Формула тишины

Две недели после Гринготтса тянулись медленно, как патока, — густо, липко, невыносимо. Гермиона считала дни по газетам, которые Тинки приносила каждое утро, по теням под глазами Гарри, которые становились всё глубже, по запаху табака, который въелся в шторы настолько, что даже регулярные проветривания не помогали — он, казалось, пропитал каждую нитку, каждую складку ткани, каждый уголок этой роскошной, чужой квартиры, которая за месяц успела стать если не домом, то хотя бы временным убежищем, местом, где можно было перевести дыхание между вылазками, между смертями, между теми кошмарами, что снились по ночам. Квартира за эти две недели стала другой. Не той, куда они впервые вошли больше месяца назад вместе — чужой, роскошной, неуютной, с её идеально белыми стенами и дорогой мебелью, к которой страшно было прикасаться. Теперь она была пропитана ими — их дыханием, их страхами, их бессонными ночами, их привычками, которые въедались в пространство, делая его обжитым, настоящим, почти домашним. Книги Гермионы громоздились на всех горизонтальных поверхностях — на журнальном столике, на подоконниках, на полу у кровати, даже на кухонном столе, где она проводила часы за изучением древних фолиантов, выискивая хоть какую-то информацию о диадеме Когтевран, о Выручай-комнате, о способах проникновения в Хогвартс. Пэнси развесила в своей комнате какие-то странные амулеты «от сглаза» — засушенные травы, маленькие мешочки с неизвестным содержимым, деревянные фигурки, которые, по её словам, должны были отпугивать тёмную магию и приносить удачу, Гермиона с Гарри решили, что она окончательно слетела с катушек. Гарри оккупировал кресло у камина и мог сидеть там часами, глядя на огонь и не произнося ни слова, — просто сидел, смотрел, думал о чём-то своём, и в такие моменты к нему лучше было не приближаться. Драко уходил рано утром и возвращался поздно ночью. Иногда за полночь. Иногда под утро, когда за окнами уже начинал брезжить серый, декабрьский рассвет, такой же унылый и безрадостный, как всё, что происходило вокруг. Гермиона давно перестала ждать — ждать было глупо и бессмысленно, ждать значило признать, что ей не всё равно, что каждую минуту его отсутствия она мысленно отсчитывает секунды, представляя, где он, что с ним, жив ли вообще, — но тело всё равно реагировало на звук открывающейся двери, на шаги в прихожей, на запах табака и зимнего холода, который он приносил с собой, на этот особенный, только ему присущий способ существовать в пространстве — бесшумно, но ощутимо, заполняя собой тишину. Как и весь прошлым месяц, она не вставала. Не выходила. Только лежала в темноте, слушая, как он раздевается в ванной, как шумит вода, смывая с него следы очередного дня, очередной грязи, очередной крови, — смывая, но не смывая, потому что такие вещи не смываются водой, они въедаются в кожу, в память, в самую сердцевину существа, остаются там навсегда, напоминая о себе в самые неподходящие моменты. Как скрипит половица у двери в спальню — тот самый звук, от которого у неё каждый раз перехватывало дыхание, потому что он означал, что он вернулся, что он жив, что сейчас войдёт, ляжет на свою половину кровати, и можно будет дышать дальше. Просто заходил — останавливался на пороге, смотрел на неё несколько секунд тем самым взглядом, от которого у неё внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел, потом ложился на свою половину кровати, на самый край, и замирал. Гермиона чувствовала его присутствие кожей — тепло, дыхание, запах, то неуловимое, что делает человека человеком, что остаётся даже тогда, когда он молчит и не двигается. Между ними было полметра пустоты, и в эти минуты она думала о том, что случилось в пещере Гринготтса. О зелёных вспышках, которые навсегда отпечатались на внутренней стороне век, — стоило закрыть глаза, и они вспыхивали снова, прожигая темноту, заставляя сердце биться быстрее, а руки — сжиматься в кулаки. О падающих телах, о криках, которые она слышала даже сквозь грохот вагонетки и рёв дракона. О том, как легко он убивал — одно движение палочки, одно слово, и человек, который секунду назад стоял и целился в них, падал замертво, и в его глазах навсегда застывало удивление. Она не осуждала его. Не могла осуждать — потому что понимала: выбора не было. Если бы не он, они были бы мертвы. Гарри был бы мёртв. Она была бы мертва. И чаша Пуффендуй до сих пор лежала бы в сейфе Лестрейнджей, дожидаясь, пока Волдеморт в очередной раз проверит сохранность своей драгоценной души. Но видеть это — видеть, как человек, который касается её по ночам, который делит с ней эту кровать, который смотрит на неё так, как никто и никогда не смотрел, превращается в машину для убийства, — было невыносимо. Не потому что она считала его чудовищем. А потому что знала: каждая такая смерть убивает и его самого. По кусочку. По частичке. И однажды может не остаться ничего. Поэтому она молчала. И он молчал. Так и лежали — полметра пустоты между ними, и стена недосказанности, которую никто не решался разрушить, потому что сказать правду значило признать, что всё это реально, что всё это происходит на самом деле, что они — два человека, сломанных войной, пытаются найти друг в друге опору, но вместо этого только сильнее ранят друг друга своим молчанием. *** Это случилось на третью ночь после Гринготтса. Гермиона сидела за кухонным столом, заваленным книгами — старыми фолиантами из библиотеки Блэков, потрёпанными томами по тёмной магии, которые она выуживала из самых дальних углов, и своими собственными записями, исписанными мелким, аккуратным почерком. За окном давно была ночь — глубокая, декабрьская, с крупными хлопьями снега, которые падали на город, укрывая его белым, безмолвным саваном. Гарри сидел напротив, тоже с книгой, но она видела — не читает. Смотрит в одну точку, перелистывает страницы механически, бездумно. Думает о своём. О чём он думал в последнее время — она знала. О том же, о чём и она. О конце. О том, что ждёт впереди. О том, что Дамблдор так и не успел им рассказать. Она перечитывала один пассаж уже в третий раз — о природе крестражей, о том, как душа разделяется, о том, что магическое число семь считается самым сильным. Семь частей души. Семь крестражей. Она машинально перебирала в уме: дневник, уничтожен. Кольцо, уничтожено. Медальон, уничтожен. Чаша, уничтожена. Диадема — ещё предстоит найти. Нагайна — она всегда рядом с Ним, всегда под рукой, всегда готовая убить. Шесть. Она остановилась. Палец замер на странице. Мысли вдруг стали кристально чистыми, как вода в горном ручье, как тот самый момент перед рассветом, когда тьма уже отступает, но свет ещё не пришёл. Шесть. — А должно быть семь. — Что? Она подняла голову, посмотрела на Гарри. Он сидел в своём кресле у камина — свет от огня падал на его лицо, делая тени под глазами ещё глубже, ещё страшнее. Он был бледен, осунулся за последние месяцы, но всё ещё держался. Всё ещё боролся. Всё ещё жил. Жил. В ту ночь, когда Волдеморт убил его родителей, когда зелёный луч ударил в него, когда сработала древняя магия, защитившая его ценой жизни Лилли… Часть души Волдеморта откололась. Должна была отколоться. И не могла никуда деться — в пустой комнате не было предметов, не было артефактов, не было ничего, что могло бы стать вместилищем. Кроме него. Единственного живого существа в той комнате. Гермиона смотрела на Гарри и чувствовала, как внутри неё всё обрывается. Как земля уходит из-под ног. Как рушатся все представления о том, что правильно, а что нет. Потому что если она права — а она была почти уверена, что права, — то это значило, что… Она не могла даже мысленно закончить эту фразу. — Гермиона? — Гарри поднял голову, заметив её взгляд. — Что-то нашла? — Нет, — ответила она слишком быстро. Слишком резко. — Ничего. Просто… задумалась. Он посмотрел на неё долгим взглядом — тем самым, от которого невозможно было спрятаться, невозможно было совлать. Но она справилась. Улыбнулась — криво, натянуто, но улыбнулась. — Иди спать, — сказала она. — Уже поздно. — Ты сама не спишь. — Я посижу ещё. Надо закончить. Он не стал спорить. Поднялся, потянулся, зевнул. Направился в свою комнату, остановился в дверях. — Гермиона, — позвал он. — М-м? — Ты точно в порядке? — Точно. Он кивнул и ушёл. Она осталась одна. Сидела за столом, глядя на книгу, которую не видела, на страницы, которых не читала, на слова, которые расплывались перед глазами. В голове было пусто и звонко. Только одна мысль билась, как птица о стекло: если она права, если Гарри — крестраж, то для того, чтобы убить Волдеморта, Гарри должен умереть. Она не могла ему сказать. Не сейчас. Не тогда, когда он и так еле держится. Не тогда, когда впереди ещё диадема, ещё Нагайна, ещё финальная битва. Не тогда, когда каждое утро может стать последним. Она заставит себя молчать. Будет носить это знание в себе, как носят неизлечимую болезнь, как носят проклятие, от которого нет спасения. Будет ждать. Будет искать другой выход. Потому что другой выход должен быть. Обязан быть. А если нет… Она отогнала эту мысль. Захлопнула книгу. Подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. За окном падал снег. Город спал. Война