кто сбежал от Пожирателей, — предатели, и пошлёт за мной отряд? Она помолчала, потом усмехнулась — той самой кривой усмешкой, за которой пряталась боль. — Нет уж, Драко. Я лучше буду делать хоть что-то. А то вы тут, видите ли, крестражи уничтожаете, душу Лорда по кускам собираете, мир спасаете, а я в стороне? Не дождётесь. — Пэнси… — начал Драко. — Заткнись, — оборвала она. — Дайте мне пару дней. Я всё разузнаю про сейф Лестрейджей. А вы пока думайте, как будете туда лезть. И про Хогвартс думайте. И про меч свой, который, я так понимаю, у тебя, Драко? Драко кивнул. — У меня. — Ну вот. — Пэнси встала, поправила халат. — Значит, план такой. Я работаю по Гринготтсу, вы работаете по Хогвартсу. И, Грейнджер, — она обернулась в дверях, — береги его. Он у нас один такой идиот. И вышла, оставив после себя тишину и запах её духов — терпкий, сладковатый, слишком дорогой для беглянки. Гарри проводил её взглядом, потом перевёл глаза на Драко. — Ты ей доверяешь? — спросил он. Драко посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Она моя подруга, Поттер. С детства. — Он помолчал. — Если бы я не доверял, её бы здесь не было. Гарри кивнул. Спорить не стал. — Ладно, — сказал он. — Значит, Хогвартс. Как мы туда попадём? — Есть один путь, — ответил Драко. — Через подземелья. Я знаю ход, о котором не знают нынешние обитатели. — И ты нам его покажешь? — усмехнулся Гарри, тени сомнений пролегли в его усталых глазах. — Своим врагам? — Поттер, если бы я хотел тебя убить, я бы сделал это сто раз за последние полгода. И не при таких дурацких обстоятельствах. Гарри хмыкнул, но спорить не стал. Гермиона смотрела на них — на Драко, на Гарри, на то, как они пытаются найти общий язык, как осторожно, шаг за шагом, выстраивают что-то похожее на доверие. И внутри неё разливалось странное тепло — от того, что это происходит. Что они здесь, вместе, в этой странной, невозможной компании. — Меч, — сказала она. — Нам нужен меч. Реддл, по всей видимости, сделал крестражи из трёх наследий основателей, чётвертое наследие — меч, я сомневаюсь, что это крестраж, однако было бы неплохо иметь его на руках, на всякий случай. — У меня, — повторил Драко. — Я найду. — Где он? — В лесу. Недалеко отсюда. Я спрятал его, когда понял, что не могу таскать его с собой постоянно. — В лесу? — переспросил Гарри. — Ты оставил меч Гриффиндора в лесу? — Подождите, — Гермиона нахмурилась, переводя взгляд с Гарри на Драко и обратно. — А ты предлагал положить его в банк? — огрызнулся Драко, игнорируя Гермиону. — Или, может, отправить по почте Дамблдору? Гарри заткнулся. — Драко Малфой! — Грозно прикрикнув, она наконец удостоилась внимания со стороны мужа. — Откуда у тебя меч? — Идём, — сказал Драко, сжимая ладонь шатенки, что тревожно теребила подол халата. Он что-то скрывал и ей это, мягко говоря, не нравилось — Чем быстрее мы его достанем, тем быстрее сможем приступить к уничтожению крестражей. — Сейчас? — удивился Гарри. — Хорошо, сейчас, — твёрдо сказала Гермиона, выдыхая и смиряясь с тем, что ей никто не даст требуемых ответов. Драко кивнул. Поднялся, потянулся — хрустнули суставы. — Тинки! — позвал он. Эльфийка материализовалась мгновенно. — Да, хозяин? — Найди мантии с капюшонами — попроще, не нашего фасона. Чтобы не выделялись. — Тинки всё сделает! Она исчезла. Гермиона посмотрела на Драко. Он остановился у окна, и солнечный свет падал на его лицо, делая его моложе, беззащитнее. Она шагнула к нему. Остановилась в шаге. — Ты как? — спросила тихо. Она всё утро хотела задать ему этот вопрос. Вчера он разбирался с последствиями их едва ли успешной вылазки в Министерство, рисковал в очередной раз своей жизнью, ему сломали нос, половину ночи он успокаивал её от истерики. Она знала, что он уже давно не в