Формула тишины

Декабрь вполз в Лондон неслышно, как вор, — серым, промозглым холодом, который пробирался сквозь любые щели, любые стены, любые согревающие чары, что Гермиона накладывала на окна по вечерам. За стеклом кружился снег — крупными, ленивыми хлопьями, которые таяли, едва коснувшись земли, превращая улицы в грязное, чавкающее месиво. Город жил своей жизнью — где-то внизу сигналили машины, где-то смеялись люди, где-то играла музыка, — но здесь, в этой квартире, время словно остановилось. Прошёл месяц с той ночи в лесу, когда они уничтожили кольцо и медальон. Месяц с тех пор, как Драко рвал тьму голыми руками, а Гермиона чувствовала его боль через кольцо Блэков — жжением в пальце, которое не проходило потом ещё три дня. Месяц, как они вернулись в эту квартиру — грязные, в крови, еле живые, — и Пэнси молча наливала им чай, ни о чём не спрашивая. Квартира за месяц стала другой. Не чужой — своей, обжитой, с запахами, которые въелись в стены, в ковры, в шторы. Пахло кофе — Пэнси варила его каждое утро, громко грохоча туркой и ругаясь на Тинки, которая пыталась помочь. Пахло книгами — Гермиона растащила их по всем углам, и теперь стопки фолиантов громоздились на подоконниках, на журнальном столике, даже на полу в спальне. Пахло табаком — Драко курил на балконе, и запах всё равно просачивался внутрь, смешиваясь с сыростью декабрьского воздуха. Пахло людьми — четырьмя разными, чужими друг другу ещё полгода назад, а теперь вросшими в одно пространство, в один ритм, в одну жизнь. Гарри за это время как-то незаметно перестал вздрагивать при появлении Драко. Перестал провожать его подозрительным взглядом, когда тот уходил по утрам. Перестал сжимать палочку в кармане, стоило Драко войти в комнату. Они даже разговаривали иногда — коротко, по делу, без прежней злобы. О планах. О крестражах. О том, что делать дальше. Ни о чём личном — это было лишним. Пэнси окончательно обжилась в своей комнате — той, что была дальше всех от спальни Драко и Гермионы, словно она специально выбрала самый отдалённый угол, чтобы не мешать и чтобы не мешали. У неё появился свой распорядок: она вставала позже всех, завтракала в одиночестве, потом часами сидела с газетами, выписывая что-то в блокнот, потом куда-то исчезала на пару часов, возвращалась с новостями, которые не спрашивали, откуда она берёт. Гермиона знала — у Пэнси свои источники, свои каналы, свои способы добывать информацию. Чистокровные девочки должны держаться вместе, как она сама однажды сказала. И держались. Тинки была счастлива. Эльфийка носилась по квартире с утра до ночи, таская еду, чай, пледы, подушки, свечи — всё, что могло сделать жизнь её хозяина и его странных гостей хоть немного комфортнее. Она полюбила Гермиону той особой, преданной любовью, на которую способны только домовые эльфы, и теперь каждое утро приносила ей завтрак в постель, несмотря на протесты. Гарри она почему-то побаивалась — шарахалась от него, хотя он ни разу не сказал ей грубого слова. А с Пэнси они стали почти подругами — эльфийка сидела с ней на кухне и слушала её бесконечные язвительные монологи, закатывая глаза в самые удачные моменты. Но главное, что изменилось за этот месяц, — это ритм. Ритм, в котором они жили. Драко уходил рано утром. Гермиона просыпалась от того, что скрипела дверь спальни, от того, что воздух в комнате менялся, от того, что кольцо на пальце чуть заметно нагревалось — его уход, его движение, его присутствие где-то рядом, даже когда он уже был в коридоре. Она никогда не открывала глаза. Никогда не окликала его. Только слушала — шаги, шорох одежды, тихий щелчок входной двери, — и снова проваливалась в сон, зная, что вечером он вернётся. Возвращался он поздно. Иногда за полночь, иногда под утро, иногда когда за окном уже серело небо. Гермиона научилась не ждать — ждать было глупо и бессмысленно, — но тело всё равно реагировало на звук открывающейся двери, на шаги в прихожей, на запах табака и зимнего холода, который он приносил с собой. Она не вставала. Не выходила. Только лежала в темноте, слушая, как он раздевается в ванной, как шумит вода, как скрипит половица у двери в спальню. Он просто заходил — останавливался на пороге, смотрел на неё несколько секунд, потом ложился на свою половину кровати, на самый край, и замирал. Гермиона чувствовала его присутствие кожей — тепло, дыхание, запах. Между ними было полметра пустоты, и эти полметра значили больше, чем любые слова. Они не говорили об этом. Никогда. Разговоров вообще было мало. Утром — короткое «привет», если они сталкивались на кухне. Вечером — «ты ел?» от Пэнси, «всё нормально» от Драко, и на этом всё. Иногда Гарри пытался обсуждать планы, но быстро понимал, что сейчас не время, и замолкал. Иногда Пэнси язвила, но без прежнего задора — устало за язвительностью тоже чувствовалась усталость. Все ждали. Ждали, когда оборотное зелье будет готово. Ждали, когда Пэнси добудет точную информацию. Ждали, когда можно будет снова рискнуть жизнями — своей, чужой, неважно. В один из таких вечеров Драко вернулся под утро. Гермиона не спала — уже третью ночь подряд она не могла уснуть до его возвращения, и это начинало её бесить. Она сидела на кухне с книгой — какой-то древний фолиант по тёмным искусствам, который нашла в библиотеке Блэков на Гриммо ещё до отправки в поиск крестражей, тогда она просто всовывала в свою сумку всё, что попадалось под руку, — и пила чай. Пятый за ночь. Тинки давно перестала приносить новые чашки, просто оставляла заварник на столе, и Гермиона наливала сама, механически, не чувствуя вкуса. Услышала шаги в коридоре за минуту до того, как открылась дверь. Узнала по походке — усталой, тяжёлой, но всё ещё твёрдой. По тому, как он всегда задерживался на секунду перед дверью, словно собирался с силами, чтобы войти в этот дом, в эту жизнь, в этот чёртов ад, который они все вместе называли «спасением». Дверь открылась. Драко вошёл и замер на пороге кухни, увидев её. Он был в форме. В той самой, чёрной, с серебряными пуговицами, с генеральскими звездами на плечах, на которых она цеплялась взглядом каждый раз, когда он уходил, когда возвращался, когда случайно оставлял мантию на спинке стула. Форма сидела на нём идеально — сшитая на заказ, дорогая, подчёркивающая широкие плечи и узкую талию. Она делала его чужим. Пугающим. Тем самым Драко Малфоем, которого боялись, которому подчинялись, которого ненавидели. Но глаза были его. Серые, усталые, с красными прожилками на белках, с тёмными кругами, которые за месяц стали только глубже. Глаза смотрели на неё — и в них не было ничего от генерала, ничего от пожирателя, ничего от той маски, которую он носил днём. — Не спишь, — сказал он. Не вопрос — констатация. Голос у него сел — то ли от холода, то ли от того, что он вообще не разговаривал последние несколько часов. — Чай будешь? — спросила Гермиона вместо ответа. Он кивнул. Она налила ему чашку — из того же заварника, тёмную, крепкую, без сахара, как он любил. Пододвинула через стол. Драко сел напротив. Стянул перчатки — медленно, палец за пальцем, — бросил их на свободный стул. Взял чашку, обхватил ладонями, словно грелся. Пальцы у него были холодные — она видела по тому, как побелели костяшки. Минут пять они сидели молча. За окном начинало светать — серый, декабрьский рассвет, который не приносил ни тепла, ни радости, только тусклый свет, от которого всё вокруг казалось ещё более унылым. Потом Драко заговорил. Не громко. Не специально. Просто — словно думал вслух, словно забыл, что она здесь, словно рассказывал самому себе. — Сегодня была зачистка. В районе Дербишира. Там пряталась семья магглорождённых — отец, мать, двое детей. Кто-то донёс. Гермиона замерла. Чашка в её руках застыла на полпути ко рту. — Я тянул время. Сколько мог. Говорил, что нужно проверить информацию, что возможно, это ложный след, что Лорд не простит ошибки. — Он говорил ровно, без эмоций, словно читал вслух отчёт. — Дал им полчаса. Они успели. Ушли через заднюю дверь за пять минут до того, как мы ворвались в дом. Пауза. — В доме никого не