ждала. А она стояла и смотрела в темноту, и внутри неё зрело знание, которое могло разрушить всё. *** Газеты за эти две недели были отдельной пыткой. «Ежедневный пророк» кричал каждый день новыми заголовками, и Пэнси взяла за привычку зачитывать их вслух за завтраком, смакуя особенно абсурдные пассажи, растягивая слова, добавляя язвительные комментарии, которые должны были разрядить обстановку, но почему-то делали только хуже. «Орден Феникса похитил дракона из Гринготтса — министерство требует возмещения ущерба», — продекламировала она как-то утром, разворачивая газету с таким видом, словно собиралась читать светскую хронику, а не сводки с войны. Голос её звучал ровно, но в глазах плясали те самые бесенята, которые когда-то, в школе, доводили Гермиону до белого каления, — только теперь в них не было злости, была только усталая, горькая ирония человека, который слишком много видел, чтобы удивляться чему-либо. — Интересно, они оценили ущерб или просто пальцем в небо ткнули? И кто вообще оценивает дракона? По весу? По количеству зубов? По тому, сколько людей он может сожрать за раз? Гарри, сидевший в своём кресле с чашкой остывшего чая, который он держал в руках, но не пил уже, кажется, часа два, даже не повернул головы. Он смотрел на огонь, и в глазах его отражались языки пламени — пляшущие, живые, единственное, что двигалось в этой комнате, кроме стрелок часов. — «Гарри Поттер, объявленный врагом номер один — награда за поимку увеличена вдвое», — продолжала Пэнси, переворачивая страницу и картинно вздыхая. — Поттер, ты рад? Теперь ты официально дороже стоишь. Можешь просить за себя больше, если вдруг решишь сдаться. Я бы на твоём месте торговалась. Миллион галеонов, не меньше. И пожизненный запас сливочного пива. Гарри не ответил. Только криво усмехнулся — одними уголками губ, так, что это можно было заметить, только если специально смотреть. — «Авроры усиливают патрули в Хогсмиде — готовится облава», — Пэнси отложила газету, взяла чашку с кофе. — Это уже интереснее. Хогсмид. Думаете, они знают, что вы там были? Ебаные пожиратели, ещё имеют наглости объявлять себя авроратом. — Знали, — коротко ответил Драко из-за своей чашки. Он сегодня задержался — уходил позже обычного, сидел на кухне, пил кофе и смотрел в окно на серый, декабрьский рассвет, такой же унылый и безрадостный, как всё, что происходило снаружи. — Вопрос в том, знают ли они, кто именно. — И что? — Пэнси прищурилась. — Будут искать? — Будут. — Он допил кофе, поставил чашку на стол. — Лорд не идиот. Он уже знает, что в Гринготтсе были не просто грабители. Рано или поздно сопоставит факты. — И что тогда? — спросила Гермиона, поднимая голову от книги, которую на самом деле не читала уже последние полчаса — просто водила глазами по строчкам, не понимая ни слова. Драко посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. В серых глазах его плескалось что-то такое, от чего у неё внутри всё сжалось — не страх, нет, скорее… понимание. Понимание того, что он уже всё просчитал, всё взвесил, всё решил, и теперь просто ждёт, когда реальность догонит его расчёты. — Тогда мы будем решать проблемы по мере их поступления, — ответил он. Голос его звучал ровно, без эмоций — тем самым тоном, которым он, наверное, отдавал приказы своим подчинённым, тем самым тоном, который делал его чужим, далёким, почти незнакомым. — Другого выхода нет. Он встал, одёрнул мантию — жест, который Гермиона видела тысячи раз, но который до сих пор казался ей чужим, не его, заученным, навязанным с детства. На секунду задержался взглядом на ней — просто посмотрел, ничего не говоря, — и вышел. Пэнси проводила его взглядом, потом перевела глаза на Гермиону. Взгляд её был странным — не насмешливым, как обычно, а скорее… понимающим? Сочувствующим? Трудно было сказать. — Вы как не родные, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Раньше хоть смотрели друг на друга нормально. А сейчас… словно чужие. Словно боитесь подойти лишний раз. Гермиона молчала. Что она могла сказать? Что она действительно боится? Что каждый раз, когда она смотрит на него, она видит ту сцену в пещере? Что она не знает, как с этим жить — с тем, что человек, которого она любит, убивает легко и просто, как дышит? — Ты ошибаешься, — сказала она наконец, и голос её прозвучал хрипло, надтреснуто — она суетливо откашлялась, прижав кулак к губам, пытаясь вернуть голосу нормальное звучание, но получалось плохо. — Мы просто… устали. Все устали. — Ага, — Пэнси хмыкнула, но в глазах её не было смеха. — Конечно. Устали. Она допила кофе, поднялась, ушла в свою комнату. Гермиона осталась одна — с книгой, которую не читала, с чашкой остывшего чая, с мыслями, которые кружились в голове, как осенние листья в водовороте. Вечером того же дня Драко вернулся поздно. За полночь. Гермиона не спала — сидела на подоконнике в гостиной, обхватив колени руками, и смотрела на снег, который всё падал и падал, укрывая город белым, безмолвным саваном. За стеклом было тихо — только редкие машины проезжали где-то внизу, только ветер иногда завывал в вентиляции, только снежинки бились о стекло, таяли и стекали вниз тонкими струйками воды. Он зашёл, остановился в дверях. Долго смотрел на неё — на её профиль, на спутанные волосы, на руки, обхватившие колени, на то, как свет уличных фонарей падает на её лицо, делая его почти прозрачным, почти нереальным. — Ты не спишь, — сказал он. Не вопрос — констатация факта. Голос его звучал устало, с той особой хрипотцой, которая появлялась у него после долгих дней, проведённых в форме, после разговоров, которых он не хотел вести, после встреч, которых он не мог избежать. — Не сплю, — ответила она, не оборачиваясь. Он подошёл. Сел на подоконник рядом — на расстоянии полуметра. Тоже уставился в окно, на снег, на огни города, на всё это белое, холодное великолепие, которое не имело никакого отношения к их жизни. За окном кружился снег. В комнате было тихо — только часы тикали где-то в глубине квартиры, только дыхание их двоих нарушало эту тишину, только кольцо на её пальце чуть заметно нагревалось — связь, которая работала всегда, даже когда они молчали, даже когда не хотели ничего чувствовать. — Ты видишь их? — спросила она тихо, не глядя на него. Голос её прозвучал глухо, почти безжизненно. — Тех, кого убил? Он молчал долго. Очень долго. Так долго, что она уже решила, что он не ответит. Потом ответил: — Вижу. — И что ты чувствуешь? — Больше ничего. Она повернула голову, посмотрела на него. В полумраке его лицо казалось высеченным из камня — резкие линии, острые скулы, тени под глазами, которые за эти месяцы стали почти неотъемлемой частью его облика. Глаза его были пусты — не те пустые, что бывают у мертвецов, а другие, живые, но выжженные дотла, лишённые всего, что можно было назвать эмоциями. — Врёшь, — сказала она. — Знаю. — Он усмехнулся — криво, безрадостно, той усмешкой, которая не имела ничего общего с весельем. — Но если я начну чувствовать всё это — я сломаюсь. А я не имею права ломаться. — Почему? Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. В серых глазах его плескалось что-то такое, от чего у неё перехватило дыхание — не любовь, нет, что-то другое, более глубокое, более страшное. Зависимость. Привязанность. Понимание того, что без неё он действительно не сможет. — Потому что если я сломаюсь, ты останешься одна, — сказал он тихо. — А без меня ты… — Он замолчал, сжал челюсть так, что желваки заходили под кожей. — Неважно. Она хотела что-то сказать — возразить, объяснить, что она не одна, что у неё есть Гарри, есть Пэнси, есть Орден, есть, в конце концов, она сама, — но слова застряли в горле. Потому что они оба знали: это неправда. Без него она действительно была бы другой. Сломанной. Нецелой. Он протянул руку и коснулся её пальцев — легко, почти невесомо, кончиками пальцев провёл по костяшкам, задержался на кольце Блэков, которое чуть заметно светилось в темноте. Просто чтобы напомнить: я здесь. И убрал руку. Так они и сидели — полметра пустоты между ними, и снег за окном, и тишина, которая была лучше любых слов, потому что слова всё равно ничего бы не изменили. *** Две недели тянулись бесконечно, и Гермиона заполняла их единственным, что умела делать лучше всего — работой. Она перечитала все книги по тёмной магии, которые нашла в библиотеке Блэков — древние фолианты в кожаных переплётах, пахнущие пылью и временем, с выцветшими чернилами и потрескавшимися страницами, которые рассыпались под пальцами, если не быть достаточно осторожной. Исписала десятки пергаментов заметками, схемами, догадками — её собственный, аккуратный почерк покрывал каждый клочок бумаги, который попадал ей в руки. Сопоставляла факты, искала закономерности, пыталась понять, где может быть спрятана диадема Когтевран, если не в Хогвартсе, просчитать все риски, и как подобраться к Нагайне, которая всегда была рядом с Волдемортом, всегда под рукой, всегда готовая убить. Гарри наблюдал за ней со стороны. Иногда садился рядом, смотрел на её записи, но ничего не спрашивал. С тех пор, как она впервые заикнулась о возможности седьмого крестража, он замкнулся. Не обсуждал эту тему, не возвращался к ней. Просто молчал, и это молчание