Формула тишины

Утро после дома Лавгудов вползло в комнату серым, болезненным светом, который просачивался сквозь неплотно задёрнутые шторы и ложился на пол бледными, дрожащими полосами, похожими на следы от заклинаний, которые ещё не стёрлись с камня, хотя камня здесь не было — только тёмный паркет, дорогой, ухоженный, пахнущий мастикой и чем-то ещё, неуловимым, что Гермиона научилась определять как «запах безопасности». Она лежала на кровати, уткнувшись лицом в подушку, и пыталась заставить себя не думать — не думать о том, что случилось вчера, не думать о том, что будет завтра, не думать о том, что каждое утро теперь начинается с подсчёта потерь: кто жив, кто мёртв, кто ещё держится, а кто уже сломался и просто ждёт конца. Тело ныло — тупо, навязчиво, каждой мышцей, каждой косточкой, каждой клеточкой, напоминая о том, что вчера она падала, бежала, снова падала, дралась, уворачивалась от зелёных лучей, которые несли смерть, и в какой-то момент даже перестала бояться, потому что страх кончился, иссяк, выгорел дотла, оставив после себя только холодную, расчётливую пустоту — ту самую, которая позволяла выживать там, где другие умирали. Она перевернулась на спину, уставилась в потолок — белый, идеальный, такой же, как в первый день, когда она открыла здесь глаза, и вдруг поняла, что не помнит, сколько времени прошло с того первого утра. Война съедала время, перемалывала его в труху, и дни сливались в одну сплошную серую массу, в которой невозможно было вычленить отдельные моменты, отдельные часы, отдельные минуты — только лица, только крики, только вспышки заклинаний, только запах крови и озона, который въедался в ноздри и не выветривался даже после долгого душа. Она села рывком — резко, судорожно, как будто кто-то дёрнул за невидимую нить, — и первое, что сделала, машинально, на автомате, как делала каждое утро на протяжении последних семи лет: потянулась к шее. Туда, где всегда висел тонкий серебряный ободок, на котором держался маленький медальон с фотографией родителей внутри. Пальцы нащупали только голую кожу — горячую после сна, чуть влажную от пота, но совершенно, абсолютно, пугающе пустую. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось где-то в горле, мешая дышать, мешая думать, мешая соображать, выталкивая в кровь адреналин, от которого руки начинали дрожать, а перед глазами всё плыло и расплывалось, теряя чёткость, теряя реальность, теряя связь с этим миром, в котором кулона больше не существовало. — Нет, — выдохнула она одними губами, не веря, отказываясь верить, цепляясь за надежду, что это просто сон, просто кошмар, просто очередное испытание, которое закончится, как только она откроет глаза. — Нет, нет, нет… Она сползла с кровати, не чувствуя ног, и бросилась к тумбочке — маленькой, изящной, с инкрустацией из перламутра, на которой обычно оставляла вещи на ночь. Руки тряслись так сильно, что она не сразу смогла открыть ящик — пальцы соскальзывали, скользили по гладкому дереву, не желая подчиняться, и когда наконец удалось, внутри было пусто. Только тряпочка для палочки, небольшая книга, да пара заколок для волос, забытых ещё неделю назад. Гермиона метнулась к стулу, на котором висела её вчерашняя одежда — та самая, в которой она была в доме Лавгудов, грязная, прожжённая в нескольких местах, пропахшая дымом, порохом и смертью так, что даже после стирки этот запах не выветрится никогда. Она вывернула карманы — сначала мантии, потом джинсов, потом снова мантии, — но пальцы нащупывали только мелочь, только палочку, только какой-то случайный мусор: обёртку от конфеты, которую она съела ещё по дороге куда-то давным давно, сломанную зубочистку, несколько кнатов, завалившихся в угол. Кулона не было. Нигде не было. Она металась по комнате, как зверь в клетке, как тот самый подранок, который чувствует, что смерть уже рядом, но всё ещё надеется вырваться, убежать, спрятаться в какой-нибудь норе, где его не найдут. Открывала ящики комода — один за другим, выбрасывая содержимое на пол, не глядя, не думая, не останавливаясь. Перетряхивала постельное бельё — сдёрнула одеяло, скинула подушки, заглянула под матрас. Забежала в ванную — проверила полки, раковину, даже унитаз, хотя понимала, что это бессмысленно, что кулон не мог оказаться там, но не могла остановиться, не могла заставить себя прекратить эти лихорадочные, бессмысленные поиски. Пэнси застала её на коленях посреди комнаты — Гермиона шарила руками по ковру, ощупывая каждый миллиметр, надеясь нащупать тонкую серебряную цепочку, которая могла завалиться куда-нибудь под плинтус, закатиться под кровать, запутаться в ворсе. Подруга застыла в дверях с чашкой кофе в руках, глядя на это сумасшествие круглыми глазами, и на лице её было написано такое искреннее недоумение, что в другой ситуации Гермиона, наверное, рассмеялась бы. Но не сейчас. Сейчас ей было не до смеха. — Грейнджер, — позвала Пэнси осторожно, делая шаг в комнату. Чашка в её руках чуть заметно дрожала. — Грейнджер! Ты чего мечешься? Что случилось? Гермиона замерла. Подняла голову. И Пэнси, увидев её лицо — белое, как мел, с красными, воспалёнными глазами, с трясущимися губами, — попятилась назад, наткнулась спиной на косяк и замерла, не зная, что делать, что говорить, как реагировать на эту внезапную, дикую, неконтролируемую панику, которая исходила от человека, всегда казавшегося ей воплощением спокойствия и рациональности. — Кулон, — выдохнула Гермиона, и голос её прозвучал так, словно она не пользовалась им много дней — хрипло, надтреснуто, с каким-то странным, свистящим призвуком, от которого у Пэнси мурашки побежали по коже. — Я потеряла кулон. Тот, что с родителями. Он был со мной всегда, с первого курса, с самого первого дня в Хогвартсе, и теперь… теперь его нет. Пэнси помолчала, переваривая информацию. Поставила чашку на тумбочку — осторожно, стараясь не звякнуть, — и подошла ближе. Присела на корточки рядом, заглянула в глаза. — Ты уверена, что потеряла? — спросила она тихо, без обычной своей язвительности. — Может, просто сняла и забыла? Или Драко взял — почистить там, поправить застёжку, мало ли… — Я не снимала его никогда. — Гермиона провела рукой по лицу, пытаясь унять дрожь в пальцах, но они не слушались, дрожали всё сильнее, и от этого становилось только хуже. — Никогда, Пэнси. Даже в душ с ним ходила. Даже когда спала. Он был частью меня. Частью той жизни, которую я… которую я убила своими руками. Пэнси нахмурилась, но спорить не стала. — Ладно. Где ты видела его в последний раз? — В доме Лавгудов. — Гермиона закрыла глаза, пытаясь восстановить хронологию событий. — Я помню, как коснулась его перед тем, как взорвался тот чёртов рог. Проверила, на месте ли. А потом… потом мы падали, бежали, дрались… и я не помню, чувствовала ли я его после. — Значит, он там, — резюмировала Пэнси спокойно, деловито, как будто речь шла о потерянной в супермаркете перчатке, а не о единственной вещи, связывавшей Гермиону с прошлой жизнью. — В развалинах. Под обломками. Если его не нашли пожиратели, когда рылись в поисках вас, значит, он до сих пор там. — Это ничего не меняет. — Гермиона покачала головой, и в этом жесте было столько отчаяния, что у Пэнси сердце сжалось. — Я не могу туда вернуться. Это опасно, там… там… там смерть. Я не выживу во второй раз. — Зато может Драко. — Пэнси пожала плечами с таким видом, словно предлагала сходить в магазин за хлебом, а не отправить любимого человека в самое пекло. — Его как раз сегодня отправляют разбираться с последствиями. Лорд дал задание — восстановить события с помощью древнего артефакта и выяснить, как вы умудрились отбиться от дюжины пожирателей. Гермиона замерла. Сглотнула. Попыталась унять дрожь в руках, но тело не слушалось, продолжало мелко вибрировать, как натянутая струна. — Делать ему больше нечего, он не станет… — Станет, — перебила Пэнси жёстко. — Если ты попросишь. Он для тебя всё сделает, Грейнджер. Ты же знаешь. Гермиона знала. И от этого знания становилось только страшнее. *** Драко вернулся через час — собранный, сосредоточенный, в той самой чёрной форме, которая делала его чужим, почти незнакомым, почти пугающим. Мундир сидел на нём идеально. Он был красив в этой форме — страшно, пугающе красив, как бывает красив хищник, вышедший на охоту. И от этой красоты у неё внутри всё сжималось, потому что она знала: эта форма — не просто одежда. Это его маска. Его броня. Его способ выживать в мире, где каждый неверный шаг означает смерть. Гермиона ждала его в прихожей — сидела на пуфике, сжимая в руках пустую цепочку, и при его появлении подняла глаза. Взгляд её был тяжёлым, молящим и в то же время виноватым — она знала, что просить его об этом значит рисковать, значит отвлекать от задания, значит подвергать опасности, но не попросить не могла. Потому что этот кулон был всем, что у неё осталось. Потому что без него она чувствовала себя не просто голой — она чувствовала себя мёртвой. — Там, в доме, — начала она, и голос её прозвучал хрипло, надтреснуто — она суетливо откашлялась, прижав кулак к губам, но это не помогло, горло всё равно саднило, словно она накричалась до хрипоты, хотя за сегодня не произнесла и десятка фраз. — Мой кулон. С родителями. Я потеряла его там. Если ты увидишь… если сможешь… Он не дал ей договорить. Подошёл — бесшумно, по-кошачьи, — взял её за подбородок, заглянул в глаза тем самым взглядом, от которого у неё всегда всё обрывалось внутри, от которого хотелось одновременно и убежать, и остаться навсегда. Коротко кивнул. — Я найду. И ушёл. Гермиона осталась стоять в прихожей, глядя на закрывшуюся дверь, сжимая руку в кулак, и пытаясь