было. Яксли бесился. Орал, что я специально тянул время. Пришлось наложить на него «Империус» — легко, чтобы не заметил, — и заставить его самого проверить все комнаты. Он нашёл только старые фотографии. Драко отхлебнул чай. Поставил чашку. — Потом мы сожгли дом. По инструкции. Гермиона смотрела на него. На его руки, сжимающие чашку. На шрамы на костяшках — старые и новые. На то, как напряжены плечи под тканью мундира. На то, как он смотрит в одну точку перед собой — не на неё, не на стол, а в пустоту. — Ты их спас, — сказала она тихо, неверяще. Он поднял глаза. Посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Я их спас, — повторил он. — Сегодня. А завтра? Послезавтра? Через неделю? Я не могу спасти всех, Грейнджер. Я даже не могу спастись сам. Она хотела что-то сказать. Нашла бы слова — всегда находила, всегда знала, что ответить, всегда могла объяснить, разложить по полочкам, доказать. Но сейчас слова застряли где-то в горле, не желая выходить. Вместо этого она протянула руку через стол и коснулась его пальцев. Просто коснулась. Кончиками своих — холодных, как и его. Он замер. Посмотрел на их руки — её поверх его, — и на секунду маска слетела совсем. На секунду она увидела то, что он прятал ото всех — усталость, боль, отчаяние, надежду, всё вместе, спрессованное в один тяжёлый, невыносимый ком. А потом он отдёрнул руку. Встал. — Мне нужно в душ, — сказал он, не глядя на неё. — Завтра рано вставать. И ушёл. Гермиона осталась сидеть на кухне, глядя на чашку, к которой он прикасался, на пустой стул напротив, на серый рассвет за окном. Тинки материализовалась бесшумно, убрала чашки, протёрла стол. Гермиона даже не заметила. Она смотрела на свои руки. На кольцо Блэков, которое чуть заметно нагрелось — он волновался, он всегда волновался, даже когда уходил, даже когда не смотрел, даже когда делал вид, что всё нормально. Он сказал, что не сможет спасти всех, но она знала: он будет пытаться. Каждый день. Каждую ночь. Пока не сломается. Или пока не закончится война. Его ноша была слишком тяжела для его лет. *** Газеты за этот месяц были отдельной пыткой. «Ежедневный пророк» приходил каждое утро — Тинки приносила его вместе с завтраком, и Гермиона уже знала, что первые пять минут после пробуждения будут испорчены. Заголовки кричали, визжали, лезли в глаза, не давали спрятаться, не давали забыть. «Орден Феникса наносит удар по патрулю в Хогсмиде — пятеро пожирателей смерти уничтожено» — это было в первую неделю декабря. Гермиона читала статью и пыталась понять, кто из своих погиб, кто выжил, кто теперь будет зализывать раны в подпольных лазаретах. Имён не называли — только цифры, только статистика, только пропаганда. «Пожиратели смерти отразили атаку на министерство — двенадцать террористов ликвидировано» — через три дня. Двенадцать. Гермиона знала, что в Ордене двенадцать бойцов — слишком много для такой операции. Значит, либо враньё, либо… либо потери действительно были такими большими. «Население призывают к бдительности: Сопротивление активизировалось» — это уже ближе к середине месяца. Статья пестрела страшилками про тёмных магов, которые маскируются под обычных волшебников, про то, что нужно доносить на соседей, если те ведут себя подозрительно, про то, что каждый может стать героем, если сообщит в министерство о подозрительных личностях. Гермиона читала всё. Каждое слово, каждую строчку, каждую колонку. Пыталась угадать между строк — где правда, где ложь, где преувеличение, где недоговорённость. Выписывала в блокнот даты, имена, названия. Пыталась сопоставить с тем, что рассказывал Драко по вечерам — когда рассказывал вообще. Пэнси читала газеты по-другому. Она сидела в кресле с ногами, закинув одну на другую, и комментировала каждую статью с таким ядовитым сарказмом, что даже Гарри иногда фыркал. — Слушайте это, — говорила она, шурша газетой. — «Неизвестные члены Сопротивления, предположительно возглавляемые Гарри Поттером, проникли в запретную зону и похитили важные артефакты». Поттер, ты в курсе, что ты где-то там артефакты похищаешь? — Я вообще-то здесь сижу, — отвечал Гарри из своего угла. — А газете плевать. Ты должен быть где-то там, совершать подвиги. Иди, совершай, не отвлекайся. — Пэнс, заткнись, — беззлобно бросал Драко из-за своей чашки. — А ты вообще молчи, генерал. Блистательный генерал армии! Падайте к его ногам, когда узнаете его — вы обязаны жизнью пред ним, он защищает ваши души от террористической организации! — Пэнси взлезла на стул во весь рост и, кривя лицом, противно кричала дотошным голоском, смахивающим на голос Риты Скиттер. — Меня на улице не узнают. Я слишком хорошо маскируюсь под приличного человека. Такими были их утра. Странными, почти мирными, если не считать темы разговоров. *** Раз в две недели Драко уходил на встречу с Ремусом. Нимфадора была уже глубоко беременной для встреч со шпионами. Она рвётся в бой, но Люпин не пускает. Пусть хоть на ком-то одном свет клином не сошёлся. Гермиона знала об этих встречах, но никогда не спрашивала деталей — не потому что не хотела, а потому что знала: если будет что-то важное, Драко скажет сам. Если не скажет — значит, нечего говорить. Место встречи менялось каждый раз. Старая пивная в маггловском Лондоне, заброшенный склад на окраине, круглосуточная закусочная, где пахло жареным луком и дешёвым кофе. Драко выбирал сам — он лучше знал, где безопасно, где можно говорить, где не следят. Драко возвращался с этих встреч молчаливым. Садился на кухню, пил чай, смотрел в одну точку. Гермиона не мешала — садилась рядом и ждала. Обычно он начинал говорить сам. — В Ордене потери. Трое погибли на прошлой неделе. Двое ранены. — Кто? — спрашивала она. — Люпин не называет имён. Говорит, чем меньше знаешь, тем лучше. — Это глупо. — Это безопасно. он оберегает тебя. Они спорили — тихо, без эмоций, просто обменивались мнениями. Потом замолкали. Потом Драко уходил в душ, а Гермиона оставалась сидеть, переваривая информацию. Одна из встреч — вторая по счёту, уже ближе к середине декабря — была особенной. Драко вернулся позже обычного. Гермиона уже начала волноваться — кольцо на пальце не нагревалось, значит, он был жив, но время шло, а его всё не было. Она сидела на подоконнике в гостиной, смотрела на снег, который всё падал и падал, и думала о том, что где-то там, в этом снегу, он может лежать с пробитой головой, а она даже не узнает. Тишина между ними ощущалась в повседневности острее ещё по причине того, что по немому договору они в одночасье перестали общаться через кольцо — последствия её осеннего молчания. Когда дверь открылась, она не обернулась. Только выдохнула — тихо, чтобы никто не слышал. Драко вошёл, стряхнул снег с плеч, бросил мантию на стул. Прошёл на кухню. Гермиона слышала, как он наливает чай, как садится за стол. Потом позвал: — Грейнджер. Она встала, прошла на кухню, села напротив. Он смотрел на неё долгим взглядом — тем самым, от которого у неё внутри всё сжималось. — Я спросил у Люпина, — сказал он. — Про Уизли. Гермиона замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось часто-часто, как у пойманной птицы. — Что? — Ещё в прошлую встречу я спросил, где он, что с ним, жив ли. Люпин проверил все штабы. Все явки. Всех, кто мог его видеть. — Драко говорил ровно, без эмоций, но Гермиона видела, как напряжены его плечи, как побелели костяшки на пальцах, сжимающих чашку. — Никто не знает. После той ночи он исчез. Пропал без вести. Тишина повисла в комнате — такая густая, что её можно было резать ножом. Гермиона смотрела на Драко, но не видела его. Перед глазами стояло другое лицо — рыжее, веснушчатое, с вечно кривой улыбкой и дурацкими шутками. Рон. Её друг. Её первый друг в этом мире. Пропал без вести. Это было хуже, чем смерть. Смерть можно оплакать. Смерть можно принять. Смерть — это конец, точка, финал. А пропажа — это вечная незакрытая рана, это надежда, которая будет грызть изнутри годами, это бесконечное «а вдруг», от которого сходят с ума. — Он… — начала Гермиона и замолчала. Голос сорвался. Драко молчал. Смотрел на