было тяжелее любых вопросов. Но в тот вечер, когда за окном снова падал снег — бесконечный, безжалостный, декабрьский снег, который, казалось, никогда не перестанет, — а Драко ещё не вернулся, Гарри не выдержал. — Я не могу больше сидеть здесь, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, сдавленно, словно слова давались ему с трудом, вырывались из горла против воли. Он встал с кресла, в котором просидел последние несколько часов, глядя на огонь, прошёлся по комнате, остановился у окна. — Там люди гибнут. Там война. А мы тут… в тепле, в безопасности, ждём. Гермиона подняла голову от книги, которую изучала последний час. Посмотрела на него долгим, внимательным взглядом — на его напряжённую спину, на руки, сжатые в кулаки, на то, как свет уличных фонарей падает на его лицо, делая тени под глазами ещё глубже. — Мы не ждём, Гарри, — сказала она тихо, но твёрдо. — Мы готовимся. — К чему? — Он резко обернулся. В глазах его горело что-то, чего она давно не видела — отчаяние пополам с гневом, та самая смесь, которая когда-то заставляла его бросаться на троллей, на василисков, на самих пожирателей смерти, не думая о последствиях. — К следующей вылазке? К следующему разу, когда мы едва не сдохнем? К тому, чтобы снова смотреть, как Малфой убивает людей, а ты потом не спишь ночами? — К тому, чтобы уничтожить последние крестражи. — Она встала, отложила книгу. Подошла к нему, встала рядом — так, чтобы видеть его лицо, чтобы он не мог отвернуться. — Это важнее любой битвы. Ты знаешь. — Для кого важнее? — Он повысил голос — впервые за долгое время. — Для тех, кто гибнет сейчас? Для семей, которых сжигают в их собственных домах? Для детей, которые остаются сиротами? Для тех, кого пытают в подвалах министерства? Гермиона молчала. Смотрела на него — и видела, как он дрожит. Не от холода — от напряжения, от бессилия, от той самой ярости, которая копилась в нём годами и не находила выхода. — Я знаю, что ты чувствуешь, — сказала она наконец, и голос её прозвучал хрипло — она суетливо откашлялась, прижав кулак к губам. Глаза её забегали по комнате, пытаясь зацепиться за что-то, но не получалось — мысли разбегались, не желая собираться в слова. — Я тоже хочу быть там. Я тоже хочу сражаться. Каждую ночь мне снятся кошмары о том, что я могла бы сделать, если бы была там, с ними. Но если мы не уничтожим крестражи, все эти жертвы будут напрасны. Все. Каждая смерть. Каждая капля крови. Гарри молчал. Смотрел на неё — и в глазах его плескалась такая усталость, такая бесконечная, всепоглощающая усталость, что у неё сердце сжималось. — Дамблдор погиб, чтобы ты мог это сделать, — продолжила она, и голос её звучал всё тише, но в этой тишине было больше силы, чем в любом крике. — Тысячи людей погибли. И если мы сейчас сорвёмся, пойдём воевать, забудем о главном — всё было зря. — Я знаю, — выдохнул Гарри. Он опустился на стул, уронил голову на руки. Пальцы его дрожали — мелко, почти незаметно, но Гермиона заметила. — Я знаю, Гермиона. Просто… иногда мне кажется, что я больше не выдержу. Что ещё одна смерть, ещё одна потеря, и я просто сломаюсь. Развалюсь на куски. Она села рядом. Положила руку ему на плечо — легонько, почти невесомо, но в этом жесте было столько всего, что слова были не нужны. — Не сломаешься, — сказала она тихо. — Ты сильнее, чем думаешь. Ты всегда был сильнее. Он поднял голову, посмотрел на неё с кривой усмешкой — той самой, которая появлялась у него в самые тяжёлые моменты, когда нужно было улыбнуться, чтобы не заплакать. — Откуда ты знаешь? — Знаю. — Она убрала руку, вернулась к своим записям. — Давай лучше поработаем. У нас есть диадема и Нагайна. И нужно понять, как к ним подобраться. Гарри кивнул. Пододвинулся ближе, взял в руки один из пергаментов, исписанный её аккуратным почерком. Они просидели над картами и книгами до глубокой ночи. Говорили о Хогвартсе, о Выручай-комнате, о том, как туда проникнуть незаметно — через подземелья, через потайные ходы, через всё, что они знали о школе за столько лет. О Нагайне, которая всегда рядом с Волдемортом, которую охраняют сильнее, чем любой крестраж. О том, что последний бой неизбежен, что рано или поздно им придётся встретиться с ним лицом к лицу. Гермиона ни разу не упомянула о том, что мучило её саму все эти дни. О своей догадке, которая не давала спать, которая вгрызалась в мозг, как заноза, которая заставляла смотреть на Гарри и видеть в нём не только друга, но и… цель. Мишень. То, что должно быть уничтожено, чтобы Волдеморт стал смертным. Она не могла сказать ему этого. Не сейчас. Не тогда, когда он и так еле держится. Эта ноша останется с ней. Пока не придёт время. *** Утро началось с неожиданности. Тинки материализовалась в гостиной с тихим хлопком, который заставил Гермиону вздрогнуть и пролить чай на книгу. Эльфийка стояла посреди комнаты, прижимая к груди поднос с почтой, и в её огромных глазах плескалось что-то, похожее на тревогу. — Для мистера Поттера, — пискнула она, протягивая конверт Гарри. — Очень странное письмо. Тинки его понюхала — пахнет страхом. Гарри взял конверт, повертел в руках. Бумага была грубой, дешёвой, совсем не такой, на какой обычно писали чистокровные волшебники. Сургуч — тоже дешёвый, с оттиском, похожим на рог, — хрустнул, ломаясь под пальцами. — От кого это? — спросил он, разглядывая конверт. — Тинки не знает. Тинки только доставила. — Эльфийка присела в книксене и исчезла с тихим хлопком. Гарри развернул письмо, пробежал глазами по корявым, прыгающим строчкам. Лицо его менялось — сначала удивление, потом настороженность, потом что-то, похожее на надежду, ту самую, от которой Гермионе всегда становилось не по себе, потому что надежда в их положении была опаснее страха. — Ксенофилиус Лавгуд, — сказал он, поднимая глаза на Гермиону. Голос его звучал странно — сдавленно, но в то же время с какой-то новой ноткой, которой она не слышала уже давно. — Пишет, что у него есть информация. И что Луна хочет нас видеть. Гермиона замерла с чашкой в руках. Поставила её на стол медленно, очень медленно, словно боялась разбить — хотя чашка была обычной, керамической, такие не бьются, даже если уронить. — Дай посмотреть. Она взяла письмо, вчиталась. Почерк действительно принадлежал Лавгуду — она видела его однажды, когда тот присылал Гарри письмо с поздравлениями на какой-то из дней рождений. Те же каракули, те же странные завитушки, тот же неровный, прыгающий почерк человека, который, кажется, никогда не был до конца в своём уме. Но что-то было не так. — Это ловушка, — сказала она, откладывая письмо. Голос её прозвучал ровно, но в глазах читалась тревога. — Слишком очевидно. Гарри нахмурился. На лице его появилось то самое выражение упрямства, которое она знала с первого курса. — Почему ты так думаешь? — Потому что Луна в безопасности. — Гермиона встала, прошлась по комнате, пытаясь унять дрожь в руках. — Драко самолично вытаскивал её из плена в начале сентября. Я помню его рассказ. Она сейчас в надёжном месте. Её отец не мог послать это письмо — если только под принуждением. — Или если она вернулась, — возразил Гарри. В голосе его звучала надежда — та самая, опасная, глупая надежда, которая заставляла людей совершать ошибки. — Вдруг что-то случилось? Вдруг ей пришлось вернуться? — И он пишет нам, а не Драко? Не кому-то из Ордена, кто мог бы помочь быстрее? — Гермиона остановилась, посмотрела на него в упор. — Гарри, подумай сам. Если бы Луна действительно вернулась и нуждалась в помощи, её отец связался бы с теми, кто может помочь немедленно. А не писал бы письмо, которое неизвестно когда дойдёт. Гарри замолчал. В глазах его боролись надежда и здравый смысл — и Гермиона видела, что здравый смысл проигрывает. — Но если есть хоть малейший шанс, что Луна… — Шанс есть всегда, — перебила Гермиона. Голос её прозвучал резче, чем она хотела. — Вопрос цены. Вечером вернулся Драко. Он вошёл в квартиру, стряхнул снег с мантии, бросил сумку у входа и сразу направился на кухню, где Гермиона и Гарри сидели над письмом уже который час. По лицу его было видно, что день выдался тяжёлый — под глазами залегли тени, скулы заострились, в глазах застыло то самое выражение, которое появлялось у него после особо неприятных заданий. — Что у вас? — спросил он коротко, падая на стул и запуская руку в волосы. Гермиона протянула ему письмо. Он прочитал. Медленно, внимательно, вчитываясь в каждое слово. И лицо его стало каменным — таким, каким она видела его только в самые опасные моменты, перед боем, перед смертью. — Не ходите, — сказал он коротко. Голос его звучал ровно, но в этой ровности чувствовалась сталь. — Это засада. — Откуда ты знаешь? — спросил Гарри, и в голосе его снова появилось то самое упрямство. Драко поднял на него глаза. Взгляд его был тяжёлым, давящим, от которого хотелось отступить, спрятаться, исчезнуть. — Знаю, потому что я спасал эту девчонку, — сказал он. Голос его звучал глухо, с той особой интонацией, которая появлялась, когда он говорил о вещах, которые предпочёл бы забыть. — В начале сентября. Её держали в подвале какого-то заброшенного дома в Девоне. Я вытащил её и переправил во Францию. Она там. В безопасности. — А если она вернулась? — не унимался