порядке, но он никогда в этом ей не признается. Он посмотрел на неё сверху вниз. Усмехнулся. — Жив, Грейнджер. Это главное. — Ты… Невыносимый и потрясающий. И, не давая ему ответить, она привстала на цыпочки и поцеловала его. Быстро. Сухо. Одними губами. Потом отстранилась и пошла переодеваться, оставив его стоять столбом посреди комнаты. Гарри отвернулся к окну, делая вид, что ничего не заметил. Но краешек его губ дрогнул в улыбке. *** Они аппарировали в лес через полчаса. Координаты дал Драко — он знал это место с детства, знал каждый корень, каждый камень, каждый поворот тропинки. Гермиона чувствовала, как магия переноса скручивает внутренности, как земля уходит из-под ног, а потом возвращается — мягко, но уверенно. Лес встретил их запахом прелой листвы, сырой земли и ещё чем-то — древним, тяжёлым, что чувствуется только в таких местах, куда редко ступает нога человека. Осень уже вступила в свои права — листья под ногами шуршали жёлто-красным ковром, воздух был холодным, но не морозным, тем особенным осенним холодом, который пробирает до костей, если стоять на месте, но стоит двинуться — и становится тепло. Небо над головой было высоким, бледно-голубым, с редкими облаками. Солнце пробивалось сквозь ветви, рисовало на земле причудливые узоры из света и тени. Драко шёл первым. Уверенно, бесшумно, как хищник. Мягкие осенние листья почти не шуршали под его ногами — он ступал так, словно всю жизнь только и делал, что крался по лесам, уходя от погони. Гермиона смотрела на его спину и думала. Думала о том, сколько раз она видела его таким — со спины. В школьных коридорах, когда он уходил, не оборачиваясь. На уроках, когда сидел впереди и даже не смотрел в её сторону. На квиддичном поле, когда нёсся на метле, преследуя снитч, и его белые волосы развевались на ветру. Тогда это злило. Бесило. Выводило из себя. А сейчас… Сейчас она знала, что он обернётся. Обязательно. Он и обернулся — через пару минут, замедляя шаг, проверяя, не отстают ли. Их взгляды встретились. — Не спи, Грейнджер, — сказал он одними губами. Она улыбнулась. Сама не заметила как. Гарри шёл сзади, молчаливый и сосредоточенный. Он тоже смотрел по сторонам, но иначе — не как Драко, не как хищник, а как человек, привыкший к опасности, привыкший ждать удара откуда угодно. Лес становился всё гуще. Деревья здесь были старыми, огромными, с корявыми ветвями, которые сплетались над головой в плотный полог. Сквозь него едва пробивался свет, и вокруг царил зелёный, сумрачный полумрак. — Красиво здесь, — тихо сказал Гарри. — Ага, — отозвался Драко. — Только не расслабляйся. Место глухое. Всякое может водиться. — Ты здесь часто бываешь? — Раньше. В детстве. — Драко помолчал, потом добавил: — Люциус привозил меня сюда охотиться. На оленей. На кабанов. Учил быть мужчиной. Будто правильно выверенное заклинание этому может поспособствовать. Именно здесь он учил меня тёмной магии. Голос его прозвучал ровно, без горечи. Просто констатация факта. Но Гермиона почему-то сжала кулаки. — Мне жаль, — сказала она тихо. Драко обернулся. Посмотрел на неё долгим взглядом. — Не жалей, Грейнджер. Это просто было. Она кивнула. Но внутри всё равно остался горький осадок. Они шли ещё минут двадцать. Лес не менялся — те же деревья, та же листва под ногами, тот же сумрачный свет. Гермиона уже начала думать, что они заблудились, когда Драко внезапно остановился. Замер. Прислушался. Гарри тоже насторожился. Палочка скользнула в руку. — Что там? — спросил он шёпотом. — Тише. Тишина. Только ветер шуршит листвой. Где-то далеко крикнула птица. — За нами будто следят, — сказал Драко тихо. — Но ничего не вижу. Гермиона оглянулась. Лес как лес. Деревья, кусты, тени. Ничего подозрительного. — Может, животные? — предположила она. — Вряд