неё. — Он мог… — снова попыталась она. — Мог всё что угодно, — перебил Драко. — Мог уйти в подполье. Мог попасть в плен. Мог погибнуть где-нибудь в канаве, и никто не нашёл тело. Мог просто спрятаться, потому что не хочет никого видеть. Люпин не знает. Никто не знает. — Гермиона опустила голову. Вцепилась пальцами в край стола так, что костяшки побелели. — Я должен был сказать тебе, — добавил Драко. — Ты просила узнать. — Да, — выдохнула она. — Спасибо. — Извини, что я не приношу хороших новостей. Они сидели молча. За окном падал снег. Где-то в комнате тикали часы. Пэнси, кажется, спала — из её комнаты не доносилось ни звука. Гарри тоже где-то затих. Потом Гермиона подняла голову. Посмотрела на Драко долгим, тяжёлым взглядом. — Ты не виноват, — сказала она. Он дёрнулся, словно её слова ударили его. — Я знаю. — Нет, не знаешь. Ты сидишь и думаешь, что если бы не та драка, если бы не ты, если бы не… — она запнулась, — не мы, он бы не ушёл. Но это не так. Он ушёл сам. Сделал выбор сам. И где он сейчас — тоже его выбор. Драко молчал долго. Потом кивнул — едва заметно. — Мне похуй на Уизли, ты знаешь. Иди спать, — сказал он. — Завтра тяжёлый день. Она не стала спорить. Встала, прошла мимо него, остановилась в дверях. — Драко. Он поднял голову. — Спасибо. Правда. Он ничего не ответил. Только сжал челюсть так, что желваки заходили. Гермиона ушла в спальню, легла на кровать, уставилась в потолок. Долго лежала, не в силах уснуть. Слушала, как за стеной Драко ещё долго сидит на кухне, как скрипит стул, когда он наконец встаёт, как шуршит одежда, когда он ложится на свою половину кровати. Он не коснулся её. Не заговорил. Просто лёг и замер. И это было лучше, чем любые слова. *** Кухня превратилась в лабораторию в первый же день, когда Гермиона достала котёл. Это был не тот маленький котёл, с которым она варила зелья в Хогвартсе. Этот был большим, тяжёлым, чугунным, с толстыми стенками и плотно прилегающей крышкой — такой используют для сложных, многоступенчатых процессов, которые требуют постоянного контроля и абсолютной точности. Драко притащил его откуда-то из недр квартиры — оказалось, у Малфоев был запас на любой случай, даже на варку оборотного зелья в домашних условиях. Процесс занял месяц. Гермиона знала это с самого начала. Знала, когда доставала ингредиенты из расшитой сумки — волосы Беллатрисы, что достал Драко, в отдельном флаконе, пыльцу мандрагоры, корень аконита, ещё десяток компонентов, названия которых она выучила наизусть ещё на втором курсе. Знала, когда разводила огонь под котлом — ровный, не слишком сильный, не слишком слабый, чтобы зелье томилось, а не кипело. Знала, когда в первый раз помешала по часовой стрелке ровно семь раз, считая про себя, чтобы не сбиться. Месяц. Тридцать дней и ночей, когда зелье требовало внимания каждую минуту. Гермиона установила график. Днём она спала урывками — по два-три часа, просыпаясь от будильника, чтобы проверить огонь, помешать, добавить очередную каплю. Ночами сидела у котла — читала при свете магического фонаря, пила бесконечный чай, смотрела, как пузырьки поднимаются со дна и лопаются на поверхности, оставляя после себя мутные разводы. Драко, возвращаясь под утро, часто заставал её за этим занятием. Он никогда не мешал. Просто заходил на кухню, наливал себе чай, садился за стол напротив неё. Мог сидеть так час, мог два — молча, глядя на огонь, на зелье, на неё. Иногда засыпал прямо за столом, уронив голову на руки. Тогда Гермиона укрывала его пледом — бесшумно, стараясь не разбудить, — и возвращалась к котлу. В одну из таких ночей — уже ближе к концу месяца, когда зелье начало приобретать нужный оттенок мутно-коричневого, — Драко заговорил. — Люпин сказал, что Нимфадора уже на седьмом месяце. Гермиона подняла голову от книги. Посмотрела на него. — И? — И она рвётся в бой. Несмотря на пузо. Люпин её еле удерживает. — Она всегда была такой, — тихо сказала Гермиона. — Неугомонной. — Да. — Драко отхлебнул чай. — Люпин боится за неё. За ребёнка. За всё сразу. — А ты? Он посмотрел на неё долгим взглядом. — Я тоже боюсь. Гермиона молчала. Ждала. — Боюсь, что однажды не успею. Что приду — а здесь уже никого. Что ты… — он запнулся, сжал челюсть. — В общем, не важно. Она протянула руку через стол, коснулась его пальцев. Как тогда, в прошлый раз. Легко, почти невесомо. — Я здесь, — сказала она. — Я никуда не денусь. Он посмотрел на их руки. На её пальцы поверх его. — Знаю, — ответил он. — Это и бесит. Она не поняла. Или поняла, но не подала виду. — Почему? — Потому что если ты здесь, значит, я могу тебя потерять. А если бы тебя не было… было бы легче. — Было бы легче? — переспросила она. — Нет. — Он покачал головой. — Не было бы. Но я хотя бы не знал бы, что теряю. — Гермиона молчала долго. Потом убрала руку, вернулась к книге. — Ты ничего не теряешь, — сказала она, не глядя на него. — Потому что мне некуда идти. — Это не ты уходишь. Это жизнь уходит. Каждый день. По капле. — Он встал, подошёл к окну. За стеклом кружился снег — крупными, пушистыми хлопьями, которые таяли, едва коснувшись земли. — Зелье скоро будет готово, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты знаешь. — Знаю. — Через три дня. Если Пэнси права про смену караула. — Она никогда не ошибается в таких вещах. — Знаю. — Он помолчал. — Ты готова? Гермиона посмотрела на зелье. Оно пульсировало ровным светом — признак того, что процесс идёт правильно. — Готова, — сказала она. Он обернулся. Посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Я готов умереть, если понадобится, — сказал он просто. — Но я не готов, чтобы умерла ты. — Не умру. — Откуда ты знаешь? — Знаю. Он усмехнулся — криво, зло, но с той самой искрой, от которой у неё всегда замирало сердце. — Ты невыносима, Грейнджер. — Знаю. Он вернулся за стол, сел напротив. Взял её руку — ту, что лежала на книге, — и просто держал. Не гладил, не сжимал. Просто держал. Они сидели так до утра. Молча. Глядя на зелье, на огонь, друг на друга. Тинки принесла завтрак, увидела их, замерла на пороге, беззвучно исчезла. А они всё сидели. *** За два дня до вылазки Пэнси принесла последние новости. Она ворвалась в квартиру под вечер, когда Гермиона как раз заканчивала очередное помешивание зелья. Снег на её волосах таял, стекал по лицу, но она не обращала внимания — только швырнула сумку на пол и плюхнулась на стул. — Сейф Лестрейджей открывали семь раз за последний месяц, — выпалила она без предисловий. — Беллатриса таскает туда что-то после каждой встречи с Лордом. Моя информация подтвердилась. Гермиона замерла с ложкой в руках. — Чаша там? — Скорее всего. Она проверяет, на месте ли. Нервничает, дура. Драко вышел из спальни, услышав голоса. Остановился в дверях, скрестил руки на груди. — Когда? — спросил он коротко. — Послезавтра, в полночь. Смена караула. У гоблинов будет полчаса, пока они пересчитывают выручку. — Пэнси перевела дыхание. — Но на Косой — патруль. Десять человек. Пожиратели, все при делах. Если что-то пойдёт не так, они будут там через пять минут. — Десять человек, — повторил Гарри, выходя из своей комнаты. — Это много. — Это дохуя, Поттер, — поправила Пэнси. — Если встрянете — не выберетесь. — Выберемся, — сказал Драко. В голосе его не было сомнения. — Откуда такая уверенность? — Пэнси прищурилась. — Потому что другого выхода нет, Пэнс. Она хмыкнула, но спорить не стала. Вечером перед вылазкой Драко вернулся раньше обычного. Гермиона услышала шаги в коридоре, когда солнце ещё не село — впервые за месяц. Подняла голову от зелья, которое уже почти дошло до нужной кондиции, и замерла. Он вошёл на кухню, остановился в дверях. Без формы — в обычной одежде, в чёрном свитере, в джинсах, в которых она видела его только дома. Волосы ещё влажные после душа — видимо, успел помыться где-то по дороге. — Ты рано, — сказала Гермиона. Он кивнул. Прошёл к столу, сел. Посмотрел на котёл. — Готово? — Почти. Остывает. — На столе стояли три флакона — пустые, чистые, готовые принять зелье. Рядом — волосы Беллатрисы в прозрачном флаконе, похожие на кусочек