убедить себя, что всё будет хорошо. Что он справится. Что найдёт. Что вернётся. Но где-то глубоко внутри, в той самой темноте, куда она боялась заглядывать, шевелился червячок сомнения: а что, если нет? *** Два дня, пока Драко не было, тянулись бесконечно. Гермиона почти не спала — лежала на кровати, глядя в потолок, и слушала тишину. Тишина была разной: днём — наполненная далёкими звуками города, голосами Пэнси и Гарри, звоном посуды на кухне, шумом воды в трубах, редкими сигналами машин за окном; ночью — абсолютной, давящей, невыносимой, той особенной тишиной, которая бывает только перед рассветом, когда даже время, кажется, замирает и перестаёт существовать. В этой ночной тишине мысли становились особенно громкими, особенно липкими, особенно невыносимыми — они лезли в голову, как черви, как тараканы, как те самые пожиратели из её кошмаров, и не было от них спасения, не было убежища, не было места, где можно было бы спрятаться. Она думала о родителях. О том, как стёрла себя из их памяти. О том, что они сейчас где-то там, в Австралии, живут своей жизнью, даже не подозревая, что у них была дочь. О том, что кулон — единственное, что осталось от той, прошлой жизни, от Гермионы, которая верила в светлую магию и счастливые концы, которая мечтала изменить мир к лучшему, которая ещё не знала, что мир не меняется, что он просто есть — жестокий, равнодушный, бесконечный в своей способности причинять боль. Она думала о Драко. О том, где он сейчас, что с ним, жив ли вообще. Кольцо на пальце иногда нагревалось — значит, он где-то там, далеко, но живой. Но этих редких сигналов было недостаточно, чтобы успокоиться, чтобы перестать прокручивать в голове самые страшные сценарии, чтобы не видеть каждую ночь один и тот же кошмар: он лежит на снегу, белый, как мел, и его серые глаза смотрят в пустоту, не видя её, не узнавая, не реагируя на крики. Гарри сидел в гостиной, у камина, и тоже молчал. Он чувствовал её состояние — чувствовал той особенной связью, которая возникает между людьми, прошедшими через огонь, воду и медные трубы, — но не лез с расспросами, не пытался утешить, не говорил дежурных фраз, от которых только хуже. Просто был рядом. Просто существовал в одном с ней пространстве. Просто время от времени поднимал голову и смотрел на неё долгим, понимающим взглядом, в котором читалось: «Я здесь. Я никуда не уйду. Ты не одна». Пэнси пыталась шутить, язвить, подкалывать — но как-то вяло, без обычного задора, без той искры, которая делала её невыносимой и одновременно необходимой. Даже у неё опускались руки в этом бесконечном ожидании, в этой серой, бессобытийной пустоте, когда каждый звук заставлял вздрагивать, а каждая минута тянулась дольше предыдущей. А на второй день Гарри вдруг спросил — тихо, осторожно, словно боялся разбудить спящего зверя: — А где сейчас Дафна? Она же была с нами в Ордене, а потом… просто исчезла. Гермиона подняла голову от книги, которую не читала уже третий час — просто водила глазами по строчкам, не понимая ни слова, не запоминая ни буквы. Посмотрела на Пэнси. Та пожала плечами — картинно, театрально, но в глазах мелькнуло что-то, похожее на… вину? Тоску? Сожаление? — Я не знаю точно, — ответила Гермиона медленно, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Слышала только обрывки от Драко. Что она за границей. Что в безопасности. И что для магической Британии она… мертва. — Мертва? — переспросил Гарри, и в голосе его появились стальные нотки — те самые, которые он приберёг для самых важных моментов. — Как это — мертва? — А так, Поттер. — Пэнси не выдержала, вклинилась в разговор с привычной резкостью. — Официально — погибла в самом начале войны. Несчастный случай, нападение пожирателей, неважно. Для всех, кто ищет, — её нет. Потому что так надо. Потому что если бы она осталась здесь, её бы убили. Или использовали бы как очередное пушечное мясо. Гарри замолчал. Переваривал. Смотрел на огонь, и пламя отражалось в его очках, делая взгляд совершенно безумным, нечеловеческим. Драко вернулся на вторую ночь, поздно, когда все уже спали. Гермиона не спала — лежала в темноте, глядя в потолок, и слушала тишину. Тишина была особенной — той самой, предрассветной, когда даже сердце бьётся тише, словно боясь разбудить кого-то важного. Услышала шаги в коридоре за минуту до того, как открылась дверь. Узнала по походке — усталой, тяжёлой, но всё ещё твёрдой, той самой, которую ни с чем не спутаешь, которую она выучила наизусть за эти месяцы. Села на кровати, когда он вошёл. Он остановился в дверях. Смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом — тем самым, от которого у неё всегда всё переворачивалось внутри. Потом подошёл к тумбочке и положил на неё кулон. Молча. Не говоря ни слова. Не глядя на неё. Просто положил — грязный, в пыли, с потёками от влаги, с помятой крышкой, но целый. Металл тускло блестел в свете уличных фонарей, проникающем сквозь неплотно задёрнутые шторы, и в этом блеске было столько всего, что у Гермионы перехватило дыхание. Она протянула руку, взяла кулон за порванную цепочку — осторожно, словно боялась, что он рассыплется, испарится, исчезнет, как исчезают сны по утрам. Пальцы сомкнулись на холодном металле, и вдруг что-то внутри неё разжалось, отпустило, дало возможность дышать — впервые за эти два дня. Слёзы потекли по щекам — тихо, беззвучно, впервые за много дней. Она даже не пыталась их вытирать. Она подняла глаза, чтобы сказать ему спасибо, но он уже отвернулся. Ушёл в ванную, закрыл за собой дверь. Через минуту зашумела вода — глухо, монотонно, как шумит вода в трубах старых лондонских домов. Гермиона смотрела на кулон, сжимала его в ладони, гладила большим пальцем помятую крышку, и слёзы всё текли и текли, не останавливаясь. Она не знала, что Драко стоит в душе, прижавшись лбом к прохладному кафелю, и смотрит сквозь стеклянную дверь, как она плачет. Не знала, что видит каждую слезу, каждую дрожь губ, каждое движение пальцев, гладящих помятый металл. Не знала, что для него это — важнее любого задания, любой опасности, любой смерти. Что он готов пройти через ад, чтобы вернуть ей эту маленькую, нелепую, бесценную вещицу. Он не вышел. Не сказал ничего. Просто стоял под горячей водой и смотрел, как она оплакивает всё, что потеряла и что удалось вернуть. Стоял и молчал, потому что слова были не нужны. А когда через полчаса вышел из ванной, она уже спала. Кулон был зажат в её руке так крепко, словно она боялась, что он снова исчезнет, растворится в воздухе, оставив после себя только пустоту. Драко лёг на свою половину кровати — на самый край, на расстоянии вытянутой руки от неё. Смотрел на неё долго, очень долго. На её лицо, расслабленное во сне, на мокрые дорожки от слёз, на руку, сжимающую кулон. Потом закрыл глаза. Они были рядом. Полметра пустоты между ними. И это было единственным, что имело значение. *** Утром Гермиона проснулась от запаха кофе. На кухне Пэнси уже орудовала туркой — громко, со звоном, с привычными ругательствами в адрес Тинки, которая пыталась помочь. Гарри сидел с газетой в руках — «Ежедневный пророк», который Тинки приносила каждое утро, несмотря на то что всё написанное там было ложью от первого до последнего слова. Драко стоял у окна, спиной ко всем, и смотрел на снег. Гермиона вышла к ним, села за стол. Кулон висел на шее — тяжёлый, родной, живой. Пальцы то и дело тянулись к нему, проверяли, на месте ли, словно боялись, что он снова исчезнет. — Гарри вчера спрашивал о Дафне, — сказала она, нарушая тишину. Голос её звучал ровно, но внутри всё дрожало. — Где она? Что с ней? Драко не обернулся. Голос его прозвучал глухо, ровно, без эмоций — тем самым тоном, которым он докладывал о выполненных заданиях: — За границей. В безопасности. Для магической Британии она мертва — официально. — Я знаю это, где конкретно? — Тебе этого знать не надо. — Он повернулся, посмотрел на неё долгим взглядом. В серых глазах его плескалась усталость — та самая, бесконечная, которая не проходила даже после долгого сна. Гермиона промолчала. Потому что понимала: он прав. Как всегда прав в таких вещах. Как всегда просчитывает на десять шагов вперёд, оставляя ей только возможность соглашаться. — А её родители? — спросил Гарри. — Гринграссы? — Не знают. — Драко покачал головой. — И не узнают. Для них она тоже мертва. Так безопаснее. В комнате повисла тишина — тяжёлая, давящая, но какая-то… правильная. Потому что все они знали цену, которую платят за выживание. И Дафна платила свою. И Блейз, наверное, тоже где-то там, в Италии, учился лечить людей и не знал, что его девушка для всего мира — просто пепел. *** Днём, оставшись вдвоём с Гермионой, Драко рассказал о задании. Они сидели на подоконнике в гостиной — тесно, почти касаясь друг друга плечами, но между ними всё равно оставался тот невидимый барьер, который война возвела за последние месяцы. Гермиона чувствовала его кожей — это расстояние, эту осторожность, эту боязнь сделать лишнее движение, сказать лишнее слово, причинить лишнюю боль. Их отношения изнашивались — медленно, но неумолимо, как камень точится водой. Каждая смерть, каждая разлука, каждое задание, которое могло стать последним, оставляли микроскопические трещины, которые со временем складывались в узор, похожий на паутину. Но связь — та самая, невидимая нить, которая держалась между ними с самого начала, с того первого поцелуя в библиотеке, — не ослабевала. Она была нерушимой, как те древние чары, что скрепляли их брак, как кольцо Блэков на её пальце, которое иногда нагревалось просто так, без причины, словно напоминая: он рядом. Он думает о тебе. Он жив. — Лорд дал мне