Гарри. — Не вернулась. — Драко посмотрел на него в упор. — Я проверял. Я проверяю всех, кого спас когда-либо. Она во Франции, и не собирается возвращаться, пока война не кончится. На девчонке остался сильный след от пыток и всей этой уже годовалой войны. Война длилась уже больше года. Больше года назад, двенадцатого декабря тысяча девятьсот девяносто шестого начался этот ад, и не прекращался по сей день. Гермиону передёрнуло. — Но письмо… — Письмо написали под диктовку. — Драко ткнул пальцем в корявые строчки, и в этом жесте было столько уверенности, что Гермиона почти поверила. — Видишь эти дрожащие буквы? Это писал человек, который боится. Который знает, что если напишет не то — его убьют. Или хуже. Гермиона молчала. Всё, что он говорил, было логично. Разумно. Правильно. Каждая деталь складывалась в общую картину — слишком очевидную, чтобы быть правдой. — Я завтра уезжаю, — добавил Драко, и это прозвучало как приговор. Голос его стал ещё тише, ещё напряжённее. — На юг Шотландии. Лорд отправляет проверять какие-то древние артефакты. Сильнейшие и темнейшие, как он выразился. Вернусь не раньше чем через три-четыре дня. Если всё затянется — меня может не быть до недели. В случае чего, кольцо, Грейнджер. И серьги, конечно же. Он посмотрел на Гермиону долгим, тяжёлым взглядом. В серых глазах его плескалось что-то такое, от чего у неё внутри всё сжалось — не страх, нет, а понимание. Понимание того, что он сейчас скажет то, чего она не захочет слышать. — Я запрещаю вам туда идти, — сказал он. Голос его звучал ровно, но в этой ровности чувствовалась такая сила, такая уверенность, что любой другой на их месте подчинился бы не раздумывая. — Слышите? Это не просьба. Гермиона встретила его взгляд. Не отвела глаз. — Я слышала. Он хотел сказать что-то ещё — она видела это по тому, как дёрнулись его губы, как сжалась челюсть, как напряглись плечи. Но он промолчал. Только сжал кулаки так, что костяшки побелели, и вышел из кухни. *** Ночью, в спальне, он собирал вещи. Гермиона сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела, как он складывает в сумку мантии, сменную одежду, какие-то амулеты, о назначении которых она могла только догадываться. Движения его были точными, выверенными, экономными — так двигается человек, который делал это сотни раз, для которого сборы в дорогу стали такой же привычной частью жизни, как чистка зубов или завтрак. — Ты мог бы просто не ехать, — сказала она тихо. Голос её прозвучал глухо, почти безжизненно. Он замер на секунду — всего на секунду, но она заметила. Потом продолжил сборы. — Не мог бы. — Почему? — Потому что если я не поеду, Лорд пошлёт кого-то другого. — Он говорил, не оборачиваясь, и это было хуже, чем если бы он смотрел на неё. — И тот найдёт то, что ищет. А эти артефакты… — Он покачал головой. — Лучше, чтобы они были у меня, чем у кого-то ещё. Она молчала. Смотрела на его спину, на то, как напряжены плечи под тканью рубашки, на то, как он сжимает в руках какой-то амулет, прежде чем убрать его в сумку. Он закончил сборы, застегнул сумку. Подошёл к кровати, остановился в изножье. — Не ходи туда, Грейнджер, — сказал он. Голос его звучал ровно, но в этой ровности она слышала то, что он не говорил вслух — страх, отчаяние, бессилие. — Я прошу тебя. Просто один раз послушай меня. Она встретила его взгляд. В серых глазах плескалось что-то такое, от чего у неё перехватило дыхание. — Я подумаю, — ответила она. Он усмехнулся — горько, безрадостно, той усмешкой, которая не имела ничего общего с весельем. — Ты не подумаешь. Ты уже решила. — Откуда ты знаешь? — Знаю. — Он наклонился, коснулся её подбородка, заставил смотреть в глаза. Пальцы его были холодными — или это у неё руки замёрзли? — Потому что я знаю тебя. Лучше, чем кто-либо. Я умоляю, не иди. Он убрал руку. Подхватил сумку, вышел из спальни. Гермиона слышала, как открылась входная дверь. Как шаги затихли в коридоре. Как тишина опустилась на квартиру тяжёлым, давящим одеялом. Она осталась одна. ** Утро было серым и безрадостным — таким же, как все предыдущие утра, как всё, что происходило в этой войне, как всё, что ждало их впереди. Гермиона проснулась рано — задолго до рассвета. Лежала, глядя в потолок, слушая тишину. Рядом, на другой половине кровати, было пусто — и эта пустота давила сильнее, чем любые слова, чем любые прикосновения, чем любое присутствие. Она приняла решение ещё ночью. Как только дверь закрылась за Драко. Она встала, оделась — натянула тёплый свитер, джинсы, сапоги, сверху накинула мантию с капюшоном. Проверила палочку, расшитую сумку, меч Гриффиндора, который теперь всегда был при ней. Вышла в гостиную. Гарри уже сидел в своём кресле — не спал, смотрел на огонь. Огонь в камине почти погас, только угли тлели, отбрасывая красноватые отсветы на его лицо, делая тени под глазами ещё глубже, ещё страшнее. — Ты не ложился, — сказала она. — Не мог. — Он не обернулся. — Думал. — Я тоже. Она села напротив. Некоторое время они молчали, глядя на пляшущие языки пламени — вернее, на то, что от них осталось. — Мы идём, — сказала она наконец. Голос её прозвучал ровно, без сомнений. Гарри поднял голову. В глазах его мелькнуло что-то — облегчение? страх? надежда? — но он быстро спрятал это, натянул на лицо привычную маску. — Малфой сказал… — Малфой сказал, что это ловушка. — Она перебила его, не дав договорить. — И он прав. Это ловушка. Но если там есть хоть малейший шанс узнать что-то о Роне, мы должны рискнуть. Гарри молчал. Смотрел на неё долгим взглядом, и в этом взгляде было столько всего, что она не могла прочитать. — Ты уверена? — Нет. — Она встала, подошла к окну. За стеклом кружился снег — крупный, пушистый, безжалостный, такой же, как вчера, как позавчера, как все эти дни. — Но если мы не пойдём, я никогда себе этого не прощу. Рон — наш друг. Он пропал. Он мог быть где угодно — в плену, в бегах, мёртвый. Если есть шанс узнать, где он, я должна его использовать. — Даже ценой своей жизни? — Особенно ценой своей жизни. Гарри поднялся, подошёл к ней. Встал рядом, тоже глядя в окно, на снег, на серое небо, на весь этот холодный, равнодушный мир. — Тогда идём вместе, — сказал он. — Как всегда. Она посмотрела на него. Улыбнулась — впервые за много дней. — Как всегда. Сборы заняли полчаса. Палочки, меч, расшитая сумка с зельями и документами. Гермиона проверила серьги — на всякий случай. Они были на месте, тёплые, живые. Связь с Драко работала, даже когда он был далеко — кольцо на пальце чуть заметно нагревалось, напоминая, что он где-то там, в Шотландии, ищет древние артефакты и, наверное, думает о ней. — Напишем Пэнси? — спросил Гарри, застёгивая мантию. Гермиона кивнула, нацарапала записку: «Ушли по делу. Вернёмся к вечеру. Если не вернёмся — Драко знает, где искать». Пэнси, когда они выходили, стояла в дверях своей комнаты — в халате, с растрёпанными волосами, с чашкой кофе в руках, с тем самым выражением лица, которое появлялось у неё, когда она пыталась казаться равнодушной, но на самом деле волновалась. Прочитала записку, закатила глаза — но в этом жесте не было обычной язвительности, только усталость. — Вы двое — просто катастрофа, — сказала она. Голос её звучал хрипло — с утра, не проснулась ещё. — Идите уже. Но если не вернётесь, я вас прокляну. Обоих. Гермиона усмехнулась. — Договорились. *** Аппарация выбросила их у ворот дома Лавгудов. Место было странным — даже по меркам магического мира, где странное было нормой. Дом напоминал чёрный цилиндр, поставленный на попа, с башенками, флюгерами и какими-то пристройками, которые, казалось, держались только на честном слове и, возможно, на магии, которую давно пора было обновить. Вокруг — ни души, только снег, тишина и голые деревья, тянущие ветки к серому небу, словно в мольбе о пощаде. — Здесь слишком тихо, — сказала Гермиона, оглядываясь. Голос её прозвучал глухо — снег заглушал звуки, делал мир ватным, нереальным. Гарри кивнул. Палочка уже была у него в руке — он сжимал её так, что костяшки побелели. — Мне это не нравится. — Мне тоже. — Она достала свою палочку, проверила, легко ли выходит из кармана. — Но мы здесь. Они подошли к двери. Та была не заперта — открылась от лёгкого толчка, жалобно скрипнув, словно жалуясь на непрошеных гостей. Внутри пахло пылью, травами и ещё чем-то — странным, неуловимым, от чего у Гермионы защипало в носу. На стенах висели рисунки, странные символы, высушенные растения — всё это создавало атмосферу сумасшедшего дома, где нормальность давно потеряла своё значение. В углах громоздились какие-то предметы — маятники, колбы, непонятные механизмы, назначение которых мог объяснить только сам хозяин. — Ксенофилиус? — позвал Гарри. Голос его эхом отразился от стен, затерялся где-то в глубине дома. — Мистер Лавгуд? Из глубины дома послышался шорох — шаги, тяжёлое дыхание, ещё какие-то звуки, которые трудно было идентифицировать. А потом появился он сам. Ксенофилиус Лавгуд выглядел… странно. Даже страннее, чем обычно. Одет он был в какой-то балахон, расшитый рунами, которые, казалось, светились в полумраке собственным, болезненным светом. Волосы торчали в разные стороны, глаза бегали, руки дрожали. Но главное было другое — под воротником