ли. — Драко покачал головой. — Просто… будьте начеку. Что-то тут не так. Они двинулись дальше, но теперь Драко шёл медленнее, то и дело оглядываясь. Гермиона чувствовала, как напряжение передаётся и ей. Кольцо на пальце чуть нагрелось — связь передавала его беспокойство. — Мы почти пришли, — сказал он наконец. Они вышли на небольшую поляну. В центре возвышался старый дуб — огромный, в несколько обхватов, с корнями, которые, казалось, уходили в самую сердцевину земли. Его ветви раскинулись широко, создавая над поляной естественный шатёр. — Здесь, — сказал Драко. Он подошёл к дубу, опустился на колени у основания. Разгрёб листву — руками, без магии, словно хотел прикоснуться к земле. Пальцы его нащупали что-то, он потянул — и из-под земли показался свёрток. Промасленная ткань, перевязанная бечёвкой, заляпанная землёй, но целая, невредимая. Драко развязал бечёвку, развернул ткань. И в свете осеннего солнца блеснул меч. Гермиона замерла. Меч Гриффиндора был прекрасен. Даже после стольких лет, после стольких битв, после того, как пролежал в земле неизвестно сколько времени, он сверкал — холодным, серебристым блеском, от которого у неё перехватило дыхание. Лезвие было чистым, без единой царапины, без пятнышка ржавчины. Рукоять украшали рубины — крупные, кроваво-красные, и на них играли блики заходящего солнца. Гарри шагнул вперёд. Протянул руку. Пальцы его сомкнулись на рукояти — и меч словно откликнулся, вспыхнул тёплым светом. — Он настоящий, — выдохнул Гарри. — Конечно, настоящий, — Драко опустился на землю, прислонившись спиной к стволу дуба. — Я не таскаю с собой подделки, Поттер. Гермиона опустилась на колени рядом с ним. Расстелила на земле ткань, которую принесла с собой. Достала из расшитой сумки два предмета. Кольцо Марволо Мракса было тяжёлым. Золотым, массивным, с чёрным камнем, в котором, если присмотреться, угадывался тот самый символ — треугольник, круг, линия. Дары Смерти. От кольца веяло холодом — не металлическим, а каким-то другим, мёртвым, от которого пальцы покалывало даже через ткань. Медальон Слизерина лежал рядом. Тяжёлое золото, эмаль, змея, обвивающая букву S. Он словно дышал — пульсировал тёмной энергией, и Гермиона почти слышала шёпот, доносившийся изнутри. — Два крестража, — тихо сказал Гарри. Он всё ещё сжимал меч, но смотрел на кольцо и медальон. — Не верится, что они у нас. — Верь, — отозвался Драко. — Вопрос в том, как их уничтожить. — Мечом, — сказала Гермиона. — Мечом, — согласился Гарри. — Но как это работает? — Я предполагала, что Реддл создал крестражи из всех наследий основателей, однако это противоречит действиям меча. Крестраж не перемещался бы по миру, когда кто-то в нём нуждается. Давайте подумаем. — Гермиона посмотрела на клинок в руках друга. — Гарри, ты убил василиска на втором курсе. Именно этим мечом. — Да. Он появился из Распределяющей шляпы. Я даже не знаю, как это вышло — просто позвал на помощь, и он пришёл. — Меч выбирает, — сказала Гермиона. — Это древний артефакт. Он подчиняется не правилам, не факультетам. Он подчиняется чему-то внутри человека. Храбрости. Решимости. Готовности умереть за других. Драко криво усмехнулся. — И что, по-твоему, я гриффиндорец, Грейнджер? Она посмотрела ему прямо в глаза. Вероятно, меч просто явился перед Драко также, как появился когда-то для Гарри. — Я знаю, что ты готов умереть за тех, кто тебе дорог. Этого достаточно. Он не ответил. Но и не отвернулся. Гарри всё ещё держал меч, и тот слабо светился в его руках — ровным, тёплым светом, от которого на душе становилось спокойнее. — Значит, дело в яде, — сказал он. — Я помню, как уничтожил дневник. Просто проткнул его клыком василиска, и тот рассыпался. — Именно, — кивнула Гермиона. — Яд василиска — одна из самых сильных