артефакт, — говорил Драко, глядя куда-то в окно, на падающий снег. — Древняя штука, восстанавливает события по остаточной магии. Называется «Глаз Истины». Работает один раз, потом рассыпается в пыль. Я должен был увидеть, что произошло в доме Лавгудов, и доложить. Гермиона молчала, слушала. Знала, что это важно, что от этого зависит его жизнь, её жизнь, жизни всех, кто был рядом. — И что ты увидел? — спросила она осторожно, когда пауза затянулась слишком надолго. — Всё. — Он усмехнулся — криво, безрадостно, той усмешкой, от которой у неё всегда сжималось сердце. — Как вы дрались. Как ты убила тех двоих. Как я… как появился с артефактом. Всё, до последней секунды. — И что ты сделал? — с придыханием спросила шатенка, чувствуя, как в груди всё сжималось. Он помолчал. Потом ответил — спокойно, буднично, словно речь шла о чём-то обыденном, вроде выбора между чаем и кофе: — Переписал. — Что? — Я изменил картину событий. Там, в артефакте. — Он говорил ровно, без эмоций, но Гермиона чувствовала, как напряжены его плечи, как побелели костяшки пальцев, сжимающих подоконник. — Это сложно. Очень сложно. Нужно вплести новую реальность в старую, не порвав нитей. Ошибёшься на миллиметр — и артефакт покажет правду. Но я не ошибся. — Что теперь увидит Лорд? — То, что я хочу, чтобы он увидел. — Драко повернулся к ней, заглянул в глаза. — Теперь он увидит, что пожирателей уничтожили вы. Ты и Поттер. Сами. Без чьей-либо помощи. Без артефакта. Просто — вдвоём против дюжины. И победили. Святой Поттер и Золотая девочка. Гермиона смотрела на него и не верила. Это было невозможно. Древние артефакты не поддаются изменению. Их магия — абсолютна, незыблема, как законы физики в маггловском мире. И если Драко действительно сделал это, если переписал историю, вплел в неё ложь так искусно, что даже «Глаз Истины» не распознал подвоха… — Это опасно, — сказала она тихо. — Если Реддл узнает… — Не узнает. — Он покачал головой. — Я знаю, что делаю. Я слишком долго выживаю, чтобы проколоться на такой ерунде. — Горькая мимолетная усмешка. В последнее время Драко любил часто повторять свои фразы, словно на воспроизводство новых уже не хватало сил. — Это не ерунда. Это твоя жизнь. — Моя жизнь — ерунда по сравнению с тем, что будет, если он узнает правду. — Драко сжал её руку — коротко, сильно, почти до боли. — Ты — не ерунда. Вы с Поттером — не ерунда. Всё остальное — детали. Она хотела сказать что-то ещё, возразить, доказать, что он не прав, что его жизнь важна, что без него всё теряет смысл, — но слова застряли в горле. Потому что в глубине души она понимала: он делает это не ради себя. Не ради Ордена. Не ради великой победы добра над злом. Он делает это ради неё. — Цепочка была в развалинах бывшего дома Лавгудов, обшарил всё, под какими-то лохмотьями и куском стены, а кулон… твой кулон был под корнями старого дуба, — сказал он, меняя тему. — Того самого, где мы уничтожали крестражи. Видимо, он зацепился за одежду, когда мы аппарировали. Я нашёл его, когда уже возвращался. — Спасибо, — выдохнула она. Он кивнул. Отвернулся к окну. И опять между ними повисла та особая тишина, в которой не было нужды в словах. Потому что всё важное говорили взгляды, жесты, само присутствие друг друга. Потому что даже когда между ними было полметра пустоты, они чувствовали друг друга каждой клеткой, каждым нервом, каждым ударом сердца. Они были рядом. И этого было достаточно. *** Утро началось с письма. Тинки материализовалась в гостиной с тихим хлопком, держа в руках тяжёлый конверт из плотной, дорогой бумаги, запечатанный сургучом с гербом Малфоев. Протянула его Драко с таким видом, словно это была бомба с часовым механизмом. — Из Мэнора, хозяин. От Миссис Малфой. Драко взял конверт, сломал печать, пробежал глазами по строчкам. Лицо его не изменилось — вообще никак, словно он читал список покупок, а не письмо от матери. Но Гермиона, сидевшая рядом, почувствовала через кольцо, как внутри него что-то оборвалось. Холод. Страх. Ярость. — Что там? — спросила она тихо. — Люциус вернулся, — ответил он ровно. — Из Литвы. Отказался от дел Пожирателя, теперь будет жить в Мэноре. Мать пишет, чтобы я был осторожен. Гермиона молчала. Смотрела на него. — Он не знает? — спросила она. — Не знает. Пока. — Драко отложил письмо. — Но будет рыть. Он всегда роет. Особенно когда что-то не понимает. Но есть и хорошие новости. — Какие? — Помолвка расторгнута. Официально. Гринграссы требовали свадьбы продолжительное время, но Нарцисса тянула. Находила причины, отговорки, ссылалась на мои командировки, на нестабильную обстановку, на что угодно. А на прошлой неделе объявила, что брак невозможен по ряду причин. И всё. Точка. Она хотела спросить ещё, но он уже поднялся, отошёл к окну. Встал спиной к ней, глядя на снег. Разговор был окончен. *** Люциус Малфой вернулся в Мэнор с одной целью — понять, что происходит с его сыном. Он никогда не был дураком. Ему доносили, как Драко изменился за последние месяцы. Как перестал появляться в Мэноре. Как избегал разговоров о будущем. Как смотрел куда-то в сторону, когда речь заходила о невесте. Что-то было не так. Люциус начал с малого — с расспросов. Эльфы молчали, прислуга разводила руками, даже Нарцисса отводила глаза. Тогда он пошёл дальше — в свой кабинет, где хранились родовые книги, документы, записи, которые вели Малфои на протяжении столетий. Он искал три дня. И на четвёртый — нашёл. Родовая книга Малфоев лежала в самом дальнем углу сейфа Нарциссы, прикрытая другими фолиантами. Люциус открыл её на странице, где записывались браки рода. Пролистал до текущего года. И замер. Драко Люциус Малфой Гермиона Джин Грейнджер Дата бракосочетания: 1 сентября 1997 года Свидетели: Нарцисса Малфой, Джиневра Уизли, Дафна Гринграсс Магическая печать: подтверждено *** Первые дни после возвращения Люциуса в Мэнор прошли в странном, тягучем напряжении, которое чувствовалось даже сквозь стены квартиры, даже сквозь защитные чары, даже сквозь привычный шум большого города за окнами. Гермиона ловила себя на том, что постоянно оглядывается, выходя на кухню за водой, что вслушивается в каждый звук за дверью, что просыпается по ночам от малейшего шороха и долго лежит в темноте, прислушиваясь к биению собственного сердца, которое почему-то казалось слишком громким, слишком навязчивым, слишком уязвимым в этой внезапно ставшей хрупкой тишине. Драко уходил рано утром и возвращался поздно ночью — ещё позже, чем обычно, ещё более измотанный, ещё более молчаливый. Гермиона не спрашивала, что происходит, — не потому что не хотела знать, а потому что боялась ответа. Кольцо на её пальце жило своей жизнью — то нагревалось, передавая его тревогу, то остывало, давая ложное чувство безопасности, то пульсировало в такт его сердцебиению, напоминая, что он где-то там, в темноте, сражается с чем-то, о чем она даже не подозревает. На четвёртую ночь Драко вернулся особенно поздно — за окнами уже начинало сереть, небо наливалось тем свинцовым оттенком, который бывает только перед рассветом, когда ночь уже сдаёт позиции, но день ещё не вступил в свои права. Гермиона не спала — сидела на подоконнике в гостиной, обхватив колени руками, и смотрела на снег, который всё падал и падал, укрывая город белым, безмолвным саваном. Он вошёл бесшумно, но она почувствовала его присутствие раньше, чем услышала шаги — кольцо на пальце обожгло горячей волной, предупреждая, успокаивая, говоря: «Я здесь, я жив, я вернулся». Она не обернулась, продолжала смотреть в окно, но спиной чувствовала, как он замер в дверях, как смотрит на неё, как решает — подойти или уйти, заговорить или промолчать, разделить с ней эту ночь или оставить её в одиночестве. Он подошёл. Сел на подоконник рядом — на расстоянии вытянутой руки, не ближе. Тоже уставился в окно, на снег, на серое небо, на редкие огоньки машин внизу. — Он знает. Отец, — сказал Драко тихо, и голос его прозвучал так, словно он признавался в чём-то постыдном, в чём-то, что нельзя было исправить, в чём-то, что будет преследовать их до конца дней. — Не всё, но достаточно. Он рылся в родовых книгах. Нашёл запись о нашем браке. Гермиона молчала. Переваривала. Смотрела на свои руки, на кольцо Блэков, которое тускло поблескивало в предрассветном сумраке. — И что теперь? — спросила она наконец. Голос её прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало мелкой, противной дрожью. Не было охватывающего ужаса, ничего из того, что должно было быть при таком известии. — Не знаю. — Драко покачал головой. — Он не спешит. Не нападает. Не угрожает. Просто… следит. Я чувствую это каждый раз, когда выхожу из дома. Он где-то рядом. Всегда. — Ты видел его? — Один раз. — Он помолчал. — Возвращался поздно, делал крюк через Сохо, проверял, нет ли хвоста. А он стоял в тени подворотни и смотрел. Просто смотрел. Не подошёл. Не окликнул. Не напал. — Чего он ждёт? — Не знаю. — Драко сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Может, удобного момента. Может, пока я оставлю вас одних. Может, пока Поттер выйдет за хлебом, а ты останешься без защиты. Я не знаю, Грейнджер. Я не знаю, что у него в голове. — Истерично, но тихо, с безумной полуулыбкой. Он не справлялся. Щиты трескались, маски падали. Она протянула руку, коснулась его пальцев — ледяных, несмотря на тепло в квартире. Он вздрогнул, но не отдёрнул. — Мы справимся, — сказала она тихо. — Как всегда. Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. В серых глазах его плескалось что-то такое, от чего у неё перехватило дыхание — не любовь, нет, что-то другое, более глубокое, более страшное. Зависимость. Привязанность. Понимание того, что без неё он действительно не сможет. — Ты даже не представляешь, на что он способен, — прошептал он. — Я вырос с ним. Я знаю его. Он не простит. Не забудет. Не оставит в покое. Он будет ждать годами, если понадобится. А когда наступит момент — ударит так, что мало не покажется. — Тогда мы будем ждать вместе, — ответила она. — И встретим его вместе. Он ничего не сказал. Только сжал её руку в ответ. Так они и сидели — на подоконнике, в предрассветной тишине, глядя на падающий снег, и молчали. Между ними было полметра пустоты, и в этой пустоте умещалось всё: страх, надежда, любовь, ненависть, прошлое и будущее, которое никто из них не мог предсказать. *** Двадцать третье декабря началось обычно — с запаха кофе, с газеты, которую Тинки принесла с первыми лучами солнца, с Пэнси, которая ругалась на слишком жидкую кашу, и с Гарри, который сидел в своём кресле и смотрел на огонь, не произнося ни слова. Драко ушёл рано — Лорд вызвал его на срочное задание в Шотландию, опять древние артефакты, которые требовали личного присутствия генерала. Волдеморт готовился к чему-то, но к чему — не знал ещё даже сам Драко. Перед уходом он задержался в дверях, посмотрел на Гермиону долгим, тяжёлым взглядом, словно пытался запомнить каждую чёрточку её лица, каждую веснушку, каждую морщинку, появившуюся за последние месяцы. — Никуда не выходите, — сказал он коротко. — Ждите меня. Я вернусь через два дня. Гермиона кивнула. Хотела сказать что-то важное, что-то, что останется с ним в дороге, но слова застряли в горле, не желая выходить. Она только коснулась пальцами кольца Блэков, и он понял — понял без слов, как понимал всегда. Дверь закрылась. Шаги затихли в коридоре. Тишина опустилась на квартиру тяжёлым, давящим одеялом. А через час пришёл патронус. Это случилось в тот самый момент, когда Пэнси, уже успевшая разлить кофе по трём чашкам и уронить сахарницу на пол, наконец-то угомонилась и устроилась в кресле с газетой, а Гарри, как обычно, замер у камина, глядя на огонь с тем отсутствующим выражением, которое появлялось у него всякий раз, когда мысли уносились куда-то далеко, в те тёмные лабиринты сознания, где он сражался с собственными демонами. Гермиона сидела за столом, перебирая книги — в который уже раз перечитывала одни и те же страницы, пытаясь найти хоть какую-то новую информацию о диадеме Когтевран, но строчки расплывались перед глазами, не желая складываться в слова, не желая открывать свои тайны. Воздух в гостиной вдруг дрогнул, сгустился в одной точке, и из этой точки, из этого крошечного разрыва реальности, материализовался серебристый волк. Он был огромным — намного больше обычного патронуса, — и светился тем особенным, холодным светом, который не согревал, но пронизывал до костей, заставляя забыть обо всём на свете и смотреть только на него, только в него, только сквозь его прозрачную, мерцающую шкуру. Пэнси вздрогнула так сильно, что кофе выплеснулся из чашки прямо на скатерть — тёмная, обжигающая жидкость растеклась по белой ткани, впиталась в неё, оставив после себя уродливое, коричневое пятно, но никто даже не посмотрел в ту сторону. Все глаза были прикованы к патронусу, к этому серебристому чуду, которое застыло посреди комнаты и смотрело на них немигающим, волчьим взглядом. А потом заговорило голосом Тонкс. Голос Нимфадоры звучал взволнованно, торопливо, с той особенной интонацией, которая бывает только в чрезвычайных ситуациях — когда каждая секунда на счету, когда нельзя терять ни мгновения, когда от твоих слов зависят жизни. Она говорила быстро, но чётко, чеканя каждое слово, словно боялась, что её не поймут, не расслышат, не успеют. — Срочная встреча. Ремус ждёт в старом трактире на окраине Лондона. Информация о передвижениях пожирателей. Очень важно. Приходи одна. Патронус растворился в воздухе, оставив после себя только лёгкое, холодное дуновение и тишину — такую густую, такую плотную, что её можно было резать ножом, разливать по чашкам, пить вместо чая, давиться ею, потому что в горле стоял ком, который невозможно было проглотить. Гермиона замерла, глядя на то место, где только что стоял серебристый волк, и пытаясь унять бешеное сердцебиение, которое колотилось где-то в горле, мешало дышать, мешало думать, мешало принимать решения. Пальцы её дрожали — мелко, противно, неконтролируемо, — и она сжала их в кулаки, пытаясь успокоиться, пытаясь взять себя в руки, пытаясь понять, что делать дальше. — Малфой сказал никуда не выходить, — подал голос Гарри из своего кресла. Он не оборачивался, продолжал смотреть на огонь, но в голосе его звучало то самое упрямство, которое она знала с первого курса — с той самой минуты, когда они впервые встретились в Хогвартс-экспрессе и он отказался жать руку Малфою. Это упрямство было его частью, его сутью, его способом выживать в мире, где всё было против него. И сейчас оно включилось на полную мощность. — Это Тонкс. — Гермиона покачала головой, чувствуя, как внутри неё разгорается такое же упрямство, такое же желание действовать, такое же нежелание сидеть сложа руки, пока другие воюют и умирают. — Это Орден. Если у них важная информация, мы не можем просто сидеть и ждать. — А если это ловушка? — Гарри наконец повернулся к ней, и в зелёных глазах его горел тот самый огонь, который делал его Избранным — не по пророчеству, не по шраму на лбу, а по самой сути, по той невероятной, нечеловеческой способности идти в самое пекло, даже когда всё вокруг кричало об опасности. — Патронус нельзя подделать. — Гермиона смотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда, не позволяя себе усомниться. — Ты знаешь. Это магия, которая идёт из самой глубины души. Её нельзя скопировать, нельзя украсть, нельзя использовать против создателя. Это Тонкс. Это не ловушка. Гарри молчал. Пэнси молчала. Только огонь потрескивал в камине, разбрасывая искры, которые гасли, не долетая до пола, только часы тикали где-то в глубине квартиры, отсчитывая секунды, минуты, часы — время, которое уходило, таяло, исчезало, пока они сидели и спорили о том, что делать дальше. — Я пойду с тобой, — сказал Гарри, поднимаясь из кресла. Движения его были решительными, резкими — он уже принял решение, и никакие уговоры не могли его переубедить. — Я знала, что ты так скажешь. — Гермиона усмехнулась — криво, устало, но с той самой теплотой, которая оставалась между ними даже в самые тяжёлые времена. — Ты никогда не умел сидеть на месте, когда можно было влезть в неприятности. — Это ты у нас любительница неприятностей, — парировал Гарри, натягивая мантию. — Я просто следую за тобой, чтобы вытаскивать тебя из них. — Как благородно. — Стараюсь. Они оделись быстро, молча, без лишних слов — за годы войны научились собираться за считанные минуты, не тратя время на пустые разговоры. Палочки под руками, расшитая сумка на плече, мантии, скрывающие лица от случайных взглядов. Всё отработано до автоматизма, до той степени, когда тело двигается само, а голова может думать о другом — о том, что ждёт впереди, о том, что оставляешь позади, о том, что может никогда не вернуться. Пэнси провожала их до двери — стояла в проёме, сжимая в руках пустую чашку, и смотрела на них с каким-то странным выражением, в котором смешивались страх, надежда и та особая обречённость человека, который уже много раз провожал друзей в неизвестность и никогда не знал, увидит ли их снова. Обычно она прятала этот взгляд за язвительными замечаниями и саркастическими ухмылками, но сегодня, в этот момент, маска сползла, и Гермиона увидела её настоящую — испуганную, одинокую, отчаянно цепляющуюся за тех, кто стал ей семьёй. — Возвращайтесь живыми, — сказала Пэнси коротко, и голос её прозвучал хрипло, с той особенной интонацией, которая бывает, когда очень хочешь сказать что-то важное, но не можешь подобрать слов. — Я не хочу объяснять Драко, почему вы меня не послушали. Он меня убьёт. А потом воскресит и убьёт снова. Гермиона усмехнулась — легко, почти беззаботно, словно они собирались не на встречу с информатором посреди военного Лондона, а на прогулку в парк. — Вернёмся. — Она положила руку на дверную ручку, замерла на секунду. — Это просто встреча с Орденом. Что может пойти не так? — Знаешь, Грейнджер, — подала голос Пэнси, уже возвращая себе привычный язвительный тон, — когда люди говорят «что может пойти не так», обычно всё идёт не так. Катастрофически. С взрывами и трупами. — Ты прямо специалист по катастрофам. — Я специалист по вам двоим. А это, поверь, пострашнее любой катастрофы. Гермиона рассмеялась — коротко, нервно, но искренне. Открыла дверь. Шагнула в темноту коридора. Гарри последовал за ней. Дверь закрылась. Пэнси осталась одна — с пустой чашкой в руках, с пятном кофе на скатерти, с тишиной, которая вдруг стала невыносимо громкой. *** Трактир назывался «Старый дуб» и находился на самой окраине Лондона, там, где город постепенно переходил в поля и перелески, где фонари горели через один, а асфальт сменялся грунтовкой, разбитой грузовиками и размытой дождями, превращавшейся в грязное, чавкающее месиво под ногами. Это было место, о существовании которого знали только посвящённые — слишком далёкое от центра, чтобы привлекать случайных прохожих, слишком убогое, чтобы заинтересовать патрули, слишком неуютное, чтобы кто-то задержался здесь дольше, чем на одну кружку пива. Гермиона и Гарри аппарировали за углом, в том самом переулке, где пахло мочой, прелыми листьями и ещё чем-то неуловимым, городским, лондонским — той особенной смесью запахов, которая въедается в одежду и не выветривается годами. Переулок был тёмным, настолько тёмным, что даже свет единственного фонаря, горевшего в самом