мантии, когда он повернулся, Гермиона заметила следы. Красные, воспалённые, похожие на ожоги. Или на следы от круцио. — Мистер Поттер! Мисс Грейнджер! — затараторил Лавгуд, размахивая руками, словно ветряная мельница. — Как я рад, как я рад! Проходите, проходите, чай будете? У меня есть отличный чай из лунной травы, он расширяет сознание, знаете ли, очень полезно для понимания высших материй, для общения с гульками, для… — Мистер Лавгуд, — перебила Гермиона, не сводя глаз с его рук — они дрожали всё сильнее, пальцы скручивало, словно от боли. — Где Луна? Лавгуд замер. На лице его мелькнуло что-то — страх? вина? — но он тут же спрятал это за улыбкой, такой же безумной, как и всё вокруг. — Луна? Луна скоро придёт, она очень хочет вас видеть, она готовится, она скоро… А пока давайте чай, давайте поговорим о высших материях, о гульках, о мозгошмыгах, о том, как важно расширять сознание, чтобы… — Мистер Лавгуд. — Гарри шагнул вперёд, и в голосе его появились стальные нотки, которых Гермиона не слышала уже давно. — Где Луна? Старик дёрнулся. Отступил на шаг, споткнулся о какой-то ящик, едва не упал. Руки его затряслись ещё сильнее — теперь уже не от страха, а от чего-то другого, от того, что было глубже, страшнее. — Она… она… они сказали, что если я… — Он вдруг разрыдался — по-настоящему, навзрыд, как ребёнок, потерявшийся в толпе. Он сломался быстрее, чем она себе представляла. Это в её планы не входило, но, возможно, так будет легче. Слёзы текли по его щекам, смешивались с соплями, капали на балахон. — Простите, простите меня, они сказали, что убьют её, они сказали, что вернут Луну, если я… если я заманю вас… Он рванулся к столу, где лежала палочка. Гарри среагировал первым. — Экспеллиармус! Палочка вылетела из руки Лавгуда, отлетела в угол, звякнула о какой-то металлический предмет. Но было поздно — заклинание уже слетело с неё. Красный луч ударил в стену, но не в ту, в которую целился старик. Он попал в огромный рог взрывопотама, висевший на крюке над камином. — Вниз! — заорала Гермиона, хватая Гарри за руку и падая на пол, прикрывая голову руками. Рог взорвался. Звук был такой силы, что у Гермионы заложило уши — на несколько секунд она оглохла полностью, слыша только звон в голове и собственное сердце, которое колотилось где-то в горле. Её отбросило к стене, приложило спиной так, что из лёгких вышибло весь воздух, и она несколько секунд не могла вдохнуть, только хватала ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. С потолка посыпались доски — тяжёлые, старые, с гвоздями, которые торчали из них, как зубы. Стены затрещали, пошли трещинами. Мебель разлетелась в щепки — стулья, стол, какие-то ящики, всё, что попадалось под руку взрывной волне. — Гарри! — закричала она, пытаясь встать, но ноги не слушались, подкашивались, скользили по полу, усыпанному обломками. — Я здесь! — Он был рядом — живой, целый, тоже пытался подняться, отплёвываясь от пыли. — Я здесь, Гермиона! Бежим! Она вскочила — адреналин сделал своё дело, заткнул боль, заставил ноги двигаться. Не думая, не целясь, ударила в пол — Бомбарда! — и пол под ними провалился. Они рухнули вниз, в какой-то подвал, заваленный хламом ещё больше, чем верхний этаж. Сверху продолжали падать обломки, дом Лавгудов с грохотом разрушался, и этот грохот был единственным звуком, который она слышала сквозь звон в ушах. Гермиона поднялась, отряхиваясь. Гарри рядом кашлял, разгоняя пыль, которая висела в воздухе плотной, непроницаемой завесой. — Жива? — спросил он, хрипло, с надрывом. — Жива. — Она проверила палочку — на месте. Расшитую сумку — на месте. Меч — на месте. — А ты? — Кажется, да. Они переглянулись. В глазах друг друга прочитали одно и то же: это только начало. Подвал, в который они провалились, оказался ещё более странным местом, чем верхние этажи дома Лавгудов. Здесь пахло сыростью, плесенью и чем-то ещё — сладковатым, приторным, от чего у Гермионы свело скулы и запершило в горле. В полумраке едва угадывались очертания каких-то ящиков, бочек, старых, рассохшихся рам для картин, из которых давно уже повыпадали холсты. Сверху продолжали сыпаться обломки — с грохотом, с треском, с облаками пыли, которая забивалась в нос, в рот, в глаза, не давая дышать, не давая видеть, не давая думать. Гермиона прижалась спиной к стене, пытаясь отдышаться. Лёгкие горели, сердце колотилось где-то в горле, перед глазами всё плыло — то ли от пыли, то ли от адреналина, то ли от того, что она ударилась головой при падении и теперь у неё, кажется, сотрясение. — Гарри, — позвала она хрипло, прокашливаясь, отплёвываясь от пыли, которая скрипела на зубах. — Ты цел? — Цел, — ответил он откуда-то справа. — Кажется. Руку, кажется, порезал, но не сильно. — Дай посмотрю. Она нашарила палочку — та была на месте, слава Мерлину, — прошептала «люмос». Слабый свет разогнал темноту, и она увидела Гарри, сидящего на куче какого-то тряпья, зажимающего левую руку правой. Сквозь пальцы сочилась кровь — тёмная, почти чёрная в этом скудном свете. — Давай сюда. — Она опустилась рядом с ним на колени, отодрала его руку от раны. Порез был длинным, но неглубоким — стеклом, наверное, или острым краем доски. — Вулнера санентур. Рана затянулась под её пальцами, оставив после себя только розовый шрам и засохшую кровь на коже. — Спасибо, — выдохнул Гарри. Он поднялся, отряхнулся. — Куда теперь? Гермиона огляделась. Света от её палочки едва хватало, чтобы разглядеть стены — каменные, старые, покрытые плесенью и какими-то странными символами, похожими на те, что были на балахоне Лавгуда. В одном углу темнел проём — узкий, низкий, уходящий куда-то в глубину. — Туда, — кивнула она. — Другого выхода нет. Они двинулись в проём, стараясь ступать бесшумно, хотя под ногами хрустели какие-то обломки, шуршало тряпьё, позвякивали стекляшки. Коридор оказался длинным, извилистым, с ответвлениями, которые уводили в темноту, и Гермиона считала шаги, чтобы не сбиться, чтобы знать, сколько прошли, чтобы понимать, где они находятся относительно дома. — Стой, — вдруг сказал Гарри, хватая её за руку. — Слышишь? Она замерла. Прислушалась. Сначала ничего не было слышно — только её собственное сердце, только дыхание Гарри за спиной, только далёкий, едва уловимый скрип где-то наверху. А потом — голоса. Много голосов. Грубые, резкие, с характерными интонациями, от которых у неё похолодело внутри. — …проверить подвал, они могли уйти через чёрный ход… — …Лорд будет доволен, грязнокровка Поттера и сам Избранный… — …шевелитесь, идиоты, пока они не сбежали… Пожиратели. Гермиона зажала рот рукой, чтобы не закричать, не задохнуться от страха, который вдруг навалился на неё всей своей тяжестью. Их было много. Очень много. И они были близко. — Аппарируем? — прошептал Гарри одними губами. Она коснулась серёжек — тех самых, подаренных Драко, портключей, которые должны были вытащить её из любой передряги. Серьги были тёплыми, живыми — связь работала, Драко был где-то там, далеко, в Шотландии, но она чувствовала его присутствие, его беспокойство, его ярость, которая передавалась через кольцо, нагревая палец. Она могла уйти. Могла схватить Гарри за руку, коснуться серёжек — и через секунду они оба оказались бы в безопасности, в квартире, в тепле, подальше от этого кошмара. Рука уже потянулась к Гарри, пальцы сжались на его запястье — и замерли. Что-то было не так. Она не сразу поняла, что именно. Просто — чувство, то самое, которое спасало её в десятках передряг, которое обострилось за годы войны до невозможности. Что-то было не так с серьгами. С магией, которая от них исходила. Она была… другой. Чужой. Словно кто-то коснулся их, пока она не видела, словно кто-то наложил на них что-то, чего там раньше не было. — Подожди, — прошептала она, останавливая Гарри. — Дай подумать. Она сосредоточилась. Прислушалась к магии, текущей через серьги. И поняла. Антиаппарационное поле ощущалось дрожащей магией вокруг. Окутывающим страхом безысходности. — Они поставили ловушку, — выдохнула она. — Не на аппарацию, на неё тоже, но… — на портключ. Если мы сейчас активируем серьги, нас разорвёт. Гарри побелел. — Что-то тут не так. — Но Малфой говорил… — Драко не знал. — Она сжала его руку. — Никто не знал. Это новая магия, или очень старая, или… неважно. Главное — мы не можем уйти через портключ. Гарри кивнул. В глазах его не было страха — только та самая решимость, которую она знала в нём с первого курса. — Тогда будем выбираться по-старому, — сказал он. — Ногами и палочками. — По-старому, — согласилась она. Она убрала руку от серёжек. Достала палочку. Сзади, в темноте коридора, послышались шаги. Много шагов. — Похоже, выбор у нас небольшой, — усмехнулся Гарри. — Похоже, — ответила она. Они двинулись в темноту. Они двинулись дальше — быстрее, почти бегом, стараясь не шуметь, но шум всё равно был, потому что под ногами хрустело, а стены отражали каждый звук, усиливая его, множа, разбрасывая по всему подвалу. Коридор закончился внезапно — они вылетели в большое помещение, которое, судя по всему, когда-то было чем-то вроде погреба или винного подвала. Теперь здесь было пусто — только голые стены, бетонный пол и лестница, ведущая наверх, к спасительному выходу. Но на лестнице