тёмных субстанций. Он разъедает всё, включая душу. — Тени пролегли на её лице так, как обычно бывало, когда она лихорадочно начинала думать. — Гарри убил василиска этим мечом. Лезвие впитало яд. И этот яд остался в нём навсегда. Вот оно! — То есть, — Драко подался вперёд, — меч хранит в себе силу, способную уничтожить крестраж? — Да. Дневник уничтожился ядом василиска. Поэтому и эти должны сдохнуть. — Но как это работает? — Гарри повертел меч в руках, рассматривая лезвие. — Я имею в виду, магия. Почему именно яд василиска? Гермиона задумалась. Подобрала с земли сухой лист, начала машинально его крутить. — Я много читала об этом и думала. О тёмной магии, о крестражах, о том, что может их уничтожить. — Она помолчала. — Душа — это не физическая субстанция. Её нельзя просто разрезать или сжечь. Но яд василиска… он действует на магию так же, как на плоть. Разрушает её структуру. Аннигилирует. — А меч? — спросил Драко. — Он просто носитель? — Не просто. — Гермиона покачала головой. — Меч Гриффиндора — легендарный артефакт. Он создан гоблинами, а значит, впитал в себя магию своего создателя. Гоблинское серебро имеет свойство усиливать то, с чем соприкасается. Яд василиска, попав на такое серебро, не просто остался на нём — он впитался в саму структуру металла. Стал его частью. — То есть, — Гарри посмотрел на лезвие, — сейчас этот меч — не просто меч. Это оружие, пропитанное смертью. — Можно и так сказать. Драко хмыкнул. — Красиво звучит. «Пропитанное смертью». Прямо как я. Гермиона посмотрела на него. Он сидел, прислонившись к дубу, бледный, усталый, с тёмными кругами под глазами. Но в серых глазах горел тот самый огонь, который она так любила. — Ты не смерть, — сказала она тихо. Он замер. Посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Грейнджер… — Заткнись, — сказала она, но без злости. — Ладно, — сказала Драко устало. Ему явно было бы неплохо поспать сейчас, а не заниматься разрушением души Волдеморта. — Давайте уничтожать крестражи. — так просто соскакивает с языка, словно это было повседневным ритуалом между приемом завтрака и чисткой зубов. Гермиона смотрела на два предмета, разложенные перед ней на промасленной ткани, и чувствовала, как от них веет холодом — не физическим, а каким-то другим, проникающим под кожу, в кровь, в самую сердцевину костей. Кольцо Мракса лежало слева — тяжёлое, золотое, с чёрным камнем, в котором угадывался тот самый символ: треугольник, круг, линия. Дары Смерти. Она смотрела на эту древнюю вязь и вспоминала Дафну — её бледное лицо, её дрожащие руки, её рассказ о проклятии, которое едва не убило того маггла. «Я наблюдала за ними три дня, — говорила тогда Дафна, и голос её срывался на хрип. — За это время рука мужчины начала чернеть, и его состояние здоровья… подкосилось. Кто-то заведомо наложил проклятие на эту хрень, потому его и было так легко достать. Этот маггл умер по моей вине, а вслед за ним ушла и его и так покойная жена». Гермиона передёрнула плечами, отгоняя видение — чужую смерть, чужую боль, чужую ошибку. Камень в кольце смотрел на неё чёрным, пустым глазом, и ей казалось, что он ждёт. Ждёт, когда кто-то коснётся его голыми руками, когда кто-то поддастся искушению, когда кто-то окажется достаточно глуп, чтобы попытаться вернуть мёртвых. — Не смотри на него так, — сказал Драко. Голос его прозвучал хрипло, с той особой усталой ноткой, которая появлялась у него, когда он не спал больше суток. — Он не исчезнет, если на него пялиться. — Я знаю. — Гермиона перевела взгляд на медальон. — Я думаю, как его уничтожить. — Мечом, — мягко напомнил Гарри. Он всё ещё держал клинок в руках, и тот слабо светился — ровным, тёплым светом, который так контрастировал с холодом, исходившим от крестражей. — Я понимаю, — согласилась