смерти. Драко смотрел на них долго. Потом перевёл взгляд на Гермиону. — Ты уверена, что хочешь быть Беллатрисой? — Нет, — честно ответила она. — Но выбора нет. — Выбор есть всегда. — Какой? Не идти? Оставить чашу там? Пусть Лорд остаётся бессмертным? Он молчал. — Я пойду, — сказала она твёрдо. — И ты пойдёшь. И Гарри пойдёт. И мы достанем эту чёртову чашу. — А если не достанем? — Достанем. Он усмехнулся. Устало, безрадостно. — Ты всегда такая уверенная? — Нет. Но сейчас — да. Он кивнул. Потом протянул руку и коснулся её пальцев — тех, что лежали на столе. — Если что-то пойдёт не так, — сказал он тихо, — ты сразу уходишь. Слышишь? Без меня. Без Поттера. Просто касаешься серёжек и уходишь. — Драко… — Я серьёзно, Грейнджер. Клятву с меня не получишь, но обещай. Хотя бы мысленно. Она смотрела на него долго. На его серые глаза, в которых сейчас не было ни маски, ни защиты — только усталость и что-то ещё, чему она не могла подобрать названия. — Я обещаю, — сказала она. — Но только если ты тоже пообещаешь, что не сделаешь глупостей. — Я всегда делаю глупости. — Тогда мы квиты. Он усмехнулся. Убрал руку. Гарри вышел из своей комнаты, увидел их, молча сел за стол. За ним — Пэнси, с растрёпанными волосами и чашкой кофе в руках. — Обсуждаете план? — спросила она. — Обсуждаем, как не сдохнуть, — ответил Драко. — Ну, это одно и то же. Они сидели вчетвером за кухонным столом, глядя на три пустых флакона, на котёл с остывающим зельем, на волосы Беллатрисы, которые тускло поблёскивали в свете магического фонаря. За окном падал снег. Тихо, спокойно, как будто за этим стеклом не было войны, не было смерти, не было завтрашнего дня, который мог стать последним. Гермиона смотрела на Драко. Он смотрел в окно. Между ними было полметра пустоты — и всё, что они не могли сказать друг другу. Но это было неважно. Важно было то, что завтра они пойдут в Гринготтс. И выживут. Или нет. Гермиона вдруг поймала себя на мысли, что ей всё равно. Что если суждено умереть завтра, то сегодня она хотя бы видит его. Сидит рядом. Чувствует тепло его тела на расстоянии полуметра. И этого достаточно. Больше ничего не нужно. *** Ночь перед вылазкой была самой длинной в её жизни. Гермиона лежала на кровати, глядя в потолок, и слушала, как за стеной тикают часы. Рядом, на другом краю, замер Драко. Она слышала его дыхание — ровное, но не сонное. Он тоже не спал. Минуты тянулись бесконечно. Час. Два. Три. В какой-то момент она услышала шорох — он повернулся на бок, лицом к ней. Она не повернулась. Продолжала смотреть в потолок. — Грейнджер, — позвал он тихо. — М-м? — Ты помнишь код? — Двенадцать-семь-три. Дальше стена уходит влево. — Хорошо. Пауза. — Если что-то пойдёт не так… — Я знаю, — перебила она. — Ты уже говорил. — Я повторю. На всякий случай. Она повернула голову. В темноте его лица было не видно — только очертания, тень, блеск глаз. — Я не брошу тебя, — сказала она. — Я знаю. Поэтому и прошу. Она не ответила. Тогда он протянул руку через разделявшее их пространство и положил ладонь на простыню между ними. Не касаясь её. Просто — рядом. Гермиона смотрела на эту руку. На длинные пальцы. На шрамы на костяшках. На кольцо Блэков, которое чуть заметно светилось в темноте. Она протянула свою и положила сверху. Просто — рука на руку. Тепло. Без слов. Так они и лежали до самого утра. *** Ночь накрыла Косую Аллею плотным, липким одеялом тьмы, которую не могли разогнать редкие магические фонари, горевшие тусклым, болезненным светом — словно сам воздух здесь пропитался чем-то гнилым, чем-то, отчего хотелось закутаться в мантию плотнее и бежать без оглядки. Снег падал крупными, ленивыми хлопьями, ложился на мостовую тонким слоем, который тут же превращался в грязное месиво под ногами редких прохожих — тех, кому война не давала права сидеть дома, тех, кто вынужден был тащиться по своим делам, несмотря на комендантский час, несмотря на патрули, несмотря на смерть, которая могла поджидать за каждым углом. Гермиона стояла в тени подворотни напротив входа в Гринготтс и чувствовала, как оборотное зелье зудит под кожей — неприятно, чужеродно, навязчиво. Лицо Беллатрисы Лестрейндж казалось ей резиновой маской, которую хотелось содрать, отбросить, забыть — но нельзя. Ещё нельзя. Ещё рано. Рядом, привалившись плечом к стене, замер Драко — в облике Люциуса Малфоя, с тем же холодным, надменным выражением лица, которое она столько лет ненавидела. Он стоял неподвижно, только глаза его — серые, живые, единственное, что осталось от него настоящего — скользили по улице, цепляясь за каждую тень, за каждое движение, за каждый звук. — Патруль ушёл пять минут назад, — сказал он тихо, почти не размыкая губ. — Следующий обход через полчаса. У нас есть время. Голос его звучал глухо, сдавленно — оборотное зелье меняло тембр, делало его чужим, и Гермиона ловила себя на том, что ей это неприятно. Что она хочет услышать его настоящий голос — хриплый, с вечной усталой ноткой, от которого у неё всегда что-то сжималось внутри. — Я в порядке, — ответила она, хотя он не спрашивал. Он скосил на неё глаза. Взгляд его задержался на её лице — чужом, белом, с тонкими чертами Беллатрисы, — и она увидела, как дрогнули его зрачки. Всего на секунду. Потом он отвернулся. — Ты не в порядке, — сказал он ровно. — Но это нормально. Гарри — в облике какого-то мелкого клерка, которого они оглушили часом раньше в тёмном переулке, — переминался с ноги на ногу, сжимая в руках палочку. Лицо у него было чужим, незнакомым, с редкими усиками и мелкими, бегающими глазками, и Гермиона поймала себя на мысли, что даже сквозь эту маску она видит его — видит Гарри, его напряжение, его готовность ринуться в бой, его страх, который он тщательно прятал за напускным спокойствием. — Гоблины у входа, — сказал он, кивнув в сторону банка. — Двое. Вооружены. — Вижу, — отозвался Драко. Он отлепился от стены, одёрнул мантию — жест, который Гермиона видела у настоящего Люциуса сотни раз, и который сейчас, в исполнении Драко, казался почти издевательским. — Держитесь за мной. Не отсвечивайте. Если спросят — я говорю, вы молчите. Всё поняли? — Да, — ответили они почти синхронно. Драко шагнул вперёд, и они двинулись к входу в банк. Недавно выпавший снег хрустел под ногами — противно, громко, на всю улицу. Гермиона чувствовала, как каждый шаг отдаётся эхом в пустоте, как каждый звук привлекает внимание — её внимание, внимание Драко, внимание тех, кто мог прятаться в тенях. Она заставила себя идти ровно, не сутулиться, не оглядываться. Беллатриса не сутулилась. Беллатриса никогда не оглядывалась. Гоблины у входа заметили их издалека. Один из них — старый, с седой бородой и глубокими морщинами на лице — шагнул вперёд, преграждая путь. — Гринготтс закрыт, — сказал он резко, без тени подобострастия, с которой обычно обращались к чистокровным клиентам. — Приходите утром. Драко остановился. Поднял бровь — точь-в-точь как Люциус, с той же ледяной надменностью, от которой у Гермионы в детстве сводило скулы. — Ты знаешь, кто я? — спросил он. Голос его сочился ядом, и Гермиона вдруг поняла, что Драко слишком хорошо играет эту роль — потому что видел её сотни раз. Потому что вырос на ней. Гоблин не дрогнул. — Знаю. И что с того? — А то, — Драко шагнул ближе, нависая над гоблином, — что у меня срочное дело. По личному приказу Лорда. Если ты мне помешаешь, я прослежу, чтобы твоя голова украшала ворота банка к утру. Гоблин помолчал. Потом перевёл взгляд на Гермиону — на Беллатрису, — и в глазах его мелькнуло что-то, похожее на страх. Беллатрису боялись все. Даже гоблины. — Проходите, — процедил он сквозь зубы, отступая в сторону. Драко прошёл мимо него, даже не взглянув. Гермиона последовала за ним, стараясь не дышать — запах гоблина, старый, затхлый, смешанный с металлом, бил в ноздри. Гарри замыкал шествие, и она слышала, как часто он дышит — пытается успокоиться, пытается не сорваться. Внутри банка было тихо. Мёртво тихо. Холл встретил их мраморным холодом и золотым блеском, который не мог разогнать сумрак. Факелы горели тускло, и тени плясали на