его конце, казался здесь чужим, случайным, почти призрачным. Они прошли по нему, перепрыгивая через лужи, прикрытые тонким, ещё не окрепшим льдом, который противно хрустел под ногами, ломался, проваливался, оставляя на ботинках грязные, ледяные разводы. Ветки оголённых деревьев тянулись к небу, как скрюченные пальцы, и в их сплетениях угадывались какие-то тени, какие-то силуэты, которые исчезали, стоило только присмотреться внимательнее. Тяжёлая дубовая дверь трактира была обита почерневшим от времени железом, покрытым ржавчиной и какими-то странными символами, которые Гермиона узнала — защитные руны, старые, почти забытые, но всё ещё работающие. Она толкнула дверь, и та открылась с протяжным, жалобным скрипом, который, казалось, разбудил всех демонов этого места. Внутри пахло дешёвым табаком, прокисшим пивом и жареным луком — тем особенным запахом, который въедается в стены старых пабов и не выветривается годами, несмотря на все попытки проветривания, несмотря на смену хозяев, несмотря на время, которое, кажется, застыло здесь навсегда. В зале было пусто — только несколько фигур в дальних углах, укрытых тенью так надёжно, что невозможно было разглядеть ни лиц, ни одежды. Ремус сидел в самом дальнем углу, укрывшись тенью так искусно, что Гермиона заметила его только потому, что знала, где искать. При их появлении он поднял руку — короткое, почти незаметное движение, которое могло означать всё что угодно: приветствие, предупреждение, приказ приближаться осторожно. Они пересекли зал, лавируя между столами, стараясь ступать бесшумно, хотя каждый шаг отдавался гулким эхом в этой странной, неестественной тишине. Сели напротив, и только тогда Гермиона смогла разглядеть его лицо. Ремус выглядел ужасно. Хуже, чем когда-либо за всё время их знакомства. Лицо его было бледным, осунувшимся, с глубокими морщинами, которые, казалось, появились за одну ночь. Под глазами залегли такие тени, что они напоминали синяки — фиолетовые, почти чёрные, они делали его взгляд безумным, нечеловеческим. Руки его дрожали — мелко, едва заметно, но Гермиона заметила. — Хорошо, что вы пришли, — сказал он тихо, и голос его звучал так, словно он не пользовался им много дней — хрипло, надтреснуто, с каким-то странным, свистящим призвуком. — У меня плохие новости. — Какие? — Гарри наклонился ближе, почти касаясь плечом стола, и в глазах его горел тот самый огонь, который зажигался только в минуты смертельной опасности. — Мы смогли допросить одного пожирателя… Они знают о вашем убежище. — Ремус говорил медленно, тщательно подбирая слова, словно каждое из них могло стать последним. — Не о точном местоположении, слава Мерлину, но о том, что вы в Лондоне, — знают. Кто-то их навёл. Гермиона почувствовала, как внутри всё похолодело — не постепенно, не плавно, а мгновенно, как будто кто-то вылил на неё ведро ледяной воды. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, мешая дышать, мешая думать, мешая соображать. — Кто? — спросила она, и голос её прозвучал так тихо, что она сама едва услышала его. — Не знаю. — Ремус покачал головой — медленно, устало, с той безнадёжностью, которая бывает только у людей, потерявших всё. — Может, кто-то из старых знакомых. Может, случайность. Может, предательство. Но они готовят облаву. Возможно, уже сегодня. Вам нужно быть осторожнее. Очень осторожнее. Они проговорили ещё около часа — обсуждали передвижения отрядов, возможные пути отступления, новые пароли и явки, которые Ремус выучил наизусть и теперь передавал им шёпотом, боясь, что даже стены здесь могут иметь уши. Ремус передал им несколько зачарованных галеонов для связи — маленьких, почти незаметных, с выгравированными рунами, которые светились в темноте тусклым, багровым светом. — Берегите себя, — сказал он на прощание, когда они уже поднялись, готовые уходить. В глазах его было столько боли, столько отчаяния, столько того, что он не мог сказать вслух, что у Гермионы сердце сжалось. — Вы — наша последняя надежда. Без вас всё это не имеет смысла. Гермиона хотела ответить, хотела сказать что-то ободряющее, что-то, что дало бы ему сил держаться дальше, но слова застряли в горле. Она только кивнула — коротко, резко, — и вышла в темноту переулка. *** Вагонетка неслась вниз с такой скоростью, что у Драко закладывало уши, а стены туннеля сливались в одну сплошную чёрную полосу, прорезаемую лишь редкими вспышками рун, которые загорались при прохождении очередного магического барьера. Он сидел на деревянной скамье, вцепившись пальцами в облезлый поручень, и пытался считать повороты — потерял счёт после двадцатого. Воздух здесь был спёртым, тяжёлым, пахло сыростью, камнем и ещё чем-то — древним, забытым, тем, что лучше не тревожить, тем, что спит глубоко под землёй и ждёт своего часа. Он не знал, куда его везут. Знал только, что глубоко. Невероятно глубоко. Вагонетка давно миновала те уровни, где хранились сокровища древних родов — Малфоев, Блэков, Лестрейджей. Минула уровни, где сидели драконы, прикованные цепями к скалам, — их рёв ещё долго звучал в ушах, даже когда вагонетка нырнула в очередной туннель и звук стих, поглощённый толщей камня. Теперь они спускались туда, куда не ступала нога человека сотни лет — в те глубины, где время текло иначе, где магия была настолько древней, что её не могли почувствовать даже самые сильные волшебники, где каждый камень помнил ещё тех, кто строил эти залы задолго до основания Хогвартса. Рядом с ним, на соседней скамье, сидел пожиратель, которого Лорд прислал сопровождающим, — мелкая сошка, имени которой Драко даже не запомнил, да и не пытался. Парень трясся от страха, вцепившись в поручень так, что костяшки побелели и, казалось, вот-вот проткнут кожу. Он то и дело оглядывался на темноту позади них, словно ожидал, что оттуда вот-вот вырвется что-то ужасное, что-то, что пожирает таких, как он, на завтрак, даже не жуя. — Долго ещё? — спросил Драко, не оборачиваясь. Голос его прозвучал глухо, отразился от стен и затерялся где-то впереди, в этой бесконечной чёрной пасти, которая вела их в самое сердце тьмы. — Н-не знаю, господин генерал, — заикаясь, ответил парень. Губы его дрожали, и он то и дело облизывал их, пытаясь хоть как-то унять эту дрожь, но получалось плохо. — Мне сказали только доставить вас и… и ждать наверху. Сколько вы там будете — не сказали. Сказали, что если вы не вернётесь через три дня, я могу возвращаться и докладывать, что вы… что вы… — Что я не вернулся, — закончил за него Драко. — И не вернусь. — Т-там опасно, господин генерал. Очень опасно. Никто не возвращался. Те, кого посылали раньше… они просто исчезали. Их потом находили — тех, кого находили, — в разных местах, но без памяти, без магии, без… без всего. Пустые оболочки. — Хорошая мотивация, — усмехнулся Драко, и в этой усмешке не было веселья. Только усталость. Только та особенная, вымороженная годами ирония, которая позволяла ему не сойти с ума в этом мире, где каждый день мог стать последним. Парень не понял, шутит он или нет, и предпочёл заткнуться, вжавшись в скамью и молясь всем известным ему богам, чтобы эта поездка поскорее закончилась. Вагонетка замедлила ход. Впереди показалась платформа — маленькая, высеченная прямо в скале, с единственной дверью, за которой зияла чернота настолько плотная, что даже свет от вагонетки не мог проникнуть в неё дальше чем на несколько дюймов. Драко спрыгнул, даже не дожидаясь полной остановки, приземлился на каменный пол, от которого веяло таким холодом, что подошвы сапог мгновенно покрылись инеем. Сзади послышался скрежет — вагонетка, набирая скорость, уносила перепуганного пожирателя обратно наверх, в безопасность, к свету, к жизни, к тому миру, где он мог дышать, не боясь, что каждый вдох станет последним. Драко остался один. Он толкнул дверь — та поддалась неожиданно легко, словно её смазывали вчера, а не сотни лет назад, словно кто-то специально ждал его здесь, готовил для него этот путь, эту тьму, это испытание. И шагнул в темноту. Свет за спиной погас, поглощённый тьмой, которая была настолько плотной, что, казалось, её можно было резать ножом, разливать по сосудам, пить вместо воды, давиться ею, потому что она проникала в лёгкие, в кровь, в самую душу, заполняя каждую клеточку, каждую пору, каждую мысль. *** Первое, что он почувствовал, — холод. Не тот холод, который бывает зимой на улице, когда щиплет щёки, когда пар изо рта вырывается облачками, когда хочется закутаться в шарф поглубже и бежать к ближайшему источнику тепла. Это был другой холод — могильный, древний, проникающий в кости, в кровь, в самую сердцевину существа, замораживающий не тело, а душу. Он шёл отовсюду — от стен, от пола, от воздуха, который, казалось, застыл здесь навечно, не тронутый движением, не согретый дыханием живых существ, не потревоженный ничьим присутствием за последние столетия. Драко зажёг «Люмос» — и свет его палочки показался здесь чужим, почти кощунственным, словно он вторгся в место, где свету не было места, где тьма правила вечно и не собиралась уступать свои позиции какой-то жалкой искорке магии. Он огляделся и понял, что стоит в огромном зале. Настолько огромном, что свет его палочки не достигал противоположной стены, теряясь в бесконечности, проглатываемый тьмой, которая не желала расступаться. Пол был выложен чёрным камнем, отполированным до зеркального блеска тысячами лет и, возможно, тысячами ног, ступавших здесь когда-то давно, в другой эпохе, в другом мире. В этом чёрном зеркале отражался он сам — маленькая, одинокая фигурка посреди бесконечности, посреди вечности, посреди той самой пустоты, которую он так долго искал и которую