Гермиона, чуть раздражаясь. — Но с кольцом сложнее. В нём камень. Воскрешающий камень. Драко подался вперёд. В серых глазах его мелькнуло что-то — не интерес даже, а так, лёгкое, мимолётное движение, которое она едва уловила. — Дафна рассказывала, — продолжила Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без эмоций. — Она нашла его в какой-то хибаре. Надела на какого-то маггла, и тот… умер. И жену свою, которую пытался воскресить, обратно в могилу утащил. Камень приносит только боль. — Значит, его надо отделить, — сказал Драко. — От кольца. А само кольцо — уничтожить. — Именно. Гермиона протянула руку, но в последний момент замерла. Пальцы дрожали — мелко, противно, неконтролируемо. Она сжала их в кулак, разжала. Снова сжала. — Дай я, — сказал Драко. — Нет. — Она покачала головой. — Я справлюсь. Он не стал спорить. Только кивнул и откинулся обратно на ствол дуба, наблюдая за ней из-под полуприкрытых век. Гермиона закрыла глаза. Сосредоточилась. Магия текла сквозь неё — не та, которой учат в Хогвартсе, не та, что записана в учебниках и отработана на уроках до автоматизма. Другая, древняя, та, что живёт в крови ведьм и волшебников с рождения, та, что просыпается в моменты крайней необходимости и делает невозможное возможным. Она чувствовала структуру артефакта — сложную, многослойную, словно сотканную из тысяч невидимых нитей. Чувствовала, где заканчивается кольцо и начинается камень, где проходит граница между крестражем и реликвией, где тёмная магия Волдеморта переплетается с древним проклятием, наложенным неизвестно кем и неизвестно когда. — Диффиндо, — прошептала она одними губами. Золото кольца дрогнуло. По краю оправы побежала тонкая трещина — едва заметная, тоньше волоса, но она была. Гермиона почувствовала, как магия выплёскивается из неё, уходит в артефакт, разрывает его структуру изнутри. — Ещё, — сказал Драко тихо. — Ты можешь. Она сжала зубы и направила больше силы. Трещина расширилась, побежала дальше, опоясала весь камень тонкой паутинкой разломов. Камень дрогнул в оправе — и выпал на ткань, звякнув глухо, тяжело, словно не маленький кусочек минерала, а целая глыба. Гермиона распахнула глаза. Кольцо в её руках дёрнулось. Почернело — мгновенно, словно его окунули в самую густую тьму. По металлу побежала рябь — тёмная, маслянистая, отвратительная, и от неё затошнило даже на расстоянии. — Быстро! — выдохнула она, швыряя кольцо Гарри. Гарри взмахнул клинком — широко, размашисто, вкладывая в удар всю силу, всю ненависть, всю боль, которую накопила эта война. Лезвие вошло в кольцо — и то взорвалось. Чёрный свет ударил в глаза, ослепляя, прожигая сетчатку. Воздух наполнился криком — нечеловеческим, леденящим душу воплем, от которого у Гермионы волосы встали дыбом, а сердце на мгновение остановилось, пропустило удар, а потом забилось часто-часто, как у пойманной птицы. Крик длился, казалось, вечность — пронизывал, разрывал, выворачивал наизнанку, — а потом оборвался. Резко. Внезапно. Словно его и не было. Тишина обрушилась на них такой плотной стеной, что у Гермионы заложило уши. Она моргнула, прогоняя цветные пятна из глаз, и посмотрела на ткань. Кольца больше не было. Только тёмный пепел, медленно оседающий на промасленную материю, и чёрный камень, лежащий в стороне — спокойный, мёртвый, безжизненный. — Получилось, — выдохнул Гарри. Голос его звучал удивлённо, словно он сам не верил в то, что только что произошло. — Получилось, — эхом отозвалась Гермиона. Она перевела взгляд на Драко. Он смотрел на камень. Слишком долго. Слишком пристально. В серых глазах его плескалось что-то такое, от чего у неё внутри всё сжалось — не страх, нет, скорее… понимание. Она знала этот взгляд. Знакома с ним не понаслышке. Так смотрят на то, что может вернуть