стояли они. Пятеро. В чёрных мантиях, с палочками наготове, с белыми масками на лицах, которые делали их похожими на ожившие скелеты. Впереди — высокий, широкоплечий, с характерной хищной осанкой. Долохов. — А вот и наши гости, — протянул он, и голос его сочился наслаждением. — Какая честь. Сама грязнокровка Поттера и Избранный собственной персоной. Лорд будет очень, очень доволен. Гермиона не стала ждать. — Протего! — щит встал перед ними за секунду до того, как первое заклинание ударило в то место, где они только что стояли. Красная вспышка разбилась о магический барьер, рассыпалась искрами. — Гарри, в сторону! — крикнула она, уходя в перекат, уклоняясь от второго луча, который просвистел над самым ухом, опалив волосы жаром. Начался ад. Заклинания летели со всех сторон — красные, зелёные, синие, жёлтые, они вспыхивали в полумраке, как фейерверки, как молнии, как сама смерть, принявшая форму света. Гермиона отбивалась, ставила щиты, уворачивалась, падала, вставала, снова отбивалась. Гарри был рядом — она чувствовала его присутствие, слышала его крики, видела, как заклинания отскакивают от него, как он держится, несмотря ни на что. Но противников было пятеро. А их — двое. — Гарри! — закричала она, увидев, как один из пожирателей обходит его с фланга, целясь прямо в спину. Он обернулся — слишком поздно. Зелёный луч уже летел в него, неотвратимый, смертельный, и Гермиона закричала, зажмурилась, не желая видеть… Но удара не было. Она успела. Сама не поняла, как успела среагировать. Она открыла глаза. Пожиратель, который целился в Гарри, лежал на полу с развороченной грудью — бомбарда сработала идеально, превратив его тело в месиво из крови, костей и того, что когда-то было внутренностями. Гермиона смотрела на свои руки, на палочку, с которой ещё капала магия, и не могла поверить, что это сделала она. — Гермиона! — заорал Гарри, вырывая её из ступора. — Сзади! Она развернулась, увидела второго пожирателя, уже занёсшего палочку для удара, и в голове её вдруг стало пусто и тихо. Ни страха, ни сомнений, ни мыслей. Только одно слово, всплывшее из самых глубин, из тех книг по тёмной магии, которые она изучала ночами, из тех запретных знаний, которые хранила в себе, как проклятие. Из запретной секции своего мозга, из слов Грюма, что ни в каких случаях не стоит допускать выпуска подобного желания. — Авада Кедавра! Зелёный луч сорвался с её палочки — такой яркий, такой красивый, такой смертоносный. Ударил пожирателя прямо в грудь. Тот упал замертво, даже не вскрикнув, даже не успев понять, что произошло. Гермиона смотрела на тело. На то, как стекленеют глаза. На то, как застывает лицо. И чувствовала… ничего. Абсолютно ничего. Только холод, только пустоту, только понимание, что обратного пути нет. — Гермиона! — Гарри схватил её за плечо, встряхнул. — Нам нужно выбираться! Сейчас! Она кивнула. Сжала палочку подрагивающими пальцами. И вдруг услышала то, чего боялась больше всего. — Схватить Поттера! Живым! — орал Долохов откуда-то сверху. — С гочзнокровкой можно делать, что хотите, на неё приказ! Я такая дура. Мы не можем аппарировать. Серьги тоже не сработают. Прости меня. Но она не пропустила это через внутренний барьер, не позволила кольцу передать эти слова. Гарри дёрнулся, попытался увернуться, но их было слишком много. Четверо пожирателей навалились на него со всех сторон, скрутили, выбили палочку, повалили на пол. Он отбивался, брыкался, кусался — бесполезно. Ещё секунда — и его держали за руки, за ноги, прижимали к земле, не давая пошевелиться. А она стояла эти пару секунд с звоном в ушах и пустотой в голове. — Гарри! — закричала Гермиона, бросаясь к нему больше рефлекторно. Её встретил Долохов. И ещё с десяток пожирателей, прибывших из ниоткуда. — А вот и ты, грязнокровка, — ухмыльнулся он, и в этой ухмылке было столько ненависти, столько предвкушения, что у неё внутри всё оборвалось. — Сейчас мы с тобой поиграем. Беллатриса будет рада такому подарку. Он поднял палочку. Гермиона приготовилась умереть. Но она не умерла. Потому что в ту самую секунду, когда Долохов открыл рот, чтобы произнести непростительное заклинание, дверь подвала взорвалась. Не открылась — именно взорвалась, разлетелась на тысячи щепок, которые вонзились в стены, в пол, в пожирателей, стоявших ближе всех. Те закричали, схватились за лица, за шеи, за руки, из которых торчали острые деревянные обломки. А в проёме стоял Драко. Он был не в форме пожирателя — в обычной дорожной мантии, в сапогах, забрызганных грязью, с растрёпанными волосами, с бешеными, совершенно безумными глазами, в которых горела такая ярость, что у Гермионы подкосились ноги. В руках он сжимал какой-то предмет — небольшой, тёмный, от которого исходило пульсирующее, багровое свечение, такое густое, что оно, казалось, сочилось сквозь пальцы, капало на пол, впитывалось в камни. — Драко… — выдохнула она, не веря своим глазам. Он не смотрел на неё. Он смотрел на пожирателей. — Вы, — сказал он, и голос его звучал ровно, спокойно, почти ласково. — Вы тронули то, что принадлежит мне. Это была ваша последняя ошибка. Долохов опомнился первым. — Малфой? — заорал он, тыча палочкой в сторону Драко. — Ты что здесь делаешь? Ты должен быть в Шотландии! Лорд узнает — он тебя… — Лорд ничего не узнает, — перебил Драко всё тем же спокойным, страшным голосом. Он поднял артефакт. И началось то, что Гермиона будет помнить до конца своих дней. Тьма, вырвавшаяся из предмета, была живой. Она не просто летела — она текла, струилась, растекалась по подвалу, как вода, как масло, как что-то густое и невыносимо холодное. Она находила пожирателей, впивалась в них, проникала под кожу, в кровь, в кости, в самую душу. Первый закричал, когда тьма коснулась его лица. Это был не просто крик — это был вопль, от которого у Гермионы заложило уши, от которого стены затряслись, от которого кровь застыла в жилах. Он кричал и корчился, и тьма пожирала его — медленно, с наслаждением, оставляя после себя только пустоту, только тень, только тонкий слой пепла на полу. — Кроволом, — прошептал Драко, и это слово, произнесённое не на английском, кажется, это был русский язык, прозвучало как заклинание. Кровь закипает в жилах. Разрывает сосуды изнутри. — Он заставлял знать, что делает это заклинание. Второй пожиратель схватился за грудь, упал на колени, захрипел. Изо рта у него хлынула кровь — тёмная, густая, она текла непрерывным потоком, заливая пол, забрызгивая стены кипящей, пузырящейся кровью. Его сосуды разрывало изнутри. Он умирал долго, мучительно, и его хрипы были слышны даже сквозь крики остальных. — Костолом, — сказал Драко, и в голосе его не было ни жалости, ни торжества — только усталость, только пустота. Кости ломаются изнутри. Превращаются в осколки. Осколки раздирают плоть. — она слышала его голос в голове. Третий пожиратель забился в конвульсиях. Гермиона слышала, как хрустят его кости — противно, мерзко, невыносимо, — как трещит кожа, разрываемая изнутри острыми обломками. Он упал, скорчился, затих. Долохов пытался бежать. Он метнулся к лестнице, но тьма настигла его, обвила ноги, повалила на пол. Он полз, царапая бетон ногтями, оставляя за собой кровавый след, и кричал, кричал, кричал… — Тенехват, — выдохнул Драко, и тьма сгустилась вокруг Долохова, сжалась, впилась в него тысячью невидимых игл. Тьма пожирает изнутри. Не оставляет следов. Долохов затих. Она припадочно оглянулась. Оставшиеся пожиратели утонули во тьме и… испарились. Тьма без остатка поглотила их. В подвале стало тихо. Абсолютно, мёртво тихо. Только дыхание Гермионы, только хриплый кашель Гарри, только шаги Драко, который медленно шёл к ней через разбросанные тела, через лужи крови, через то, что осталось от людей, которые минуту назад хотели их убить. Он остановился в шаге от неё. Посмотрел в глаза. Артефакт в его руках погас, стал просто куском металла, холодным и безжизненным. — Жива, — сказал он. Не вопрос — констатация. — Жива, — ответила она. Голос её дрожал. — Хорошо. Он протянул руку, коснулся её серёжек. Тёплые пальцы — такие знакомые, такие родные, такие живые — скользнули по мочке уха, задержались на мгновение. — Уходим, — сказал он. Она кивнула. Взяла его за руку. Другой рукой схватила Гарри, который уже поднялся и теперь стоял рядом, бледный, как смерть. Драко коснулся серёжек — её серёжек, портключей, которые вели в квартиру. Мир сжался в точку, взорвался, исчез. *** Они материализовались в гостиной квартиры втроём — вцепившись друг в друга, как утопающие в спасательный круг. Гарри упал на пол первым — ноги не держали, шок сделал своё дело. Его вырвало — прямо на дорогой паркет, желчью, кровью, тем, что осталось от завтрака. Он кашлял, давился, хрипел, и Гермиона бросилась к нему, схватила за плечи, приподняла, чтобы не захлебнулся. — Тихо, тихо, — шептала она, гладя его по спине, чувствуя, как он дрожит, как колотится его сердце. — Всё кончено. Мы дома. Мы в безопасности. Из своей комнаты выбежала Пэнси — в халате, с растрёпанными волосами, с дикими глазами. Увидела их — Гарри на полу, в рвоте, в крови, Гермиону рядом с ним, в крови, в грязи, с белым, как мел, лицом, Драко, стоящего посреди комнаты с артефактом в руках, с пустыми