стенах, создавая причудливые узоры. Где-то в глубине капала вода — монотонно, усыпляюще. За стойкой никого не было. Обычно клиентов ещё в холле встречает клерк, в чьи обязанности входит опознание личности визитера, он удостоверятся, что клиент хочет посетить именно свой сейф. Было непривычно не видеть знакомого клерка. Также, как непривычно быть Беллатрисой Лестрейндж. — Сюда, — шепнул Драко, сворачивая в служебный коридор, о существовании которого Гермиона даже не подозревала. Они шли молча. Шаги тонули в толстых ковровых дорожках, которыми были устланы полы здесь, в коридорах для избранных клиентов. Гермиона считала про себя — раз, два, три, четыре, — чтобы не думать о том, что будет, если их заметят. — Стойте, — вдруг сказал Драко, останавливаясь перед неприметной дверью. Он приложил ладонь к дереву, что-то прошептал — и дверь открылась, явив взгляду тёмный провал лестницы, уходящей вниз. — Вагонетки, — пояснил он коротко. — Отсюда ближе. Они спустились. Вагонетка ждала их — старая, дребезжащая, с облупившейся краской и ржавыми бортами. Драко запрыгнул первым, протянул руку Гермионе. Она взялась за неё — и на секунду, всего на секунду, их пальцы сжались чуть крепче, чем нужно. Потом он отпустил. Вагонетка рванула с места, едва они уселись. Ветер ворвался в лицо — ледяной, режущий, со свистом. Туннели мелькали перед глазами — бесконечные, петляющие, ныряющие вниз и вверх, с ответвлениями, которые уводили в темноту. Где-то в глубине ревел дракон — глухо, надсадно, и от этого рева у Гермионы мороз пробегал по коже. Драко сидел рядом — близко, почти вплотную. Она чувствовала тепло его тела даже сквозь мантию, даже сквозь ветер, даже сквозь этот чёртов полёт. Он не смотрел на неё — смотрел вперёд, в темноту, но его рука, лежащая на бортике, была так близко, что она могла коснуться, если бы захотела. Она не касалась. Но думала об этом каждую секунду. — Держитесь, — крикнул Драко, перекрывая шум ветра. — Сейчас будет крутой поворот. Вагонетка нырнула вниз — так резко, что Гермиона вцепилась в поручень побелевшими пальцами. Сердце ухнуло куда-то в пятки, желудок подкатил к горлу. Рядом Гарри выругался сквозь зубы. А потом они вылетели на прямую, и впереди показалась платформа. — Сейф Малфоев, — сказал Драко, спрыгивая на каменный пол ещё до того, как вагонетка полностью остановилась. Гермиона последовала за ним, стараясь не думать о том, как дрожат ноги. Дверь сейфа была огромной — чёрный металл, испещрённый рунами, с гербом Малфоев в центре. Драко подошёл к ней, провёл пальцем по символам в определённой последовательности — двенадцать, семь, три, как учили, как заставляли запоминать наизусть с двенадцати лет, как вбивали в голову, если ошибался. — Люциус заставлял тебя учить это? — спросила Гермиона тихо. Драко не обернулся. Только усмехнулся — криво, жёстко. — Люциус заставлял меня учить много чего. Это — самое безобидное. Дверь щёлкнула, открылась. Внутри сейфа было золото. Много золота. Столько, что у Гермионы перехватило дыхание. Оно лежало горами — монеты, слитки, кубки, статуэтки, — и всё это тускло мерцало в свете магических факелов. Страшно представить, сколько сотен тысяч галеонов хранилось тут. — Не смотри так, — сказал Драко, перехватив её взгляд. — Потом. Сначала дело. Гермиона кивнула, с усилием отводя глаза от богатств, которых хватило бы, чтобы накормить весь Орден, чтобы спасти сотни семей, чтобы… — Грейнджер, — голос Драко резанул по ушам. — Соберись. Она собралась. *** Драко подошёл к дальней стене, нажал на неприметный выступ — кусок золота, который ничем не отличался от остальных. Стена бесшумно ушла в сторону, открывая узкий проход. — Система Малфоев, — пояснил он, не оборачиваясь. — Люциус гордился тем, что может лазить по чужим сейфам как к себе домой. — И ты можешь? — спросил Гарри, заглядывая в темноту прохода. — Могу. — Драко шагнул вперёд. — Вопрос в том, работает ли это сейчас. Систему могли поменять после того, как Люциус… ну, ты понял. — После того как он сел в Азкабан, — закончила Гермиона. — Именно. Она посмотрела на него. Он стоял в полумраке, чужой в облике Люциуса, но с такими знакомыми глазами — серыми, усталыми, с вечной тенью боли, которую она научилась видеть даже сквозь любые маски. — Есть только один способ узнать, — сказала она. Драко кивнул. — За мной. Проход был узким, тёмным, пахло в нём древностью и смертью — тем особенным запахом, который бывает в местах, куда веками не ступала нога живого человека. Гермиона считала шаги, чтобы не думать о том, что будет, если стены решат сдвинуться. В конце прохода показалась дверь. Массивная, с гербом Лестрейнджей — ворон, терзающий змею, — и десятками рун, которые слабо светились в темноте. Драко остановился. Посмотрел на дверь, потом на Гермиону. — Дальше я не знаю, — сказал он. В голосе его впервые за весь вечер проскользнула неуверенность. — Вскрывать придётся тебе. Гермиона подошла к двери. Приложила ладонь к холодному металлу, прикрыла глаза. Руны пульсировали под пальцами — жили своей жизнью, дышали, предупреждали. Она чувствовала структуру защиты — сложную, многослойную, опасную. Одно неверное движение — и сработает сигнализация. Или проклятие. Или что-то похуже. — Дай мне минуту, — попросила она. Драко отошёл в сторону, встал у входа в проход, прикрывая спину. Гарри замер рядом с ним, сжимая палочку. Гермиона смотрела на руны. Вспоминала всё, что читала в книгах когда-то. Всё, чему училась у древних фолиантов. Всё, что знала о гоблинской магии — немного, почти ничего, но иногда этого достаточно. Изучала взглядом, палочкой проводила диагностику, которая ничего не давала. — Есть слабое место, — сказала она наконец. Голос её прозвучал хрипло, и она суетливо откашлялась. Глаза забегали по рунам, выискивая, цепляясь, проверяя. — Вот здесь. Старая руна. Она держится на честном слове. Если её аккуратно… Она не договорила. Подняла палочку, начала выводить сложное заклинание — то, что отрабатывала на пустых коробках в квартире, то, в чём не была уверена до конца, то, что могло сработать, а могло убить. Руны на двери вспыхнули — ярко, ослепительно. Гермиона зажмурилась, но не опустила палочку. Она сжала зубы и направила ещё силы. Дверь вздрогнула. Издала протяжный, жалобный скрип — и открылась. Внутри было темно. Но Гермиона сразу увидела её — чашу. Она стояла на отдельном постаменте в центре сейфа, подсвеченная тусклым светом, и от неё веяло тем же холодом, той же пустотой, той же смертью, что от кольца и медальона. было глупо просто взять и поставить её на самое видное место, хоть и в самом укромном тайнике-Гринготтсе. — Это она, — выдохнул Гарри. Гарри шагнул вперёд. Протянул руку. И в тот момент, когда его пальцы коснулись золота, завыла сирена. Звук был такой силы, что Гермиона на секунду оглохла. Он проникал в уши, в голову, в самую сердцевину мозга — резкий, пронзительный, нечеловеческий. Сирена выла на разные голоса, отражалась от каменных стен, множилась, усиливалась, становилась невыносимой. — Блядь! — выдохнул Драко. Лицо его — чужое, люциусовское — исказилось гримасой ярости. — Быстро! Хватай чашу и уходим! Гермиона схватила чашу вместо отшатнувшегося Гарри — та обожгла пальцы холодом, от которого свело суставы, — и рванула назад, к выходу. Гарри вытянул из кармана, растянутого заклинанием незримого расширения меч, готовый рубить всё, что появится из темноты. Но появилось не из темноты. Из прохода, ведущего к сейфу, донёсся топот — много ног, тяжёлых, быстрых, злых. И крики — на языке гоблинов, которого Гермиона не понимала, но смысл которого был ясен и без перевода. — Гоблины! — крикнул Гарри. — Много! — Назад! — рявкнул Драко, оттесняя их вглубь сейфа. — Держитесь за мной! Первые гоблины ворвались в проход — их было пятеро, с копьями и короткими мечами, с глазами, горящими яростью. Они не стали спрашивать, не стали предупреждать — бросились в атаку сразу. Драко встретил их заклинанием — «Конъюнктивитус» ударил в глаза первому, тот взвыл, схватился за лицо, упал. Второго Гарри встретил мечом — не убил, только оглушил