потерянное. На то, о чём нельзя даже думать, но мысли всё равно лезут, впиваются в мозг занозами, не дают покоя. — Драко, — позвала она тихо. Он моргнул. Отвёл взгляд. — Ничего, — сказал он хрипло. — Просто… странно. Держать в руках смерть. — Мы не будем его использовать, — твёрдо сказала Гермиона. Она завернула камень в отдельный лоскут ткани, убрала в самый дальний угол расшитой сумки, туда, где лежали вещи, к которым она не прикасалась месяцами. — Никогда. — Я знаю. — Знаешь, но думаешь. Она хотела было что-то добавить, но Гарри перебил: — Давайте дальше. Медальон. Гермиона перевела дух. Кивнула. Протянула руку к медальону — и в тот же миг мир вокруг неё рухнул. Голос пришёл ниоткуда и отовсюду одновременно. Грязнокровка. Он был тихим, вкрадчивым, почти ласковым — и от этой ласковости по коже побежали мурашки, холодные, липкие, отвратительные. Ты думаешь, он любит тебя? Малфой? Чистокровный? Гермиона сжала зубы. Попыталась отгородиться, построить стену, спрятаться за окклюменцией, которой учил её Драко. Но голос просачивался сквозь любые преграды, находил лазейки, щели, трещины, о которых она и не подозревала. Он ненавидит таких, как ты. Всегда ненавидел. Ты для него — игрушка. Эксперимент. Способ доказать самому себе, что он может быть хорошим. — Заткнись, — прошептала она одними губами. Он бросит тебя. Как только война кончится. Как только ты станешь не нужна. Ты же знаешь это. Сама знаешь. В глубине души. В той самой темноте, куда ты боишься заглядывать. — Я сказала — заткнись! — Гермиона! — Драко схватил её за плечо, тряхнул. — Что с тобой? Она моргнула. Голос исчез — не полностью, но отступил, затаился где-то на периферии сознания, готовый вернуться в любой момент. — Медальон… — выдохнула она. — Он говорит. Драко выругался сквозь зубы — длинно, грязно, с такой злостью, что даже Гарри, видавший виды, удивлённо поднял брови. Он выхватил медальон из рук Гермионы, сжал в кулаке так, что костяшки побелели. — Блядство, — сказал он тихо, почти ласково. До того ласково, что от этого тона хотелось бежать без оглядки. — Я убивал и почище подобной безделушки. Я смотрел в глаза людям, когда они умирали. И эта хуйня тоже сейчас сдохнет. Так же, как сдохло кольцо. Так же, как сдохнет её хозяин, когда до него доберутся. Медальон в его руке дрогнул. По золоту пробежала тёмная рябь — словно он понял, что ему говорят, и испугался. — Драко, — начала Гермиона. Её взгляд до сих пор был немного расфокусирован. — Не мешай. Он разжал пальцы, швырнул медальон Гарри. — Бей. Гарри занёс меч. Лезвие сверкнуло в солнечном свете — и в тот момент, когда оно должно было вонзиться в золото, из медальона хлынула тьма. Она была живой. Гермиона поняла это сразу — не умом и не глазами, а кожей, нутром, той самой древней частью сознания, которая отвечает за выживание. Тьма дышала, двигалась, тянулась к ним длинными щупальцами, и в ней угадывались очертания — лиц, тел, рук, которые хотели схватить, утащить, утопить в себе. — Назад! — заорал Драко. Но было поздно. Тьма рванула к нему. Обвила его, словно удав, прижала к земле, вдавила в траву, в корни, в саму лесную подстилку. Драко захрипел, выгнулся дугой, вцепился пальцами в землю — но тьма тащила его, тянула куда-то вниз, в бездну, в никуда. — Драко! Гермиона бросилась к нему — и невидимая сила отшвырнула её, припечатала к стволу дуба так, что из лёгких вышибло весь воздух. Она сползла по коре, хватая ртом воздух, и увидела, как Гарри пытается пробиться сквозь тьму, как меч в его руках режет щупальца, но они отрастают снова, быстрее, чем он успевает взмахнуть. — Драко! — закричала она снова. И в этот момент почувствовала жжение в пальце. Кольцо Блэков нагрелось — так сильно, что, казалось, сейчас прожжёт кожу, оставит на память