сейчас ненавидел больше всего на свете, потому что в этой пустоте не было её. Стены уходили вверх, теряясь в темноте, и только редкие руны светились на них, указывая путь — древние, забытые, такие старые, что даже Драко, выросший на историях о тёмных искусствах, не мог прочитать их. Они пульсировали в темноте тусклым, багровым светом, похожим на кровь, и от этого пульса начинала болеть голова, начинало казаться, что сам воздух здесь вибрирует в такт этому биению, что стены дышат, что пол под ногами живой. Артефакты, которые ему предстояло найти, проверить, обезвредить и либо забрать, либо уничтожить, лежали где-то в центре этого зала. Драко знал это не потому, что видел, а потому что чувствовал — кожей, нутром, той самой магической чуйкой, которая развивается у волшебников, работающих с тёмными предметами, только после многих лет практики, после многих ошибок, после многих смертей. Они были здесь. Они ждали. Они чувствовали его приближение так же, как он чувствовал их. Он пошёл вперёд. Шаги отдавались эхом — слишком громким, слишком отчётливым в этой гулкой пустоте. Каждый звук множился, отражался от стен, возвращался обратно, накладывался сам на себя, создавая какофонию, от которой начинали вибрировать зубы, от которой кровь в жилах, казалось, текла быстрее, от которой мысли путались, теряли ясность, рассыпались на куски. Драко считал шаги — раз, два, три, четыре, — чтобы не думать о том, что окружает его, не думать о том, что может скрываться в темноте, не думать о ней. О Гермионе. Она была там, далеко, в безопасности. Пока в безопасности. Пока Люциус не сделал свой ход. Пока Гарри и Пэнси рядом. Пока кольцо на пальце не нагрелось, не зажглось, не закричало о помощи. Оно молчало. Оно было холодным. Значит, всё хорошо. Значит, она жива. Значит, он может позволить себе сосредоточиться на том, что здесь, на этом задании, на этой работе, которая должна занять два дня, но может занять вечность, если он ошибётся хоть в одном движении, хоть в одной мысли, хоть в одном вздохе. Он сделал ещё шаг. И ещё. И ещё. Сколько он шёл — минуту, час, день? Время здесь потеряло смысл. Часы на запястье остановились. Кольцо на пальце не нагревалось, не подавало сигналов, не говорило, что там, наверху, прошла минута или вечность. Только шаги. Только эхо. Только тьма вокруг и тусклый свет его палочки, который, казалось, становился всё слабее с каждым мгновением, словно сама тьма высасывала из него силу. А потом свет его палочки выхватил из темноты нечто. Сначала он подумал, что это галлюцинация — так долго в темноте, так долго в тишине, так долго в этом месте, где время сошло с ума. Но нет. Это было реально. Это были они. Артефакты. Они не лежали на алтаре, как он ожидал. Они парили в воздухе — каждый в отдельной сфере, окружённой коконом из чистой, концентрированной магии, которая пульсировала, дышала, жила своей жизнью. Эти сферы были разбросаны по огромному залу, и Драко насчитал их не меньше трёх десятков. Некоторые висели высоко, почти под потолком, другие — на уровне глаз, третьи — почти у самого пола. Каждая светилась своим цветом — красным, синим, зелёным, фиолетовым, чёрным, — и это свечение было единственным источником света во всём зале, кроме его собственной палочки. Драко подошёл к ближайшей сфере. Внутри неё, в этом магическом коконе, лежал древний амулет — совсем крошечный, золотой, с небольшим рубином в центре. Даже сквозь защиту Драко чувствовал исходящую от него силу — тёмную, тягучую, опасную. Этот амулет мог убить. Мог воскресить. Мог сделать своего владельца бессмертным — ценой тысяч жизней. Он знал этот амулет. Видел его изображение в одной из книг в библиотеке Мэнора — тех самых, что хранились в запретной секции, тех самых, за чтение которых можно было получить срок в Азкабане. «Амулет вечной жизни», или, как его называли древние, «Слеза Хекаты». Легенда гласила, что его создала сама богиня магии, чтобы подарить бессмертие своему смертному возлюбленному. Но возлюбленный умер — от яда, от меча, от старости, история умалчивала. А амулет остался. И с тех пор переходил из рук в руки, каждый раз оставляя за собой кровавый след. Драко знал, что с ним делать. Но сначала нужно было снять защиту. Он достал палочку, провёл диагностику — сложное заклинание, которое показывало структуру чар, их слои, их силу, их слабые места. Руны побежали перед глазами, складываясь в причудливые узоры, и Драко читал их, как читают книгу, — внимательно, вдумчиво, не пропуская ни одной детали. Чуть больше года назад он сказал бы, что совсем не обязательно каждому волшебнику досконально знать руны, но сейчас… Он провел сотни вечеров за последний год, до жжения сетчатки пытаясь впитать знания, чтобы наверстать всё упущенное за шесть лет отказа он занятий по древним рунам. Защита была сложной. Очень сложной. Семь слоёв — каждый смертельный. Первый сжигал того, кто коснулся сферы, не зная пароля. Второй отправлял в вечное забытьё. Третий вытягивал магию, оставляя пустую оболочку. Четвёртый, пятый, шестой, седьмой — каждый страшнее предыдущего. Драко выдохнул. Собрался. И начал. Первые три слоя он снял быстро — они были ему знакомы, он сталкивался с ними раньше, на других артефактах, на других заданиях. Четвёртый потребовал времени — Драко пришлось трижды перепроверять свои расчёты, прежде чем коснуться сферы. Пятый чуть не убил его — защита сработала в ответ, выплюнув сгусток чистой тёмной энергии, которая пролетела в миллиметре от его лица и врезалась в стену, оставив в ней дымящуюся воронку. Шестой слой он снимал с закрытыми глазами — полагаясь только на магическое чутьё, на ту самую связь с тёмными искусствами, которую он развивал годами, которую ненавидел и которой гордился одновременно. Седьмой сдался сам — последний, самый слабый, словно создатели артефакта знали, что тот, кто пройдёт первые шесть, достоин увидеть то, что хранится внутри. Сфера погасла. Амулет упал в его протянутую руку — тяжёлый, горячий, живой. Драко посмотрел на него, подумал о Гермионе, о том, что она сказала бы, увидь она его сейчас — с этим амулетом, с этим знанием, с этой тьмой в руках. И убрал амулет в специальный мешочек, не тот, который Лорд дал ему для этой цели. Один готов. Осталось ещё, по меньшей мере, двадцать девять. Он перешёл к следующему. *** Второй артефакт оказался древним кинжалом, отравленным ядом, который не имел противоядия. Одно касание — и смерть через минуту, мучительная, с конвульсиями и криками, с пеной у рта и глазами, вылезающими из орбит. Драко смотрел на него и думал о Беллатрисе, которая обожала такие игрушки. Думал о том, как этот кинжал мог бы оказаться в её руках. Думал о Гермионе, которая могла бы оказаться на его пути. Защита на кинжале была проще — всего три слоя, но каждый такой силы, что у Драко ушло больше часа, чтобы снять их. К концу у него дрожали руки, на лбу выступил пот, а в висках стучало так, словно кто-то бил молотом прямо по черепу. Он убрал кинжал в тот же мешочек — для уничтожения собственными руками. Такие вещи не должны существовать. Третьим был кубок, который якобы мог воскрешать мёртвых. Драко знал о нём — читал в тех же книгах, видел рисунки, слышал легенды. Кубок Кронида, названный в честь древнего титана, который, по преданию, выковал его из костей своих врагов. Легенда гласила, что тот, кто выпьет из этого кубка, сможет вернуть любого умершего — ценой собственной жизни. Но это была ложь. Драко знал это. Кубок не воскрешал. Он создавал подобие жизни — тень, призрака, который мучил и себя, и тех, кто рядом. Вечная пытка, вечное страдание, вечная иллюзия. Защита на кубке была чудовищной — двенадцать слоёв, каждый сложнее предыдущего. Драко потратил на него полдня. К концу он едва стоял на ногах, но справился. Кубок отправился в мешочек для уничтожения. Четвёртым был шар, внутри которого клубилась тьма. Драко даже не стал прикасаться к нему — сразу отправил в кучу на уничтожение, потому что понял: это не артефакт. Это тюрьма. Внутри заточено что-то живое. Что-то, что лучше не выпускать. Пятый. Шестой. Седьмой. Время потеряло смысл окончательно. Драко работал, не останавливаясь, не позволяя себе отдыхать, не позволяя себе думать о том, что происходит там, наверху. Каждый артефакт требовал внимания, сосредоточенности, знаний. Каждый был уникален, каждый имел свою историю, своё проклятие, свою защиту, которую нужно было взломать. Ошибка могла стоить жизни. Не только ему — всем. Он думал о ней, когда проверял очередной амулет. О её лице, когда она смотрела на него. О её руках, которые всегда были холодными. О её запахе — книг, трав и чего-то неуловимого, что было только её. Кольцо на пальце иногда нагревалось — значит, она думала о нём. Значит, была жива. Значит, всё хорошо. Он работал дальше. *** На вторые сутки, когда артефактов осталось всего пять, Драко услышал звук. Сначала ему показалось, что это эхо его собственных шагов — слишком громкое, слишком отчётливое в этой гулкой пустоте. Но потом он понял: это не эхо. Это были голоса. Людские голоса. Где-то совсем рядом — может быть, за той стеной, которая отделяла этот зал от следующего уровня, может быть, прямо над ним, там, где скала становилась тоньше и пропускала звуки из внешнего мира. Он замер, прислушался. Голоса доносились откуда-то сверху — приглушённые, испуганные, молящие. Они звучали так, как звучат голоса людей, которые знают, что умрут. Которые уже попрощались с жизнью и теперь просто ждут, когда это случится. Драко поднял голову, вглядываясь в темноту над собой, и вдруг увидел свет — слабый, мерцающий, пробивающийся сквозь трещину в скале, которую он раньше не замечал. Трещина