плашмя, но гоблин отлетел к стене и затих. — Не убивать! — крикнула Гермиона, перекрывая шум. — Они просто охраняют банк! — Я знаю! — рявкнул Драко, уворачиваясь от копья, просвистевшего в сантиметре от его головы. — Но они нас сейчас просто затопчут! Третий гоблин прорвался к Гермионе. Она встретила его щитом — протего вспыхнуло перед ней, принимая удар копья на себя, — и ударила экспеллиармусом, выбивая оружие. Гоблин зарычал, бросился на неё с голыми руками, и ей пришлось отступить, прижимая чашу к груди. — Гер… Белла! — Гарри вовремя остановил себя, никаких настоящих имён, метнулся к ней, сбил гоблина с ног подсечкой. Драко тем временем сдерживал остальных — заклинания сыпались с его палочки одно за другим, не смертельные, но точные, выверенные, заставляющие гоблинов отступать, падать, терять ориентацию. Но их было слишком много. Из прохода лезли всё новые и новые — казалось, весь банк сбежался на звук сирены. Гермиона видела, как Драко тяжело дышит, как пот течёт по его лицу, смешиваясь с чужой, не его кровью — откуда-то взялась царапина на скуле, и кровь капала на мантию. — Люциус! — крикнула она. Он обернулся на секунду — и в этот момент из прохода вылетело заклинание, совсем не гоблинское, человеческое. Драко едва успел увернуться от луча в сторону — зелёная вспышка прошла в сантиметре от его плеча, врезалась в стену сейфа, выбив фонтан каменной крошки. — Пожиратели, — выдохнул Гарри. — Патруль. Они здесь. В проходе показались чёрные мантии — трое, четверо, пятеро. И впереди — Яксли, с перекошенным от ярости лицом. — Малфой? — заорал он, увидев Драко. — Какого хера ты тут делаешь? Драко выпрямился. На его лице — люциусовском, чужом — появилась та самая ледяная усмешка, которую Гермиона видела в школе тысячи раз. — А ты как думаешь, Яксли? — спросил он. Голос его сочился презрением. — Проверяю сохранность артефактов Лорда. А ты что здесь забыл? Яксли прищурился. Перевёл взгляд на Гермиону — на Беллатрису, — и в глазах его мелькнуло сомнение. — Лестрейндж? — спросил он неуверенно. — Вы… вы вместе? Гермиона молчала. Смотрела на него глазами Беллатрисы — безумными, пустыми, страшными. Пальцы её сжимали чашу так, что костяшки побелели. — А ты что, сомневаешься? — процедила она голосом, который никогда не был её — чужим, каркающим, безумным. Яксли отступил на шаг. — Нет, но… сигнализация… что вы украли? — Ничего мы не украли, — рявкнул Драко. — Мы проверяли сохранность. Сигнализация сработала случайно. А теперь убирайся и дай нам закончить. Яксли не убирался. Он смотрел на них — на Драко, на Гермиону, на Гарри, который стоял чуть поодаль, и в глазах его зажигалось понимание. — Погодите, — сказал он медленно. — А это кто? Он ткнул пальцем в Гарри. — Мой помощник, — отрезал Драко. — Не похож он на помощника. — Яксли шагнул ближе. — И вообще… что-то вы мне не нравитесь, Мистер Малфой. Что-то тут не так. Он поднял палочку. Драко не дал ему выстрелить. «Империус» слетел с его палочки раньше, чем Яксли успел произнести заклинание. Красный луч ударил пожирателя в грудь, и тот замер, глаза его остекленели. — Убей их, — приказал Драко, указывая на остальных пожирателей. Яксли развернулся и зелёный луч слетел с его палочки — прямо в грудь ближайшего пожирателя. Тот упал замертво, даже не вскрикнув. — Драко! — закричала Гермиона. Но он уже не слушал. Он бил вместе с Яксли снова и снова — зелёным, смертельным, не оставляющим шансов. Пожиратели падали один за другим, не понимая, что происходит, не успевая защититься. Гермиона смотрела на это и чувствовала, как внутри всё сжимается. Она знала, что они враги. Знала, что эти люди убили бы её не задумываясь. Но видеть смерть вот так — массовую, быструю, безжалостную, — было выше её сил. — Хватит! — крикнула она. — Слышишь, хватит! Он обернулся. В глазах его — серых, настоящих — плескалась тьма. — Их слишком много, больше десяти, кто-то призвал метку, сюда стягиваются все незанятые пожиратели, — сказал он жёстко. — Если мы не убьём их, они убьют нас. Выбирай. Гермиона молчала. Потому что он был прав. Последний пожиратель упал, сражённый заклинанием Яксли. Драко перевёл дыхание, стёр пот со лба. Посмотрел на Гермиону. — Нам нужно уходить. Быстро. Сейчас здесь будет вся Косая Аллея. Она кивнула. Слова застряли в горле. Гарри схватил её за руку, потянул к выходу. Драко — последним, прикрывая спину, с палочкой наготове. Они побежали. *** Туннели мелькали перед глазами — бесконечные, одинаковые, петляющие. Гермиона бежала, прижимая чашу к груди, чувствуя, как холод от неё проникает сквозь мантию, сквозь кожу, в самую кровь. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие горели, ноги подкашивались. Сзади гремела погоня — гоблины, пожиратели, кто-то ещё, кого она не видела, но слышала по топоту, по крикам, по свисту заклинаний, пролетавших над головой. — Сюда! — крикнул Драко, сворачивая в какой-то боковой проход. Они влетели в него, пробежали несколько метров — и оказались в тупике. — Что? — выдохнул Гарри. — Это тупик! — Знаю, — отозвался Драко. Он подбежал к стене, начал шарить по ней руками, что-то бормоча. — Должен быть выход… Люциус говорил… аварийный… — Драко! — закричала Гермиона. Погоня была уже совсем близко. — Нашёл! Стена ушла в сторону. За ней был провал — огромный, тёмный, с рёвом, доносившимся из глубины. — Блядь, не то, там дракон, — сказал Драко. — Цепной. Охраняет нижние уровни. — И что мы будем делать? — спросил Гарри. — Проситься на прокат? Гермиона смотрела в темноту. Слушала рёв. И вдруг её осенило. — Дракон, — повторила она, и голос её прозвучал так хрипло, так надтреснуто, словно сипела последние несколько часов — она суетливо откашлялась, прижав кулак к губам, пытаясь прочистить горло, пытаясь вернуть себе способность говорить нормально, пытаясь заткнуть тот внутренний голос, который кричал, что это безумие, что это самоубийство, что так не делают. Глаза её забегали по стенам пещеры, по теням, пляшущим в свете факелов, по оскаленным мордам гоблинов и страшных пожирателей, которые уже врывались в проход, — она пыталась зацепиться за мысль, которая только что родилась в её голове, пыталась ухватить её за хвост, пока та не ускользнула, пыталась поверить в неё сама, потому что если она не поверит — кто поверит? — Мы можем улететь на нём. Драко замер. Весь его корпус, только что напряжённый до предела, готовый к новой схватке, вдруг обмяк — но только на секунду, на одно неуловимое мгновение, которое Гермиона заметила лишь потому, что смотрела на него, потому что всегда смотрела на него в такие моменты, потому что не могла не смотреть. Он повернул голову — медленно, очень медленно, словно давал себе время осознать услышанное, словно надеялся, что ослышался, что ветер и гул погони исказили её слова, превратив их в нечто другое, более разумное, более реальное. Но ветер не искажал, и слова были теми самыми, и он понял это по её лицу — по тому, как горели её глаза, как дрожали губы, как пальцы судорожно сжимали чашу, прижатую к груди. Он смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом — тем самым, от которого у неё всегда что-то обрывалось внутри, которым он умел говорить больше, чем любыми словами, в котором читалось всё: и усталость, и отчаяние, и надежда, и неверие, и странное, почти болезненное восхищение тем, что она вообще способна думать о таком в ситуации, когда нормальные люди думают только о том, как бы не обоссаться от страха. — Ты совсем ебанутая, Грейнджер? — спросил он, и голос его прозвучал не зло — скорее с каким-то странным, почти благоговейным изумлением, словно он только сейчас, в этот самый момент, понял, что за человек стоит перед ним, и это понимание одновременно пугало его и заставляло чувствовать что-то такое, чему он не мог подобрать названия. — Ты вообще понимаешь, что говоришь? Это дракон. Не пони. Не маггловский самолёт. Дракон. Который сожрёт нас, даже не жуя, если ему не понравится наше настроение. — А у тебя есть план лучше? — выпалила она в ответ, и голос её звенел, срывался, но в нём не было сомнения — только