Формула тишины

Утро вползло в комнату несмело, робко, словно боялось потревожить ту хрупкую тишину, что установилась здесь за последние дни. Гермиона открыла глаза и несколько долгих, тягучих секунд просто лежала, глядя в потолок — белый, идеальный, такой же, как в первый день, когда она открыла здесь глаза после побега из Министерства. Тогда этот потолок казался ей чужим, почти враждебным — слишком чистым, слишком правильным, слишком непохожим на те серые, обшарпанные поверхности, к которым она привыкла за годы скитаний. Теперь он стал почти родным. Теперь здесь пахло домом — если можно назвать домом место, где каждое утро начинается с подсчёта потерь, где тишина звенит в ушах громче любой канонады, где сны перемешались с явью настолько, что уже невозможно понять, где заканчивается одно и начинается другое. Первая мысль, пронзившая сознание острой, режущей болью, была о нём. Где он? Жив ли? Рядом ли? Она повернула голову — и сердце пропустило удар, потому что подушка рядом была пуста, холодна, не хранила следов его тепла, его дыхания, его присутствия. Только лёгкая вмятина на наволочке напоминала о том, что ночью кто-то лежал здесь — совсем недолго, словно боялся задержаться, словно даже во сне не мог позволить себе расслабиться. Лёгкая волна паники подступила к горлу. Почему-то это проклятая тревога по любому поводу всё чаще подкатывала внутри. Гермиона села рывком, кутаясь в одеяло, и замерла, прислушиваясь. Тишина. Обычная, утренняя тишина, в которой, однако, угадывались едва слышные звуки жизни — звяканье чашки, приглушённый голос, шаги по паркету. Кольцо на пальце было тёплым — значит, жив, значит, рядом, значит, всё хорошо. Хотя какое там «хорошо» — просто не умер, просто дышит, просто существует в одной с ней реальности. Она откинула одеяло и встала. Тело слушалось плохо — сказывались две ночи без нормального сна, постоянное напряжение, тот внутренний холод, который поселился в ней после дома Лавгудов и не желал уходить, несмотря на все попытки согреться. Ноги подкашивались, когда она шла к двери, и пришлось опереться о стену, чтобы не упасть. В зеркале, висящем в прихожей, мелькнуло отражение — бледное, осунувшееся лицо, тёмные круги под глазами, потрескавшиеся губы, взгляд, в котором не осталось ничего, кроме усталости. Она отвернулась. Смотреть на себя было невыносимо. Голоса из гостиной становились всё отчётливее. Драко — его низкий, чуть хрипловатый голос, который она узнала бы из тысячи, даже если бы оглохла и ослепла. Гарри — усталый, но живой, с нотками того самого упрямства, которое помогало ему выживать там, где другие ломались. И Пэнси — её резкий, каркающий смех, который когда-то, в школе, доводил Гермиону до белого каления, а теперь казался почти родным, почти необходимым, почти единственным доказательством того, что жизнь продолжается. Она вошла в гостиную и замерла на пороге. Они сидели за столом — все трое. Обычные люди за обычным завтраком. Гарри читал газету, Пэнси наливала кофе, Драко сидел во главе стола, в домашнем свитере — мягком, тёмно-сером, с высоким воротом, — и от этого он казался другим. Не тем холодным, надменным генералом в чёрной форме, который убивал пожирателей древними артефактами и переписывал реальность для Лорда. А просто человеком. Живым. Тёплым. Почти доступным. Он поднял глаза, когда она вошла, и на секунду — всего на одну короткую, неуловимую секунду — в серых глазах его мелькнуло что-то тёплое. То, что было только для неё. То, что она берегла в памяти, как самое ценное сокровище. — Проснулась, — сказал он просто. Без вопросов, без