глазами, с лицом, на котором не было ни одной эмоции. — Какого хрена… — начала она, но осеклась. Драко повернулся к ней. Посмотрел долгим, тяжёлым взглядом. — Воды, — сказал он коротко. — Много воды. И полотенца. И зелье от шока, спроси у Тинки, если не знаешь, где. Пэнси кивнула и исчезла на кухне. Драко опустился на корточки рядом с Гермионой. Посмотрел на Гарри, на его бледное, перекошенное лицо, на то, как он хватает ртом воздух, как дрожат его руки. — Он в порядке, — сказал он тихо. — Просто откат. Пройдёт. Гермиона кивнула. Слёзы текли по её лицу — она даже не замечала. Пэнси вернулась с водой, с полотенцами, с пузырьком успокоительного зелья. Гарри напился, умылся, выпил зелье. Ему стало легче — по крайней мере, дрожь прекратилась, и он смог сидеть, не падая. — В душ, — скомандовала Пэнси, поднимая его за плечо. — Иди в душ. Смой с себя эту дрянь. Я пока постелю тебе. Гарри кивнул и покорно поплёлся в ванную. В гостиной остались только Гермиона и Драко. Она сидела на полу, прислонившись спиной к дивану, и смотрела на свои руки. На них была кровь. Не её — чужая. Та, которую она пролила сегодня. Та, которая теперь будет сниться ей каждую ночь. Драко стоял у окна, спиной к ней, и смотрел на снег. Артефакт он положил на стол — тот лежал там, тёмный, безжизненный, как будто ничего и не было. — Ты должен был быть в Шотландии, — сказала она наконец. Голос её прозвучал хрипло, сдавленно. — Должен был, — ответил он, не оборачиваясь. — Как ты узнал? — Кольцо. — Он поднял руку, показал ей кольцо Блэков. — Оно нагрелось так, что я чуть руку не сжёг. Я понял, что ты в дерьме. — И ты бросил всё и примчался? — Бросил. — А если бы Лорд узнал? — Не узнал. — Откуда такая уверенность? Он молчал долго. Потом повернулся. Посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Потому что я убил всех, кто мог бы ему рассказать, — сказал он жёстко. — Всех до единого. Гермиона смотрела на него и не узнавала. Перед ней стоял человек, который только что уничтожил десяток пожирателей каким-то древним, страшным артефактом. Человек, который убивал легко, как дышал. Человек, который смотрел на неё сейчас и в глазах которого не было ничего — ни жалости, ни раскаяния, ни любви. Только пустота. — Драко… — начала она. — Не надо. — Он подошёл ближе. Опустился на корточки рядом с ней. — Просто не надо, Грейнджер. Не надо меня жалеть. Не надо меня бояться. Не надо ничего говорить. — А что мне делать? Он протянул руку, коснулся её щеки. Пальцы его были холодными — или это у неё кожа горела? — и дрожали. Чуть-чуть, почти незаметно. — Останься живой, — сказал он тихо. — Просто останься живой. Это всё, что я прошу. Она хотела ответить, но он уже убрал руку, поднялся, отошёл к окну. — Иди в душ, — сказал он, не оборачиваясь. — Смой с себя эту дрянь. Потом поговорим. Гермиона поднялась. Ноги не слушались, но она заставила себя идти — в ванную, под горячую воду, которая должна была смыть всё: кровь, грязь, страх, воспоминания. Но она знала: это не смоется. Никогда. *** Она просидела в ванной больше часа. Пэнси вошла тихо, безмолвно помогла распутать её волосы, походившие на один большой колтун с пылью, грязью, известью с обломков дома. Помогла смыть кровь и также тихо, как вошла, так и ушла. Вода была горячей, почти обжигающей, и Гермиона стояла под её струями, закрыв глаза, пытаясь не думать, не вспоминать, не чувствовать. Но мысли лезли в голову, как черви, — о зелёных вспышках, о криках, о том, как легко слетело с её губ убивающее заклинание, о том, как Драко смотрел на неё потом — пусто, страшно, незнакомо. Она вышла, когда её уже начинало трясти. Завернулась в халат — тот самый, шёлковый, тёмно-синий, который он купил для неё когда-то, в другой жизни, — и вышла в коридор. В гостиной было темно. Только камин горел — Пэнси, наверное, разожгла, пока она была в душе. У огня сидел Гарри — уже чистый, в чужой пижаме, с чашкой в руках, и смотрел на пламя. Рядом с ним, на подлокотнике кресла, пристроилась Пэнси — молча, не язвя, не подкалывая, просто сидела рядом. Драко стоял у окна — всё там же, где она его оставила. Смотрел на снег. Не обернулся, когда она вошла. Гермиона подошла к камину, села на пол, прислонившись спиной к дивану. Гарри перевёл на неё взгляд. — Ты как? — спросил он тихо. — Нормально, — ответила она. Голос её прозвучал ровно — она сама удивилась. — А ты? — Тоже. — Он помолчал. — Спасибо. Они помолчали. Потом Гарри встал, подошёл к Драко. Остановился рядом, тоже глядя в окно. — Спасибо, — сказал он. — Ты нас спас. Драко не ответил. — Я знаю, что ты не ради меня это сделал, — продолжил Гарри. — Но всё равно — спасибо. — Иди спать, Поттер, — сказал Драко, не оборачиваясь. — Ты выглядишь дерьмово. Гарри усмехнулся — криво, безрадостно. — Ты тоже. Он развернулся и ушёл в комнату. Дверь закрылась за ним тихо, почти беззвучно. Пэнси поднялась, посмотрела на Гермиону, на Драко, вздохнула и тоже ушла к себе. В гостиной остались только они двое. Гермиона сидела на полу перед камином, обхватив колени руками, и смотрела на огонь. Языки пламени плясали перед глазами — жёлтые, оранжевые, красные, — но она не видела их. Перед глазами стояло другое: зелёные вспышки, падающие тела, застывшие в предсмертном ужасе лица. И свои руки — тонкие, бледные, сжимающие палочку, с которой только что сорвалось убивающее заклинание. Она смотрела на свои ладони, разжала пальцы, повернула их к свету. Чистые. Тинки принесла воду, Пэнси помогла смыть кровь, пока Гермиона стояла под душем, не чувствуя ни горячей воды, ни собственного тела. Но под ногтями всё равно чудилось красное. В складках кожи — чужое, липкое, то, что не смыть ни водой, ни мылом, ни временем. Драко стоял у окна — там же, где и прежде. Спиной к ней, лицом к ночному городу, к снегу, который всё падал и падал, укрывая Лондон белым, безмолвным саваном. Он не двигался. Просто стоял, опершись рукой о подоконник, и смотрел в темноту. Свет от камина не доставал до него — фигура его оставалась чёрной, вырезанной из мрака, чужой, незнакомой. Тишина висела между ними тяжёлая, давящая, невыносимая. Такая густая, что, казалось, её можно было резать ножом, разливать по чашкам, пить вместо чая — и давиться, потому что в горле стоял ком, который невозможно было проглотить. Гермиона смотрела на огонь и видела лица. Тех двоих, что упали от её заклинаний. Первый — от бомбарды. Она даже не целилась по-настоящему, просто била наугад, просто пыталась выжить, просто защищалась. А заклинание попало точно в грудь, и тело разлетелось на куски — она видела это краем глаза, но этого хватило, чтобы запечатлеть на внутренней стороне век навсегда. Второй — от непростительного. Это было осознанно. Холодно. Рассчитанно. Она смотрела ему в глаза, когда произносила это слово. Видела, как расширяются его зрачки, как до него доходит понимание, как он пытается увернуться — поздно. Зелёный свет ударил, и он упал. Просто упал. Даже не вскрикнул. Она убила человека. Двух человек. Впервые в жизни. И не чувствовала ничего. Только пустоту. Только холод. Только странное, липкое, тошнотворное ощущение, что обратного пути нет. Что черта перейдена. Что она теперь — не та Гермиона Грейнджер, которая когда-то давно, в другой жизни, спорила с профессорами о вреде тёмной магии и писала эссе о моральной стороне непростительных заклинаний. Та Гермиона умерла в подвале дома Лавгудов. А эта — сидела сейчас у камина и смотрела на свои руки, и не знала, что делать дальше. — Ты должен был быть в Шотландии, — сказала она наконец. Голос её прозвучал хрипло, надтреснуто, словно она не пользовалась им много дней. Она суетливо откашлялась, прижав кулак к губам, но это не помогло — горло всё равно саднило, словно она накричалась до хрипоты, хотя за сегодня не произнесла и десятка фраз. — Должен был, — ответил он. Не обернулся. Голос его звучал глухо, безжизненно, как у человека, который уже давно не ждёт от жизни ничего хорошего. — А если бы тебя хватились? — Не хватились. — Откуда ты знаешь? Он повернулся. Медленно, очень медленно — так, что она успела заметить каждое движение, каждый напряжённый мускул, каждую тень, упавшую на его лицо от пляшущего пламени. Подошёл к ней. Опустился на колени рядом — так, что их лица оказались на одном уровне, так, что она видела каждую ресницу, каждую трещинку на губах, каждый мелкий шрам, которого раньше не замечала. — Потому что я слишком долго выживал, чтобы проколоться на такой ерунде, — сказал он тихо. Голос его звучал ровно, но в этой ровности чувствовалась такая усталость, такая бездна, что у неё перехватило дыхание. — Потому что я знаю, как заметать следы. Потому что я знаю, что делаю, в отличие от тебя. Потому что у меня нет выбора. — Выбор есть всегда. — Нет. — Он покачал головой — едва заметно, почти неуловимо. — Не для меня. Не после того, что я сделал сегодня. Не после того, что ты сделала сегодня. Она вздрогнула. Всем телом. Так, что он почувствовал — через кольцо, через связь, через ту невидимую нить, которая держалась между ними всё это время. — Ты про… — начала она и замолчала. Язык не слушался. Слова не шли. Горло сжалось так, что дышать стало трудно. — Я про всё. — Он взял её руку — ту самую, которой она сегодня