отчаянная, бешеная решимость, которая делала её сейчас почти безумной, почти прекрасной, почти невыносимой для восприятия. Он открыл рот, чтобы ответить, — и закрыл. Открыл снова — и снова закрыл. Язык не слушался, слова не шли, потому что плана лучше не было. Не было вообще никакого плана, кроме как умереть здесь, в этой проклятой пещере, под ударами гоблинских копий и пожирательских заклинаний, и оставить чашу Пуффендуй валяться где-то в темноте, чтобы её подобрал кто-то другой, чтобы Волдеморт оставался бессмертным, чтобы всё, ради чего они столько лет сражались, пошло прахом. Он оглянулся — резко, рвано, всем корпусом. Погоня была уже совсем близко — он видел мелькающие в свете факелов чёрные мантии, видел оскаленные лица гоблинов, видел Яксли, который, судя по всему, уже пришёл в себя после «Империуса» и теперь рвал и метал, подгоняя остальных. Метров двадцать. Может, двадцать пять. У них было полминуты, если повезёт. Он снова посмотрел на неё. В серых глазах его плескалось что-то такое, чему она не могла подобрать названия — смесь безумия, восхищения, страха и той самой, давно знакомой ей решимости, которая делала Драко Малфоя тем, кем он был. Тем, кто выживал там, где другие ломались. Тем, кто рвал тьму голыми руками. Тем, кто смотрел в глаза смерти и плевал на неё. — Ладно, — сказал он, и голос его прозвучал хрипло, сдавленно, но в нём не было сомнения. — Попробуем. Они побежали. Вниз, в темноту, по скользким камням, по лужам, по чему-то, что хлюпало под ногами и пахло так, что желудок подкатывал к горлу. Гермиона бежала, прижимая чашу к груди, чувствуя, как холод от неё проникает сквозь мантию, сквозь кожу, в самую кровь, и думала только о том, чтобы не упасть, чтобы не споткнуться, чтобы успеть. Дракон был огромен. Он лежал в центре пещеры — огромный, чёрный, с красным отливом чешуи, которая переливалась в свете факелов, создавая иллюзию движения там, где не было никакого движения. Жёлтые глаза с вертикальными зрачками смотрели на них с древней, нечеловеческой мудростью — так, наверное, смотрят боги на людей, которые осмелились потревожить их покой. Из ноздрей вырывались струйки дыма, смешанного с паром, и этот дым пах серой и чем-то ещё — жжёным мясом, старой кровью, смертью. Цепи, которыми дракон был прикован к скале, гремели при каждом его движении — тяжело, надсадно, с металлическим лязгом, от которого закладывало уши. Они были толстыми, в руку толщиной, покрытыми рунами, которые слабо светились в темноте, — магия, древняя, сильная, не поддающаяся простым заклинаниям. — Как мы его освободим? — прошептал Гарри, и голос его дрожал — то ли от страха, то ли от холода, то ли от всего сразу. — Оглушим? — предположил Драко, но в голосе его не было уверенности. Он смотрел на дракона, оценивал, прикидывал — и, судя по выражению лица, результаты прикидок его не радовали. — Он не человек, — отрезала Гермиона, и голос её прозвучал резче, чем она хотела. — Оглушающие на него не подействуют. Максимум — разозлят. — Тогда что? — Драко развёл руками, и в этом жесте было столько отчаяния, сколько она не видела в нём за всё время. — Что ты предлагаешь? Уговорить его? Сказать «пожалуйста»? — А почему бы и нет? Он замер. Посмотрел на неё так, словно она только что предложила станцевать ритуальный танец перед алтарём древних богов. — Ты серьёзно? — А что мы теряем? — Она шагнула вперёд, не дожидаясь ответа. — Если он нас сожрёт — мы хотя бы попытались. Если нет — у нас есть шанс. — Гермиона! — крикнул Гарри, но она уже не слушала. Она шла к дракону. Медленно, очень медленно, стараясь, чтобы каждое движение было плавным, не пугающим, не угрожающим. Чашу она держала перед собой, как щит, хотя понимала, что против дракона этот щит — всё равно что соломинка против урагана. Дракон повернул голову. Жёлтый глаз уставился на неё — огромный, с зрачком, который сузился, изучая, оценивая, решая. Гермиона чувствовала на себе этот взгляд физически — он давил, прижимал к земле, выбивал воздух из лёгких. Но она продолжала идти. — Мы не враги, — сказала она громко, чётко, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мы хотим тебя освободить. Дракон моргнул. Медленно, очень медленно — веко опустилось и поднялось, скрывая на секунду этот страшный жёлтый глаз. Гермиона не знала, понимает ли он её, — драконы не говорили на людском языке, но, по слухам, они были умнее, чем казались, и чувствовали больше, чем могли выразить. — Понимаешь? — спросила она, останавливаясь в паре метров от его морды. — Ты заперт здесь столько лет. Мы можем помочь тебе выбраться. Но нам нужна твоя помощь. Дракон не шевелился. Только смотрел — всё тем же тяжёлым, изучающим взглядом, от которого по коже бежали мурашки. — Гермиона, — позвал Драко тихо, и в голосе его звучало отчаяние. — Погоня. Не время болтать с тупым драконом. Она слышала топот. Очень близко. Совсем близко. Метров десять, не больше. — Решай, — сказала она дракону, и голос её прозвучал твёрдо, несмотря ни на что. — Свобода или смерть. Выбирай. На секунду ей показалось, что ничего не произойдёт. Что дракон просто сожрёт их всех — медленно, смакуя, как лакомство. Что эта безумная затея провалится, и они умрут здесь, в этой вонючей пещере, прикованные к скале вместе с этим древним чудовищем. Но потом дракон заревел. Звук был такой силы, что Гермиона на мгновение оглохла — полностью, абсолютно, до звона в ушах, до темноты перед глазами. Рёв проникал в каждую клетку, в каждый нерв, в самую сердцевину существа, заставляя забыть обо всём — о боли, о страхе, о погоне, о войне. В этом рёве была древняя ярость, была боль тысячелетий заточения, была надежда на свободу, которая вспыхнула в груди чудовища и требовала выхода. Дракон рванулся вперёд. Цепи натянулись — до скрипа, до визга, до предела, за которым должен был последовать обрыв. Но они выдержали. Металл застонал, но выдержал, впиваясь в чешую, раздирая её до крови, которая тут же зашипела, коснувшись воздуха. — Цепи! — закричал Гарри, и голос его потонул в новом рёве дракона. — Руби цепи! Драко бросился к скале. Он рубил заклинаниями — одно за другим, без остановки, без передышки, забыв о том, что магия может кончиться, что палочка может не выдержать, что он сам может не выдержать. Диффиндо, редукто, конфринго — всё, что приходило в голову, всё, что могло хоть как-то повредить этот проклятый металл. Искры летели во все стороны, освещая пещеру сотнями крошечных солнц. Металл звенел, визжал, плавился, но не поддавался. Гермиона прикрывала его. Гоблины уже ворвались в пещеру — их были десятки, с копьями, с мечами, с факелами, с глазами, горящими ненавистью. Они не стали церемониться — бросились в атаку сразу, со всех сторон, окружая, зажимая в кольцо. Гермиона отбивалась — щитами, оглушающими, простейшими заклинаниями, которые не убивали, только останавливали, заставляли падать, терять сознание. Но их было слишком много. Слишком. — Быстрее! — закричала она, чувствуя, как силы кончаются, как магия в палочке иссякает, как руки дрожат от напряжения. — Ну же, быстрее! Последняя цепь лопнула. Звук был такой, словно сам мир раскололся надвое. Металл разлетелся на куски, со звоном ударяясь о стены, о пол, о драконью чешую. Дракон взмыл в воздух — огромный, страшный, прекрасный, — и в этом полёте было столько мощи, столько силы, столько освобождённой ярости, что у Гермионы перехватило дыхание. Он ударил хвостом — один раз, второй, третий. Гоблины разлетались, как кегли, отбрасываемые этой чудовищной силой к стенам, в воду, в темноту. Крики, хруст костей, запах крови — всё смешалось в один сплошной кошмар, от которого хотелось зажмуриться, но нельзя. Дракон развернулся к ним. Огромная голова наклонилась, жёлтые глаза посмотрели прямо в душу. — Залезай! — крикнул Драко, подхватывая Гермиону за талию и забрасывая на драконью спину. Она вцепилась в чешую — руками, ногами, едва ли не зубами, всем телом, — прижимая чашу к груди так, словно от этого зависела её жизнь. Чешуя была холодной и горячей одновременно, гладкой и острой, живой и мёртвой. Под ней билось