упрёков, без того напряжения, которое обычно висело между ними. — Садись завтракать. Пэнси сварила кофе. Не спрашивай, как ей это удаётся без магии. — Я просто талант, — фыркнула Пэнси, пододвигая к Гермионе чашку. — Пей давай. Вон зелёная вся, как больная. Гермиона села. Обхватила чашку ладонями, чувствуя, как тепло разливается по пальцам, поднимается выше, к запястьям, согревает ледяную кровь. Сделала глоток. Кофе был отвратительным — слишком крепким, слишком горьким, с каким-то странным привкусом, которого быть не должно. Но она пила. Потому что это было нормально. Потому что это было обыденно. Потому что в этом простом, бытовом действии было что-то такое, за что можно было уцепиться, чтобы не упасть в ту бездну, что разверзлась внутри неё после дома Лавгудов. — Ты как? — спросил Гарри, откладывая газету. В зелёных глазах его была тревога — та самая, братская, которую она знала с первого курса. — Выглядишь… — Ужасно, — закончила за него Гермиона. — Я знаю. Я в зеркало смотрела. — Я не то хотел сказать. — Но сказал именно это. — Она усмехнулась — криво, безрадостно, той усмешкой, которая не имела ничего общего с весельем. — Всё нормально, Гарри. Правда. Просто не высыпаюсь. Он хотел возразить, но Драко перебил: — Оставь, Поттер. Она не любит, когда её жалеют. Гарри посмотрел на него, потом на неё, потом снова на него. И промолчал. Потому что знал: Драко прав. *** После завтрака они сидели в гостиной — той самой, с огромными окнами, выходящими на заснеженный город. За стеклом кружился снег — крупный, пушистый, рождественский. Он падал на крыши домов, на ветви деревьев, на редкие машины, проезжающие по улицам, и город под ним казался сказочным, почти нереальным, словно из тех маггловских открыток, которые Гермиона когда-то, в другой жизни, отправляла родителям на Рождество. Она сидела на подоконнике, обхватив колени руками, и смотрела на этот снег. Внутри было пусто. Абсолютно, безнадёжно пусто. Не было ни радости от предстоящего праздника, ни тепла от осознания, что они все живы и рядом, ни даже того привычного, выматывающего страха, который преследовал её последние годы. Только пустота. Только холод. Только странное, липкое ощущение, что всё это происходит не с ней, что она смотрит на чужую жизнь из-за стекла, что она никогда больше не сможет чувствовать по-настоящему. Драко сел рядом. Просто сел, не спрашивая разрешения, не говоря ни слова. Протянул руку, накрыл её ладонь своей. Тёплой. Живой. Настоящей. — Ты не спишь, — сказал он тихо. Не вопрос — констатация. — Не сплю, — ответила она, не оборачиваясь. — Сколько? — Не помню. Он помолчал. Потом спросил: — Что тебе снится? — Ничего. — Она усмехнулась. — Вообще ничего. Я ложусь, закрываю глаза и просто лежу. Часами. Думаю. — О чём? — Обо всём. — Она наконец повернулась к нему, заглянула в серые глаза. — О том, что будет завтра. О том, что было вчера. О том, что я убила людей. О том, что ты убиваешь людей. О том, что это никогда не закончится. Он смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. В глазах его было столько боли, что у неё сердце сжалось. — Закончится, — сказал он. — Обязательно закончится. И тогда мы… — Не надо, — перебила она. — Не надо обещать того, чего не можешь гарантировать. Мы оба знаем, что может случиться завтра. Он замолчал. Потому что знал. Потому что она была права. Так они и сидели — на подоконнике, под падающим снегом, в тишине, которая была лучше любых слов. Его рука на её руке, её дыхание — слишком частое, слишком поверхностное, — и кольцо на пальце, которое пульсировало в такт их сердцам. — Нам