была узкой, но достаточно широкой, чтобы в неё мог пролезть человек, если как следует постараться. Он не знал, что там. Не знал, кто там. Но голоса… голоса были человеческими. В них звучал страх — настоящий, животный страх, от которого кровь стынет в жилах. И в этом страхе было что-то, что заставило Драко замереть на месте и прислушаться внимательнее. — …пожалуйста, не надо, дети же… — голос женщины, срывающийся на крик. — Молчать, грязнокровка! — грубый мужской голос, знакомый — один из тех, кого Драко видел на собраниях, мелкая сошка, имени которой он не запоминал. — Мы знаем, что вы не одни. Где ваше логово? Где остальные? — Нет никаких остальных! Мы просто шли… мы хотели уйти… мы ничего не знаем… Драко выругался сквозь зубы, отложил артефакт, над которым работал, и пошёл на звук. Трещина в скале вела в узкий лаз, который петлял между камнями так хитро, что Драко несколько раз застревал, царапал плечи, рвал мантию, но лез вперёд, потому что голоса не замолкали, потому что в них звучало то, от чего у него внутри всё переворачивалось. Потому что он знал эти голоса. Потому что слышал их раньше — в других местах, при других обстоятельствах, когда ничего не мог сделать, когда был бессилен, когда смотрел и молчал. Лаз вывел его в небольшую пещеру, в которую едва проникал дневной свет. Драко выбрался из лаза, отряхнулся и замер, вглядываясь вверх. Крутой склон вёл на улицу Там, наверху, прямо над ним, происходило то, от чего у него похолодело внутри. На небольшой поляне, окружённой вековыми соснами, стояла семья. Мать, отец и двое детей — мальчик лет десяти и девочка лет тринадцати. Они были одеты в лёгкие куртки, явно не рассчитанные на шотландскую зиму, и тряслись от холода, прижимаясь друг к другу, пытаясь согреться, пытаясь выжить, пытаясь защитить друг друга. А вокруг них, с палочками наготове, с ухмылками на лицах, стояли пятеро пожирателей. — Говори, где остальные, — цедил тот, что стоял ближе всех, тыча палочкой в лицо отцу. — Мы знаем, что вы не одни. Знаем, что вы связаны с Орденом. Где ваше логово? Где Поттер? Где грязнокровка Грейнджер? — Не знаю, — бормотал мужчина, заслоняя собой жену и детей. — Мы просто шли… мы хотели уйти из страны… мы ничего не знаем ни о каком Ордене… мы обычные люди… — Обычные, — усмехнулся пожиратель. — Обычные твари, которые посмели родиться и жить. Ладно, с вами мы ещё поиграем. А пока… Он перевёл взгляд на детей, и в глазах его загорелся тот самый огонь, который Драко видел у Беллатрисы, у Долохова, у всех тех, кто получал удовольствие от чужой боли. Драко смотрел на это и чувствовал, как внутри закипает ярость. Не та, холодная, расчётливая, которая помогала ему выживать на собраниях Пожирателей, скрывать свои истинные мысли, играть роль до конца. Другая — горячая, обжигающая, та, от которой хотелось рвать и метать, та, которую он привык прятать глубоко внутри, потому что она мешала, потому что она могла выдать его с головой, потому что она делала его слабым и уязвимым. Магглорождённые дети. Их семья. Те, кого его жена защищала всю свою жизнь. Те, ради кого она рисковала всем. Те, на ком держалась её вера в этот мир, в эту войну, в эту победу. Он знал, что должен сделать. По инструкции. По приказу. По законам этой войны, где на одной стороне были они, а на другой — эти люди, которые сейчас тряслись от страха и молились о спасении. Но он знал и другое. Знал, что если он сейчас отвернётся, если промолчит, если сделает вид, что ничего не происходит, — он никогда не сможет смотреть ей в глаза. Никогда не сможет прикоснуться к ней. Никогда не сможет называть себя человеком, который её достоин. Драко шагнул вперёд, выходя из тени, и голос его прозвучал в этой тишине так резко, так властно, что все пятеро пожирателей вздрогнули и обернулись. — Какого чёрта вы тут устроили? Он шёл к ним медленно, хищно, как зверь, вышедший на охоту, и пожиратели невольно расступались перед ним, освобождая дорогу. В чёрной форме, в генеральских звёздах на плечах, с палочкой в руке, которую он держал так небрежно и так угрожающе одновременно, он был страшен. Он знал это. И пользовался этим. — Г-генерал Малфой! — воскликнул тот, что стоял ближе всех, и голос его сорвался на фальцет. Отдавая честь, он натянулся, как струна. — Мы… мы выполняем приказ Лорда. Эти грязнокровки… — Я вижу, что вы выполняете, — перебил Драко, останавливаясь в двух шагах от семьи и даже не глядя на них. — И я вижу, что вы делаете это неправильно. Лорд приказал зачищать дома, а не гоняться за семьями по лесам, рискуя сорвать другие, более важные операции. Вы что, хотите, чтобы они ушли и рассказали всем, как вы тупы и некомпетентны? — Но, генерал, мы… — Молчать. — Драко шагнул к нему, и тот отшатнулся, вжавшись спиной в сосну. — Я здесь по другому заданию. По личному приказу Лорда. Очень важному заданию. И если вы своим шумом сорвёте его, Лорд с вас шкуру спустит. Лично. Медленно. С наслаждением. Вы знаете, как он это любит. Пожиратели переглянулись. Они знали, кто такой Драко Малфой. Знали, что он — любимчик Лорда, его правая рука, его генерал. Знали, что спорить с ним — смерти подобно, что одно его слово может отправить их на пытки, в Азкабан, в могилу. — Мы… мы не знали, генерал, — пролепетал тот, что стоял ближе всех. — Мы уйдём сейчас. Только… этих куда? — Этих я сам допрошу, — отрезал Драко, и голос его не оставлял места для возражений. — Если они что-то знают, я вытяну из них всё, что нужно. А если нет — сам разберусь, как с ними поступить. Ваша задача — убраться отсюда и не мешать мне работать. И чтобы я вас больше здесь не видел. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда. Вопросы? Вопросов не было. Пожиратели исчезли в темноте леса так быстро, словно их ветром сдуло — только ветки затрещали да снег взметнулся из-под ног. Драко повернулся к семье. Они смотрели на него с ужасом. Мать прижимала детей к себе так крепко, что те, казалось, вот-вот задохнутся. Отец заслонял их, готовый умереть, но не отдать, готовый принять любой удар, любую боль, любую смерть, только бы они остались живы. Драко смотрел на них и видел другую семью. Других родителей. Других детей. Видел Гермиону, которая когда-то, в другой жизни, тоже была ребёнком, которого нужно было защищать. Видел её родителей, которые отдали всё, чтобы она жила. Видел ту цену, которую платят люди за право существовать в этом мире. — Идите за мной, — сказал он тихо. — Быстро. И молча. Если хотите жить. Они не двинулись с места. Слишком напуганы, чтобы поверить, слишком сломлены, чтобы надеяться, слишком научены горьким опытом, чтобы доверять человеку в чёрной форме с палочкой в руке. — Я сказал — идите, — повторил Драко, и в голосе его появились стальные нотки. — Если хотите жить. Выбирайте прямо сейчас. Отец посмотрел на него долгим взглядом — и кивнул. Взял жену за руку, подхватил детей и пошёл за человеком в чёрном, который только что спас их от смерти. Драко вёл их через лес долго. Очень долго. Обходил патрули стороной, петлял между деревьями, заметал следы заклинаниями, которые знал только потому, что их показывала ему Гермиона. Вёл туда, где, по его информации, была старая, заброшенная аппарационная точка, которую использовали контрабандисты до войны — место, которое не отслеживалось Министерством, не охранялось Пожирателями, не значилось ни на одной карте. За это время он успел узнать их историю. Фамилия — Росс. Жили в Эдинбурге. Магглы оба — познакомились в университете, полюбили друг друга, поженились, родили детей. Никогда не искали приключений, не лезли в политику, не связывались с Орденом. Просто хотели жить. Просто хотели растить детей, по случайности родившихся волшебниками. Просто хотели, чтобы их оставили в покое. Летом позапрошлого года девочке пришло письмо из Хогвартса — она не закончила свой первый курс — вернулась весной этого года и слёзно просила не возвращать её в школу после окончания каникул. Когда началась охота на магглорождённых, они спрятались. Детей отправили к знакомым магглам, которые согласились приютить их на время. Сами скитались по стране, переезжали с места на место, ночевали в лесах, в заброшенных домах, в старых сараях. А потом знакомые испугались. Выдали. И теперь вся семья была в бегах, пытаясь добраться до побережья, где, по слухам, ещё работали старые пути в Ирландию. — У вас есть деньги? — спросил Драко, когда они наконец добрались до точки — небольшой поляны, скрытой от посторонних глаз мощными дезиллюминационными чарами. — Немного, — ответил отец, всё ещё не веря, что это происходит на самом деле. — Золото, галлеоны, кое-что из вещей, что успели захватить… — Этого мало. — Драко полез во внутренний карман мантии, достал тяжёлый кожаный мешочек, набитый золотом, и протянул мужчине вместе с небольшим свёртком со стеклянным шариком внутри, котоырй он достал когда-то у одного контрабандиста на чёрном рынке. — Здесь на первое время хватит. Этот портключ переместит вас в Ирландию, куда конкретно — я не знаю. Ищите порт в Дублине. Там есть люди, которые за плату переправят дальше. Во Францию. Или в Испанию. Там безопаснее. Пока безопаснее. Отец смотрел на кошель, не веря своим глазам. Кошель был тяжёлым — Драко отдал им почти всё, что у него было с собой. Но это было неважно. Важно было то, что эти люди выживут. — Зачем? — спросил отец тихо, и голос его дрожал. — Зачем вы нам помогаете? Вы же… вы же один из них. Вы же… — Я же пожиратель смерти, — закончил за него Драко. — Да. И если вы кому-то расскажете об этом, я вас найду и убью. Лично. Медленно. С наслаждением. — Он помолчал, глядя им в глаза. — Но пока… пока просто уходите. Быстро. Пока