огромное сердце — глухо, мощно, невероятно. Рядом оказался Гарри — она не видела, как он забрался, просто почувствовала его присутствие за спиной. Драко запрыгнул последним — она не видела и этого, но ощутила, как его тело прижалось к её спине, как руки обхватили за талию, как он прильнул к ней, вжимаясь всем телом, чтобы не упасть. Дракон рванул вверх. Стены пещеры понеслись вниз с такой скоростью, что у Гермионы заложило уши. Ветер ударил в лицо — ледяной, оглушительный, вышибающий дыхание, заставляющий жмуриться и вцепляться в чешую до крови на пальцах. Она прижалась к драконьей шее, чувствуя, как под ней перекатываются могучие мышцы, как бьётся огромное сердце, как дракон дышит — глубоко, ровно, спокойно, словно этот полёт был для него естественным состоянием, словно он всю жизнь только и ждал момента, чтобы снова взлететь. Рука Драко на её талии сжималась всё крепче — он боялся, что она упадёт. Или сам боялся упасть. Или просто держался за неё, потому что больше не за что было держаться в этом мире, где остались только они и дракон, несущий их в ночь. Мгновение — и они проломили крышу. Камни, черепица, куски дерева — всё взлетело в воздух, разлетелось в стороны, осыпалось вниз, на Косую Аллею, на головы тех, кто ещё пытался их догнать. Холодный ночной воздух ударил в лицо, вымораживая слёзы на глазах, заставляя лёгкие гореть огнём. Они были на свободе. Внизу осталась Косая Аллея — маленькая, игрушечная, с бегающими фигурками людей, с вспышками заклинаний, с криками, которые заглушал ветер. Гермиона видела, как кто-то палит вверх, как лучи магии проносятся мимо, не долетая, как дракон набирает высоту, уходя от погони, от смерти, от всего, что они оставили внизу. — Получилось, — выдохнул Гарри. Голос его прозвучал глухо, сдавленно, но в нём было то, чего она не слышала в нём уже очень давно — надежда. — Получилось, Мерлин, получилось… Драко ничего не сказал. Только прижал её крепче — до хруста, до боли, до того предела, за которым уже невозможно дышать, — и уткнулся лицом в её волосы. Оборотное начинало спадать и первым видоизменились чёрные жесткие волосы Беллы. Она чувствовала его дыхание — горячее, сбивчивое, неровное, — чувствовала, как бьётся его сердце прямо у её спины, чувствовала, как дрожат его руки, сжимающие её талию. Так они и летели. Втроём на спине дракона. В ночь, в темноту, в неизвестность. С чашей Пуффендуй, прижатой к груди. С дюжиной мёртвыми пожирателями за спиной. С криками погони, которые становились всё тише и тише, пока не затихли совсем. С ветром, который выдувал из лёгких последние остатки страха и боли. Гермиона смотрела вперёд — туда, где в темноте угадывались очертания леса, где их ждал старый дуб, где можно будет уничтожить ещё один крестраж, сделать ещё один шаг к концу этой проклятой войны. И чувствовала, как рука Драко на её талии сжимается в такт ударам его сердца. Он был здесь. Они были вместе. И этого было достаточно. *** Дракон высадил их ев опушке того леса, где они уничтожали кольцо и медальон. Он опустился на поляну тяжело, устало, словно сам полёт отнял у него последние силы. Посмотрел на них жёлтыми глазами — долгим, внимательным взглядом. Потом развернулся и взлетел, даже не оглянувшись. Гермиона смотрела ему вслед, пока он не скрылся в ночном небе. — Красиво, — сказал Гарри тихо. — Страшно, — ответила она. Драко стоял чуть поодаль, опершись рукой о ствол дуба. Он тяжело дышал, лицо его было белым даже в темноте. Оборотное зелье начало выветриваться — черты Люциуса медленно таяли, уступая место его собственным. — Драко, — позвала Гермиона. Он поднял голову. Посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Я в порядке, — сказал он хрипло. — Давай чашу. Нужно закончить. Гарри взял у Гермионы чашу, положил на землю. Достал меч. — Готов? — спросил он. Драко кивнул. Подошёл ближе, встал рядом с Гермионой. Гарри занёс клинок. Чёрный свет ударил в глаза, когда лезвие коснулось золота. Крик — тот же, что и в прошлые разы, леденящий, нечеловеческий, проникающий в самую душу, — заполнил поляну, отразился от деревьев, ушёл в небо. Гермиона зажмурилась, зажала уши, но крик всё равно проникал внутрь, рвал, крушил, выворачивал наизнанку. А потом — тишина. Гермиона открыла глаза. Чаша лежала на земле расколотая надвое, почерневшая, мёртвая. — Ещё один, — выдохнул Гарри. Опустил меч, покачнулся. Драко молчал. Смотрел на остатки чаши, и лицо его было пустым — никаких эмоций, никаких чувств, только усталость, только пустота. Гермиона подошла к нему. Взяла за руку — просто взяла, не спрашивая разрешения. Он не отдёрнул. Так они и стояли — втроём, на поляне, под звёздным небом, с мёртвым крестражем у ног. Уставшие, грязные, в крови. Живые. *** В квартиру они ввалились под утро. Гермиона плохо помнила, как аппарировали — Драко держал её за руку, и это было единственным, что имело значение. Как добрались до подъезда, как поднялись в лифте, как открыли дверь — всё слилось в одну сплошную полосу усталости и боли. Пэнси встретила их в прихожей. Она стояла, скрестив руки на груди, в том же халате, что и всегда, с растрёпанными волосами и тёмными кругами под глазами — видно, не спала всю ночь. Увидела их — грязных, в крови, еле живых, — и маска привычной язвительности сползла с её лица. На секунду. Всего на секунду. — Живые? — спросила она тихо. Гермиона кивнула. Говорить не было сил. Пэнси отступила в сторону, пропуская их. Потом пошла на кухню — Гермиона слышала, как загремела посуда, как зашумела вода. Чайник. Она ставила чайник. Ритуал, который повторялся уже второй раз после вылазок, после боёв, после смертей. Гермиона прошла в ванную. Включила воду, посмотрела на себя в зеркало. Лицо было чужим. Не от оборотного — оно уже вернулось к своему обычному виду, — а от того, что случилось этой ночью. Глаза пустые, под ними тени, губы искусанные в кровь. На щеке — чья-то кровь. Не её. Она стёрла её мокрым полотенцем. Вода в раковине стала розовой, потом красной, потом снова розовой. За небольшой стеной шумела вода ванной — Драко мылся. Гермиона представила его там, под душем, с закрытыми глазами, с водой, стекающей по спине, по шрамам, по сломанным рёбрам. Представила — и отвернулась. Утром Тинки принесла газету. Они уже знали, что там будет. «Ежедневный пророк» кричал с первой полосы: «Теракт в Гринготтсе: семь пожирателей смерти погибли, несколько гоблинов ранены. Орден Феникса наносит новый удар. Гермиона читала статью и чувствовала, как внутри всё сжимается. Семь пожирателей. На деле смертей было больше. Она видела каждую из них. Она знала, что они враги. Знала, что они убили бы её не задумываясь. Но смерть есть смерть. И знать эти цифры — тринадцать, — было невыносимо. В статье упоминались и гоблины — трое погибли, ещё пятеро ранены. Те, кого Драко не убивал. Те, кто просто оказались на пути. — Вы знали, на что шли, — сказала Пэнси тихо, заглядывая через плечо. — Знали, — ответила Гермиона. — Это не помогает. Гарри вышел из своей комнаты, увидел газету, лица — и всё понял без слов. Молча сел за стол. Драко отложил газету. Посмотрел на Гермиону. — Один остался, — сказал он. — И змея. — Диадема, — кивнула она. — Хогвартс. — Там сейчас хуже, чем в Гринготтсе. — Знаю. — Но другого пути нет. Они смотрели друг на друга через стол. Между ними было полметра пустоты, и в этой пустоте умещалось всё: семь мёртвых пожирателей, спасённая семья магглорождённых в Дербишире, чаша Пуффендуй, расколотая надвое, и Хогвартс, который ждал их впереди. Пэнси села на своё место, обхватила чашку руками. — Вам нужен план, — сказала она. — У нас есть план, — ответил Драко. — Какой? — Выжить. Пэнси фыркнула, но в глазах её не было смеха. Гермиона смотрела в окно. За стеклом падал снег — всё такой же, как и всегда, белый, пушистый, безразличный к войне, к смерти, к тому, что где-то там, в Хогвартсе, их ждёт последний крестраж. — Пэнси, мы справимся, — сказала она тихо. Никто не ответил. Но рука Драко под столом нашла её руку и сжала — коротко, сильно, почти до боли. И сразу отпустила. Этого было достаточно.