нужно поговорить о Хогвартсе, — сказал Гарри, вваливаясь в гостиную и прерывая момент единения. — О диадеме. Нельзя больше ждать. Драко поднял голову от их сцепленных пальцев. Пэнси выплыла из коридора как по зову на какую-то очередную заварушку и тихо проследовала к дивану. — Можно и нужно, — ответил он ровно. — Хогсмид сейчас как растревоженный улей. После вашей вылазки в дом Лавгудов, после гибели Долохова и Яксли Лорд усилил патрули в три раза. Каждую улицу, каждый переулок, каждый дом проверяют. Собаки, детекторы лжи, патрули каждые полчаса. Туда сейчас не то что войти — приблизиться нельзя. — А в Хогвартсе? — спросил Гарри. — Ещё хуже. — Драко сжал руку Гермионы сильнее. — Перед Рождеством там такие порядки, что даже я не могу проникнуть без лишних вопросов. Амикус и Алекто Кэрроу теперь дежурят лично каждую ночь. С ними — отряд из десятка пожирателей. И дракон на подступах, которого Лорд приставил для охраны. — Дракон? — переспросила Гермиона, и голос её прозвучал глухо. Ладонь дрогнула. — Самый настоящий. Венгерский хвосторог. Лорд лично привёл его из заповедника. Теперь он охраняет подходы к замку. Хорошая новость — он цепной. Плохая — цепь достаточно длинная, чтобы достать до любого, кто подойдёт ближе чем на полмили. Тишина повисла в комнате. Тяжёлая, давящая, безнадёжная. — И что нам делать? — спросил Гарри. — Ждать, пока они сами принесут нам диадему? — Ждать, — подтвердил Драко. — До нового года хотя бы. После праздников охрана ослабнет — это всегда так бывает. Люди расслабляются, появляются окна. Сейчас лезть — самоубийство. Гермиона смотрела в окно на падающий снег и чувствовала, как внутри неё поднимается знакомая тошнота. Каждая минута ожидания казалась предательством. Каждая секунда, проведённая в тепле и безопасности, — ударом по тем, кто погибал там, снаружи, в этой бесконечной, бессмысленной войне. — Лорд дал мне отпуск, — добавил Драко, и в голосе его появились нотки, которых она не слышала давно — почти человеческие, почти тёплые. — До нового года я свободен. Могу побыть здесь. С вами. Гермиона посмотрела на него. Увидела тени под глазами — такие глубокие, что казались синяками. Увидела заострившиеся скулы, побелевшие костяшки пальцев, то, как он сжимает подлокотник кресла — слишком крепко, словно боится, что оно исчезнет, растворится, оставит его одного в этой пустоте. Он устал. Он был сломлен не меньше, чем она. И этот отпуск был не подарком — необходимостью. Ему нужно было отдохнуть, чтобы не сломаться окончательно. — Хорошо, — сказала она тихо. — Подождём. *** В середине дня воздух в гостиной дрогнул. Сначала Гермиона подумала, что ей показалось — так бывает после бессонных ночей, когда реальность начинает плыть, терять очертания, смешиваться с кошмарами. Но нет — воздух действительно сгущался в одной точке, вибрировал, пульсировал, и через секунду из этой точки, из этого крошечного разрыва реальности, материализовался серебристый волк. Патронус Люпина. Он был огромным — даже больше, чем в прошлый раз, — и светился тем особенным, холодным светом, от которого по коже бежали мурашки. Волк стоял посреди комнаты, поводил ушами, смотрел на них немигающим, жёлтым взглядом — и вдруг заговорил голосом Ремуса. Голос его звучал устало, с той особенной хрипотцой, которая появляется после долгих месяцев войны, после потерь, после бессонных ночей. Но в нём была и теплота — та самая, редкая, которая появлялась только в минуты передышки, когда можно было на секунду забыть о смерти и просто быть. — Приглашение на Рождество, — говорил патронус. — Все вы. Коттедж «Ракушка». Завтра, в семь вечера. Будут свои — семья Уизли, первый состав Ордена, Невилл. И те, кто знает. Приходите. Нам всем нужно отдохнуть. Патронус растворился в воздухе, оставив после себя только лёгкое, холодное дуновение и тишину — такую густую, что её можно было резать ножом. Гермиона смотрела на то место, где только что стоял серебристый волк, и чувствовала, как внутри неё поднимается знакомая волна тошноты. Рождество. Праздник. Люди, которые будут улыбаться, есть, пить, разговаривать — как будто всё нормально, как будто нет войны, как будто они не умирают каждый день. — Это опасно, — сказала она, и голос её прозвучал хрипло, надтреснуто. — Если кто-то узнает, если нас выследят… — Не выследят, — перебил Драко. В голосе его была та особая, спокойная уверенность, которая появлялась у него, когда он говорил о вещах, в которых разбирался лучше всех. — «Ракушка» защищена мощными чарами. Билл в этом разбирается лучше всех в Британии. И там будут только свои. Те, кто знает. Те, кому можно доверять. Гермиона мысленно хмыкнула. Кто бы мог подумать, что Малфой может вот так просто в очень хорошем свете отозваться о ком-то из семьи Уизли. — Ты пойдёшь? — спросил Гарри, глядя на него в упор. Драко молчал долго. Очень долго. Так долго, что Гермиона уже решила, что он не ответит. Потом повернулся к ней, посмотрел в глаза. — Если она пойдёт, — сказал он тихо. Она смотрела на него — на его бледное лицо, на тени под глазами, на то, как он сжимает подлокотник кресла. И понимала, что выбора нет. Не потому что её заставляют. А потому что ей нужно это. Им всем нужно. Хотя бы одна ночь, когда можно притвориться, что всё нормально. — Мы пойдём, — сказала она. *** Когда они собирали вещи — немногочисленные, умещавшиеся в небольшую сумку, — Драко попросил всех сесть и послушать. Они собрались в гостиной: Гарри в своём кресле у камина, Пэнси на диване, Гермиона на подоконнике, Драко — стоя, прислонившись к стене. В комнате было тихо — только снег шуршал за окном да часы тикали в прихожей, отсчитывая последние минуты перед Рождеством. Драко молчал долго, собираясь с мыслями. Гермионе не нужно было даже смотреть на него, она чувствовала через кольцо, как напряжены его плечи, как бьётся сердце — слишком быстро, слишком тревожно. Он боялся. Не смерти, не пыток, не провала. Он боялся их реакции. Её реакции. — Я кое-что сделал, — сказал он наконец, и голос его звучал ровно, но в этой ровности чувствовалась такая усталость, что у Гермионы сердце сжалось. — Попросил у Лорда кое-что. И он согласился. Пэнси замерла с чашкой в руках. Гарри подался вперёд, вглядываясь в лицо Драко. Гермиона молчала, но внутри неё всё похолодело. — После смерти Долохова у него осталось имущество, — продолжил Драко. — Деньги, земли, артефакты. И люди, которые ему… принадлежали. Он сделал паузу, и в этой паузе было столько всего, что у Гермионы перехватило дыхание. — Я попросил отдать мне Пэнси. — Он смотрел прямо на неё, не отводя взгляда. — Как трофей. И Лорд согласился. Пэнси побледнела так, что веснушки на её лице стали видны отчётливее. Чашка в её руках дрогнула, кофе расплескался на юбку, но она не заметила. Смотрела на Драко круглыми глазами, и в этих глазах плескалось что-то такое, чему Гермиона не могла подобрать названия. Гарри сжал кулаки. Костяшки его побелели. — Ты выкупил её у Лорда? — спросил он, и голос его зазвенел от ярости. — Как вещь? Как… — Не выкупил, — перебил Драко, и голос его стал жёстким. — Забрал. Спас. Если бы я этого не сделал, она бы осталась в розыске. Её бы нашли. Рано или поздно. И убили бы. А теперь — официально, по документам Министерства, по законам Пожирателей, — она моя собственность. И никто не посмеет её тронуть. Потому что тронуть её — значит тронуть меня. Тишина. Долгая, тяжёлая, невыносимая. — Ты теперь официально моя, — сказал Драко, глядя на Пэнси. — По документам. По законам этого безумного мира. Ты можешь ходить везде, где хожу я. Ты под моей защитой. Пэнси смотрела на него долго. Очень долго. Потом перевела взгляд на Гермиону, потом снова на Драко. — Твоя, — повторила она, и голос её дрогнул. — Как вещь. Как кусок мяса. Как трофей, который можно выставить напоказ. — Как трофей, — согласился Драко. — Да. Это… это наш мир, Пэнс. И пока мы в нём, мы играем по его правилам. Или проигрываем. Выбирать тебе. Пэнси молчала. Смотрела на свои руки, на чашку, на кофе, расплескавшийся по юбке и теперь так темнело пятно. — Ты прав, — сказала она наконец. — Это лучше, чем прятаться по углам. Это лучше, чем быть вещью Долохова. Это… — Она подняла глаза, посмотрела на Драко. — Это шанс. Спасибо. Гермиона смотрела на них и чувствовала, как внутри неё поднимается та самая тошнота. Та, которая преследовала её последние недели. Та, от которой не спасали ни зелья, ни сон, ни попытки не думать. — Будто люди — это вещи, — сказала она тихо, и голос её прозвучал глухо, надтреснуто. — Будто нас можно дарить, продавать, передавать из рук в руки. Будто мы не люди, а… а скот. Будто наша жизнь ничего не стоит. Драко повернулся к ней. В серых глазах его плескалась боль. — Я знаю, — сказал он тихо. — Я знаю, Грейнджер. Это отвратительно. Это чудовищно. Но это единственный способ её спасти. Если бы я мог по-другому… — Ты не мог, — перебила она. — Я понимаю. Я всё понимаю. Но от этого не легче. Она замолчала. Смотрела в окно на падающий снег, и слёзы текли по её лицу — тихо, беззвучно, она даже не пыталась их вытирать. — В какой-то момент, — сказала она, ни к кому не обращаясь, — я перестала понимать, — истерически улыбаясь, она бегала глазами по комнате, — где заканчиваюсь я и начинается война. Раньше я знала, кто я. Я была Гермионой Грейнджер. Я была лучшей ученицей Хогвартса. Я была подругой Гарри Поттера. Я верила в светлую магию и в то, что добро победит зло. А теперь… теперь я не знаю, кто я. Я убивала. Я видела смерть. Я смотрела, как умирают люди, и ничего не чувствовала. — Она тихо смеялась сквозь слова, потоком льющимся изо рта, — а теперь вы говорите мне, что Пэнси — теперь чья-то собственность, и это нормально, потому что так безопаснее. И я молчу. Потому что понимаю. Потому что выбора нет. Она замолчала. В комнате было тихо — так тихо, что слышно было, как падает снег за окном. Пэнси встала, подошла к ней. Села рядом на подоконник — тесно, почти касаясь плечом. — Я знаю, Грейнджер, — сказала она тихо. — Я тоже не знаю, кто я теперь. Но я знаю одно: мы живы. И пока мы живы, у нас есть шанс. На что-то другое. На что-то лучшее. Гермиона посмотрела на неё. В глаза, в которых всегда была только насмешка, теперь плескалось что-то другое. Что-то, чему она не могла подобрать названия. Гермиона хотела верить. Пыталась верить. Но где-то глубоко внутри, в той самой темноте, куда она боялась заглядывать, сидел червячок сомнения. И он шептал, что это ненадолго. Что это просто передышка. Что скоро всё начнётся снова. Не в силах смотреть хоть на кого-то, она вскочила с подоконника и тихо покинула комнату. Ещё одно слово — и она рассмеётся. А потом заплачет. Она больше не могла. *** Снег падал крупными, ленивыми хлопьями, которые кружились в воздухе, прежде чем опуститься на землю, и от этого казалось, что