я не передумал. Пока они не вернулись. Пока у вас есть шанс. Мать вдруг шагнула к нему, схватила за руку — ту самую, на которой было кольцо Блэков, ту самую, которой он держал палочку, убивая таких, как она. — Спасибо, — прошептала она, глядя ему в глаза. В её взгляде было столько боли, столько страха, столько благодарности, что у Драко внутри всё перевернулось. — Спасибо вам. Я буду молиться за вас. Всегда. Каждый день. Каждую ночь. Драко отдёрнул руку, как от огня. Как от того, что могло обжечь сильнее любого проклятия. — Уходите, — повторил он. — Сейчас. Быстро. Пока я не… Он не договорил. Не нужно было. Они ушли. Аппарация — тихий хлопок, и поляна опустела, лишь стеклянный шарик, утонувший в сугробе. Только снег кружился в воздухе, заметая следы, только ветер шумел в ветвях, только где-то далеко кричала ночная птица. Драко стоял один, глядя на то место, где только что были люди, которых он спас, и чувствовал, как внутри разливается странное тепло. Тёплое. Живое. Такое, от которого не хотелось избавляться. Такое, от которого хотелось жить дальше. Потом он развернулся и пошёл обратно — к артефактам, к своей работе, к своей войне. *** Он закончил через пять часов. Последние пять артефактов оказались самыми сложными. Один из них — древняя корона, которая, по легенде, принадлежала самому Мерлину, — имела двадцать три слоя защиты, каждый из которых Драко снимал вручную, тратя на каждый неизвестно сколько времени. К концу у него дрожали не только руки — дрожало всё тело, перед глазами плыли разноцветные круги, а в ушах стоял звон, от которого хотелось выть. Но он справился. Артефакты, которые нужно было уничтожить, лежали в отдельной куче — двадцать предметов, каждый из которых мог убить не только сотни людей, но и всех его использовавших, каждый из которых был пропитан тёмной магией настолько сильно, что даже воздух вокруг них, казалось, вибрировал. Те, которые нужно было забрать, лежали в специальной сумке, зачарованной так, чтобы сдерживать их силу — шесть штук. Шесть артефактов массового уничтожения населения. И ещё пять в отдельном мешке, который ни при каких обстоятельствах не дойдет до Лорда — включая тот самый амулет, кинжал и кубок, которые могли бы пригодиться Лорду, будь его верный генерал действительно за правление великого Волдеморта. Драко поднялся на поверхность на старой вагонетке, что ждала его уже двое суток у входа в тот самый зал с древними артефактами. Кто и когда стащил их все в одно место — не было известно, как и то, откуда до пожирателей дошла информация об этом. Отчёт был написан, подписан, запечатан личной печатью Драко. Тридцать два пергамента, исписанных мелким, убористым почерком, с описанием каждого артефакта, каждого слоя защиты, каждого заклинания, которое он использовал, чтобы снять их. Особенно важно он относился к описанию тех артефактов, которые необходимо было уничтожить — Малфой специально делал выдуманные предписания, по какой именно причине их следует перемолоть в труху. Лорду нет смысла не верить в его слова, и это, конечно же, играло Драко на руку, Реддл никогда не узнает, что возможно, именно этими артефактами мог увеличить свои шансы на победу. А также три пергамента, вещающих о пяти артефактах, которые были заведомо детонированы и разорвались у него на глазах, едва ли не убив самого Малфоя. Он нашёл точку аппарации, которую указали в инструкции, и переместился в Малфой-Мэнор, даже не заходя домой, даже не переодеваясь, даже не позволяя себе минуты отдыха. Лорд ждал. И Лорд не любил ждать. *** Зал для собраний был полон, как никогда. Пожиратели стояли вдоль стен плотными рядами, опустив головы, не смея поднять глаз на трон, где восседал Волдеморт. Воздух был тяжёлым, спёртым, пропитанным страхом и ожиданием — тем особенным, липким страхом, который появляется только тогда, когда хозяин в ярости и ищет, на ком бы сорвать эту ярость. Каждый знал, что сегодня что-то случится. Каждый чувствовал это кожей, нутром, каждой клеточкой своего существа. Драко вошёл, и все головы повернулись к нему. Он был грязный — мантия в пыли, волосы растрёпаны, под глазами глубокие тени, скулы заострились от двух дней без сна, без еды, без отдыха. После спуска в бездну, после десятков артефактов, после спасённой семьи, о которой никто никогда не узнает. Но он шёл прямо, с высоко поднятой головой, и никто не посмел бы сказать ему ни слова, никто не посмел бы даже взглянуть на него с жалостью или превосходством. Волдеморт сидел на троне, и Драко, взглянув на него, замер на секунду, споткнулся взглядом, но тут же взял себя в руки. Лорд изменился. Сильно изменился. Осунулся так, что кожа обтягивала череп, побледнел до синевы, под глазами залегли такие глубокие тени, что они напоминали провалы, чёрные дыры, в которых тонул свет. Кожа его, и без того бледная, теперь казалась почти прозрачной, сквозь неё, казалось, можно было разглядеть кости. А руки — те самые руки, которыми он убивал, которыми творил тёмные чудеса, которыми держал в страхе всю магическую Британию, — слегка дрожали, лежа на подлокотниках трона. Крестражи. Три крестража, уничтоженные за последние месяцы. Кольцо, медальон, чаша. Каждый удар отнимал часть его силы, часть его жизни, часть его самого. Лорд слабел. И это знание грело Драко изнутри сильнее, чем любое пламя, чем любая надежда, чем любая мечта о победе. — О, Драко, мальчик мой, — прошипел Волдеморт, и голос его прозвучал тише обычного, слабее, с каким-то странным, свистящим призвуком, которого раньше не было. — Ты вернулся. Докладывай. — Артефакты проверены, мой Лорд. — Драко шагнул вперёд, поклонился, демонстрируя абсолютную преданность, абсолютную покорность, абсолютную лояльность. — Двадцать будут уничтожены как бесполезные или опасные сразу же после того, как вы меня освободите. Шесть доставлены для вашего личного осмотра. Подробный отчёт здесь. Он протянул свиток, и один из пожирателей, стоящих ближе к трону, принял его и передал Волдеморту. Лорд пробежал глазами по строчкам, кивнул. На мгновение в красных глазах его мелькнуло что-то — удовлетворение? злость? усталость? — но он тут же спрятал это за привычной маской величия. — Хорошо. Ты справился. Единственный, кто справляется хоть в чём-то. — Он отложил отчёт, перевёл взгляд на зал. — А теперь, мои верные слуги, я хочу поговорить о неудачах. О тех, кто опозорил меня. О тех, кто посмел проиграть двум жалким подросткам. В зале повисла тишина — такая густая, что её можно было резать ножом, разливать по чашкам, пить вместо воды, давиться ею, потому что в горле стоял ком, который невозможно было проглотить. — Яксли, — продолжил Волдеморт, и имя это прозвучало как приговор. — Долохов. Мои лучшие псы. Мои самые верные слуги. И что? Они мертвы. Убиты Поттером и грязнокровкой. Убиты теми, кого мы должны были уничтожить ещё вчера. Он обвёл взглядом зал, и каждый, на ком останавливался этот взгляд, вжимал голову в плечи, стараясь стать меньше, незаметнее, несуществующим. — И знаете, что самое смешное? — Голос Лорда зазвенел от ярости. — Долохов, который хвастался, что убьёт Избранного голыми руками, не смог справиться даже с его подружкой. Яксли, который должен был привести мне Поттера, дал себя убить, как последний маггл. Они опозорили меня. Опозорили всех вас. Опозорили само понятие чистой крови. Он замолчал, и в этой тишине было слышно, как кто-то сглатывает, как кто-то переминается с ноги на ногу, как кто-то молится всем известным богам, чтобы гнев Лорда обошёл его стороной. — Круцио! — вдруг закричал Волдеморт, указывая палочкой на одного из пожирателей в первом ряду. Тот упал, закричал, забился в конвульсиях. Крики его отражались от стен, множились, заполняли зал, и никто не смел даже вздохнуть, даже шелохнуться, даже поднять глаза. — Это ваша вина! — шипел Волдеморт, и с каждым словом пытка становилась сильнее, боль невыносимее, крики громче. — Вы все! Вы не способны ни на что! Вы позволили этим щенкам убивать их! Вы слабы! Вы жалки! Вы недостойны служить мне! Он остановился так же внезапно, как начал. Кто-то мог бы подумать, что он просто сжалился, но Драко сразу понял — луч магии был слишком слаб, Волдеморт был слишком слаб, чтобы продолжать. Пожиратель остался лежать на полу, тихо поскуливая, содрогаясь в остаточных конвульсиях, но живой — Лорд не стал убивать, только показал, только напомнил, кто здесь хозяин, кто здесь бог, кто здесь смерть. Драко смотрел на это и чувствовал, как внутри поднимается тошнота. Он видел это сотни раз. Тысячи раз. На собраниях, на казнях, на пытках. Но сейчас, после всего, после спуска в бездну, после спасённой семьи, после двух дней в темноте, где он боролся с древними проклятиями, это казалось особенно отвратительным. Особенно бессмысленным. Особенно мерзким. Он заставил себя сохранить спокойное лицо. Заставил себя не думать о том, что этот человек слабеет, что его можно убить, что это скоро закончится. Заставил себя смотреть прямо перед собой, не отводя взгляда, не выдавая ни одной эмоции. — Ты свободен, Драко, — бросил Волдеморт, не глядя на него. — Отдохни. Завтра новые задания. Сейчас ты заслужил своего отдыха. Единственный, кто заслуживает. Драко поклонился и вышел. На улице он прислонился к стене, закрыл глаза и позволил себе одну минуту слабости. Одну минуту, когда можно было дышать. Одну минуту, когда можно было не играть роль. Одну минуту, когда можно было быть собой. Кольцо на пальце нагрелось. Гермиона думала о нём. Он улыбнулся — одними уголками губ, так, что никто бы не заметил, так, что даже если бы кто-то смотрел, не понял бы, что это улыбка. И пошёл домой. К ней. К свету. К жизни.