выжженный рубец. Но сквозь это жжение в неё хлынуло другое — его боль, его страх, его ярость, его отчаянное, дикое, нечеловеческое желание выжить. Почему-то именно сейчас их связь ощущалась особенно остро. Она чувствовала всё, что чувствовал он. Как тьма сдавливает грудь, ломает рёбра, высасывает воздух из лёгких. Как холод проникает в кости, замораживает кровь, останавливает сердце. Как где-то глубоко внутри, на самом дне, что-то отчаянно сопротивляется, не желает сдаваться, не желает умирать, не желает оставлять её одну в этом чёртовом лесу. — Драко! — закричала Гермиона, вскакивая на ноги. — Я здесь, слышишь?! Она побежала. Сквозь тьму, сквозь боль, сквозь страх. Упала рядом с ним на колени, обхватила руками, прижала к себе так крепко, как только могла. — Я здесь! Я здесь, Драко! Он повернул голову. Глаза его были белыми — совсем, без радужки, без зрачков. Но он смотрел на неё. Видел. Узнавал. — Грейнджер… — выдохнул он, и в этом выдохе было столько боли, что у неё сердце разорвалось бы, если бы она позволила себе сейчас чувствовать. — Да. Я здесь. Он зажмурился. Вцепился в её руку так, что кости хрустнули. И рванулся — всем телом, всей волей, всем, что в нём было живого, человеческого, настоящего. Схватил край тёмной материи голыми руками и разорвал. Тьма взвыла. Отпрянула. Втянулась обратно в медальон — быстро, как вода в сливное отверстие, оставляя после себя только запах озона и гари. Гарри, не теряя ни секунды, ударил мечом. Чёрный свет. Леденящий крик. Тишина. Драко обмяк в её руках. — Драко? — голос Гермионы сорвался на хрип, она тряхнула его, чувствуя, как безвольно мотается голова, как тяжело и редко бьётся пульс под пальцами. — Драко! Он открыл глаза. Обычные. Серые. Усталые до невозможности, с красными прожилками на белках, с зрачками, которые никак не могли сфокусироваться на её лице. Но живые. Определённо живые. — Жив я, — прохрипел он. Губы шевелились с трудом, словно каждое слово давалось ему через силу. — Жив, блядь. Не ори. Она засмеялась. Сквозь слёзы, сквозь дрожь, сквозь противный металлический привкус во рту, который появился откуда-то и никак не желал исчезать. Засмеялась и прижалась лбом к его лбу, чувствуя, как по щекам текут горячие дорожки. — Это пиздец, — на выдохе нервно брякнула Гермиона, обрушивая свою голову на грудь блондина. Гарри стоял рядом, сжимая в руках меч, и смотрел на них. Впервые, кажется, за всё время — не с подозрением, не с настороженностью, не с той привычной опаской, с которой он относился ко всему, что связано с Малфоями. Смотрел с чем-то другим. С уважением? С принятием? С пониманием того, что этот человек — какой бы тёмной ни была его история — только что боролся с ними на одной стороне и едва ли не погиб? — Нам пора, — сказал он тихо. Голос его звучал глухо, но твёрдо. — Скоро стемнеет. Гермиона кивнула. Помогла Драко подняться — он покачнулся, едва не упал, опёрся на её плечо всей тяжестью, и она чувствовала, как он дрожит, как мышцы его сводит судорогой, как трудно ему даётся каждое движение. — Ты как? — спросила она шёпотом. — Хватит задавать этот вопрос, меня уже воротит от него. Мы уничтожили крестражи — это самое главное. Она посмотрела на него. На его бледное, осунувшееся лицо. На тени под глазами — такие глубокие, словно он не спал неделю. На то, как он сжимает челюсть, чтобы не показать слабость, чтобы не дать ей увидеть, как ему на самом деле хреново. — Нет, — сказала она. — Ты — главнее. Он замер. — Что? — Ты слышал. *** В квартиру они ввалились уже затемно. Гермиона плохо помнила, как они аппарировали — Драко был почти без сознания, и ей пришлось тащить его на себе, вцепившись в руку и молясь, чтобы их не расщепило. Как они добрались до подъезда, как поднялись в лифте, как открыли