убивала, — сжал в своих ладонях. Пальцы его были холодными — или это она горела? — и дрожали. Чуть-чуть, почти незаметно, но она чувствовала эту дрожь каждой клеткой. — Ты убила сегодня, Грейнджер. Впервые. И я видел это по твоим глазам. Ты не знаешь, что с этим делать. Она молчала. Потому что он был прав. Потому что то, что было в подвале — момент, когда война окончательно сломала её, заставила стать тем, кем она не хотела быть, — стояло перед глазами, не отпускало, впивалось в мозг тысячью мелких игл. Зелёный свет. Падающее тело. Тишина. И её рука, всё ещё сжимающая палочку. — Я знаю, что ты чувствуешь, — продолжил он. Голос его звучал тихо, почти шёпотом, но в этой тишине каждый слог отдавался эхом в её груди. — Я через это проходил. Много раз. Первый раз — самый страшный. Потом легче. Потом привыкаешь. — Я не хочу привыкать. — Слова вырвались раньше, чем она успела подумать. Резко, зло, с такой болью, что у неё самой внутри всё перевернулось. — Я не хочу, чтобы это стало нормой. Не хочу просыпаться однажды и понимать, что мне всё равно. — Знаю. — Он поднёс её руку к губам, поцеловал костяшки — легко, почти невесомо, словно пытался стереть с них то, что нельзя было стереть. — Поэтому я здесь. Чтобы ты не привыкала. Я просил тебя не ходить. Она смотрела на него — на его бледное лицо, на тени под глазами, которые за последние месяцы стали почти неотъемлемой частью его облика, на то, как он сжимает её руку, словно боится отпустить, словно она — единственное, что держит его в этом мире. — Я не знаю, что делать, — сказала она тихо, и голос её дрожал, срывался, проваливался в хрип. — Я убила. Двух. Я применила Аваду Кедавру. Я стала… — Ты стала той, кто выживает, — перебил он. Жёстко, резко, не давая ей провалиться в эту трясину самобичевания. — Как и все мы. Как я. Как Поттер. Как Пэнси. Как все, кто проходит через эту войну. — Это не оправдание. — А кто ищет оправданий? — Он усмехнулся — горько, безрадостно, той усмешкой, которая не имела ничего общего с весельем. — Мы не ищем оправданий, Грейнджер. Мы ищем способы жить дальше. С этим. С той ценой, которую платим. Она молчала. Смотрела на огонь, на их руки, переплетённые пальцы, на кольцо Блэков, которое чуть заметно светилось в темноте — тусклым, багровым светом, похожим на кровь. Воспоминания накатывали волнами — не спросясь, не давая передышки. Вот она в подвале, прижимается спиной к холодной стене, слышит шаги пожирателей. Вот Гарри рядом, бледный, решительный, готовый умереть. Вот первый удар — и её заклинание срывается с палочки, летит, попадает. Тело разлетается на куски, и она видит это, видит, но не может остановиться, не может отвести взгляд. А потом — второй. Зелёный свет. Спокойное, чёткое, страшное в своей обыденности слово: «Авада Кедавра». И человек, который секунду назад стоял и целился в неё, падает замертво. Она смотрела на свои руки — тонкие, бледные, с коротко остриженными ногтями, с мозолью на указательном пальце от палочки. Обычные руки. Руки, которые держали книги, писали эссе, обнимали друзей, гладили кошек. Руки, которые сегодня убили. — Я не могу потерять тебя, — сказал он вдруг. Голос его звучал ровно, но в этой ровности было столько боли, столько отчаяния, столько того, что он никогда не говорил вслух, что у неё сердце сжалось в тугой, болезненный комок. — Ты понимаешь? Я делаю это всё не ради Ордена. Не ради Поттера. Не ради великой победы добра над злом. Я делаю это ради тебя. Только ради тебя. Я говорил это. Я показывал это всеми своими действиями. Но ты опять чуть не померла, стоило мне сделать шаг от тебя в сторону. — Драко… — начала она, но он не дал ей договорить. — Если ты умрёшь — я сдам все позиции. — Он повторял свои же слова, сказанные ей когда-то совсем давно, жёстко, не давая ей вставить слово, не давая возразить. Слова его плескались ядом, ранили, били в самое сердце, но остановиться он не мог. — Я пойду к Лорду, упаду на колени и скажу: «Прости, я был идиотом, я хочу обратно». И он примет меня, потому что я ему нужен. Потому что я — генерал его армии. Потому что я знаю всё об Ордене. Потому что я — его лучший шпион, только теперь шпионить буду против вас. — Драко, прекрати… — Нет, ты послушай. — Он сжал её руку так, что кости хрустнули. Больно. До слез. Но она не отдёрнула. — Ты думаешь, я шучу? Ты думаешь, я не смогу? Посмотри на меня, Грейнджер. Посмотри внимательно. Я только что убил дюжину человек за минуту. Я не моргнул. Не задумался. Не почувствовал ничего, кроме удовлетворения, что они больше не тронут тебя. Я — чудовище. Единственное, что держит меня на этой стороне — это ты. Только ты. Если тебя не станет — мне плевать, кто победит. Плевать, кто выживет. Плевать на всё. Она смотрела на него и не узнавала. Перед ней сидел не Драко, которого она знала. Не тот, кто касался её по ночам с такой нежностью, словно она была сделана из тончайшего стекла. Не тот, кто смотрел на неё с той особенной, только для неё предназначенной теплотой в глазах. Не тот, кто шептал её имя в темноте так, словно это было единственное слово, имеющее значение. Перед ней сидел человек, сломанный войной, выжженный дотла, держащийся только на ней — и это знание было страшнее любой Авады, страшнее любых пожирателей, страшнее всего, что она видела в своей жизни. Потому что она вдруг поняла: он не шутит. Он действительно сделает это. Если она умрёт, он перейдёт на другую сторону — и будет убивать уже не пожирателей, а её друзей. И будет делать это так же легко, как сегодня. — Ты не чудовище, — сказала она тихо. Голос её звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало. — Да? — Он усмехнулся. Криво, страшно, с таким выражением, от которого у неё мороз пошёл по коже. — А кто же я? — Ты — человек, который делает то, что должен, чтобы выжить. — Чтобы выжила ты, — поправил он. Жёстко, безжалостно, вбивая каждое слово, как гвоздь. — Не я. Мне уже всё равно. На себя — всё равно. На всё — всё равно. Ты — единственное, что ещё имеет значение. - Я... - Я хочу убить тебя. Ты никогда не слушаешь меня, ты, блядь, даже не задумываешься, что я испытываю, раз за разом вытягивая тебя из самой задницы. Я горю, Грейнджер, умираю изнутри, потому что каждый раз мне кажется, что в этот - я точно не успею. Мне не страшно, что Лорд хватится за то, что я не выполняю его миссию, спасая твою красивую задницу. Мне не страшно, что он узнает, что я его предал. Но мне страшно, что я не обесопашу тебя до того, как это все может произойти. Она молчала. Потому что не знала, что ответить. Потому что в глубине души понимала: это правда. Он действительно дошёл до края. И держится только потому, что она есть. Только потому, что она дышит, живёт, сражается рядом. Он отпустил её руку. Поднялся. Прошёлся по комнате, остановился у камина. Смотрел на огонь, и пламя отражалось в его глазах — пляшущее, живое, единственное, что двигалось в этой застывшей картине. — Иди спать, — сказал он, не глядя на неё. Голос его звучал устало, безжизненно. — Завтра будет новый день. И новые проблемы. Она поднялась. Ноги не слушались — пришлось опереться о край дивана, чтобы не упасть. Подошла к нему. Встала рядом, глядя на огонь — туда же, куда он. Плечо почти касалось плеча. Почти — но не совсем. — Пойдём со мной, — сказала она тихо. — Тебе тоже нужно отдыхать. — Я не могу. — Он покачал головой. — Не сейчас. Ещё нет. — Почему? — Потому что если я закрою глаза, я увижу их. — Он говорил спокойно, ровно, словно о чём-то обыденном. — Всех. Тех, кого убил сегодня. Тех, кого убивал раньше. Они приходят во сне. Смотрят на меня. Молчат. И от этого молчания хочется выть. Она протянула руку, коснулась его пальцев. Холодных. Таких же холодных, как у неё. — Тогда не закрывай глаза, — сказала она тихо. — Смотри на меня. Он повернул голову. Посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. В серых глазах его плескалась тьма — та самая, которую он выпускал сегодня на пожирателей. Но сквозь эту тьму пробивалось что-то другое. То, что было только для неё. — Это помогает? — спросил он. — Я не знаю. — Она пожала плечами. — Но когда я смотрю на тебя, мне кажется, что ещё не всё потеряно. Он усмехнулся — уже почти нормально, почти как раньше. Та усмешка, от которой у неё когда-то, в школе, сводило скулы. А теперь — от которой замирало сердце. — Ты невыносима, Грейнджер. — Знаю. - И, пожалуйста, перестань заставлять меня чувствовать это снова. - Я не хотела. - Знаю. Просто перестань, ладно? - Я постараюсь. Они стояли у камина, глядя на огонь, и молчали. Рука её лежала в его руке, пальцы переплелись, и это было единственным, что имело значение в этом мире, полном боли и смерти. За окном падал снег — крупными, пушистыми хлопьями, которые кружились в свете уличных фонарей, ложились на подоконник, таяли, касаясь тёплого стекла. В комнате было тихо — только потрескивали дрова в камине, только дыхание их двоих нарушало эту тишину, только сердца бились — в унисон, как будто всегда бились так. Война продолжалась. Где-то там, за стенами этой квартиры, умирали люди. Где-то там пожиратели искали их, Лорд строил планы, Орден готовился к новым битвам. Но сейчас, в эту минуту, они были вместе. И этого было достаточно.