дверь — всё слилось в одну сплошную полосу усталости и боли. Но дверь открылась, и в прихожую хлынул свет. Пэнси стояла в проёме, скрестив руки на груди. Халат на ней был тот же, вишнёвый, кружевной, но макияж уже слегка поплыл — видимо, она не ожидала, что они вернутся так поздно, и не успела подправить. Увидела Драко — бледного, в чужой крови (своей? чужой? уже не разобрать), еле стоящего на ногах, с белыми губами и запавшими глазами, — и маска насмешливости сползла с её лица. На секунду. Всего на секунду. — Живой? — спросила она тихо. Голос её звучал ровно, но в глазах плескалось что-то такое, от чего у Гермионы защипало в носу. — Живой, — ответил Драко. Пэнси кивнула. Подошла. Молча положила руку ему на плечо — жест короткий, быстрый, почти незаметный, но в нём было столько всего, что слова были не нужны. Драко посмотрел на неё. Кивнул. Всё. Пэнси отвернулась, чтобы никто не видел её глаз. Гермиона заметила, как она смахнула что-то с ресницы — быстро, почти неуловимо, словно это была соринка, а не слеза. — Чай будете? — спросила она, и голос её звучал обычно, как ни в чём не бывало, с той же лёгкой хрипотцой и привычной усмешкой. — Я тут заварила. Тинки говорит, у меня получается почти как у людей. Хотя кто его его знает, эльфам виднее. *** Гермиона долго не могла уснуть в ту ночь. Она лежала на той же кровати, что и прошлой ночью — на широкой, мягкой, с шёлковыми простынями, которые холодили кожу, но почему-то не давали чувствовать себя в безопасности. Ворочалась с боку на бок, смотрела в потолок — всё такой же белый, идеальный, чужой, — слушала тихое дыхание Драко рядом. Он спал. Наконец-то спал. Провалился в сон сразу после ужина, едва коснувшись головой подушки. Тинки напоила его каким-то зельем — от усталости, от боли, от всего сразу, — и он отключился, даже не успев допить чай. Гермиона смотрела на него. На его бледное лицо, расслабленное во сне, на разметавшиеся по подушке светлые волосы, на тонкие пальцы, которые даже во сне сжимали край одеяла, словно он боялся, что его утащат обратно в ту тьму. Рука его лежала на подушке рядом с её лицом. Гермиона протянула свою, коснулась пальцев. Во сне он вздрогнул — и сжал её руку. Крепко. Словно боялся, что она исчезнет, растворится в воздухе, оставит его одного. Она не отдёрнула. Два крестража за один день, — думала она, глядя в потолок. — Кольцо и медальон. Ещё два осталось. Чаша в Гринготтсе — если Пэнси сможет помочь. Диадема в Хогвартсе — туда сложнее. И, как предположил Драко — Нагайна — она всегда с Ним. Всегда рядом. Всегда готова убить. Она вспомнила, как Драко рвал тьму голыми руками. Как кричал. Как смотрел на неё белыми глазами — и всё равно узнавал, всё равно тянулся, всё равно цеплялся за жизнь только ради того, чтобы быть рядом. Она повернулась на бок, чтобы лучше видеть его лицо. Во сне Драко что-то бормотал — неразборчиво, тихо, словно спорил с кем-то. Гермиона придвинулась ближе, коснулась губами его виска. — Я здесь, — прошептала она в тишину. — Я никуда не уйду. Он вздохнул — глубоко, ровно, успокаиваясь. Пальцы его разжались, выпуская её руку, но она сама переплела свои пальцы с его. Я не могу без тебя, — подумала она, закрывая глаза. Глаза едва не слезились от быстро пришедшей на ум ужасающей мысли. Их история — про двух сломанных людей, которые выживают вместе, потому что по отдельности уже не могут. За окном шумел ночной Лондон — редкие машины, далёкие сирены, гул города, который никогда не спит. Где-то там, за этими стенами, продолжалась война. Продолжалась охота. Продолжалась жизнь, которую они все отчаянно пытались сохранить. Но здесь, в этой комнате, было тихо. И впервые за долгое время Гермиона чувствовала, что это правильная тишина. Та самая, за которую стоило бороться.