весь мир замер в каком-то странном, тягучем танце — медленном, почти похоронном, словно сама природа оплакивала всё, что происходило в этом мире, где даже Рождество стало лишь декорацией, за которой пряталась смерть. Гермиона смотрела на эти хлопья из окна квартиры, прижимаясь лбом к холодному стеклу, и думала о том, что в другой жизни, в другом времени, она могла бы радоваться этому снегу, могла бы выбежать на улицу, ловить его руками, смеяться, как смеются дети, не знающие, что такое война. Но теперь снег казался ей саваном — белым, холодным, бесконечным, укрывающим город, под которым, как под тонкой тканью, угадывались очертания смерти. Она стояла так уже минут десять, не двигаясь, не меняя позы, просто глядя в окно, и внутри неё было так же пусто и холодно, как за этим стеклом. Последние дни превратились в одно сплошное серое пятно, в котором невозможно было вычленить отдельные моменты, отдельные часы, отдельные минуты. Она существовала на автомате — ела, пила, отвечала на вопросы, даже улыбалась иногда, — но всё это было не по-настоящему. Настоящим было только то, что происходило внутри: тяжёлая, давящая пустота, которая разрасталась с каждым днём, вытесняя всё остальное. Она не слышала, как Драко подошёл. Не слышала его шагов, не чувствовала через кольцо его приближения — настолько глубоко ушла в свои мысли. Это пугало. Раньше она всегда чувствовала его присутствие за метр, за два, за три. А теперь — нет. Теперь она проваливалась в эту пустоту с головой, и оттуда не доносилось ничего. Только когда его ладони легли ей на плечи — тёплые, тяжёлые, живые, — она вздрогнула, выныривая из омута. — Там Пэнси уже третий раз перепроверяет вещи, — сказал он тихо, почти шепотом. — Если мы не выйдем через пять минут, она сойдёт с ума. Или убьёт нас. Я ещё не решил, что хуже. Гермиона обернулась. Он стоял так близко, что она чувствовала тепло его тела даже сквозь холод, идущий от окна. На нём была тёмно-синяя рубашка, мягкий свитер сверху, никакой формы, никаких генеральских звёзд — просто одежда, в которой мог бы ходить любой нормальный человек, не знающий, что такое война. В серых глазах его плескалось что-то — тревога, нежность, тоска, всё вместе, перемешанное в такой концентрации, что это почти обжигало. Он смотрел на неё так, словно пытался запомнить каждую чёрточку, каждую веснушку, каждую морщинку, каждую тень под глазами. — Иду, — ответила она, и голос прозвучал хрипло, надтреснуто. Она суетливо откашлялась, прижав кулак к губам, но это не помогло. Он не ответил. Просто протянул руку, взял её за запястье, переплёл пальцы с её. Тёплые, живые, настоящие. И повёл за собой — медленно, осторожно, словно она была сделана из тончайшего стекла и могла разбиться от любого резкого движения. В прихожей их ждали Гарри и Пэнси. Гарри — в мантии, которую Тинки заботливо починила и выгладила, с палочкой в кармане и неизменным упрямством во взгляде. Пэнси — в своём лучшем (и единственном) платье, тёмно-зелёном, с глубоким вырезом, который она прикрывала накидкой, чтобы не замёрзнуть. Волосы её были уложены в сложную причёску, на губах — яркая помада, и выглядела она так, словно собралась на светский раут, а не в гости к Уизли. — Ну наконец-то, — выдохнула Пэнси, закатывая глаза. — Грейнджер, ты собиралась полчаса. Я уже думала, мы тут до нового года простоим. — Я готова, — сказала Гермиона, и голос её прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Ты никогда не готова, — фыркнула Пэнси, но в этом фырканье не было злости. Только усталая, привычная язвительность, за которой пряталось что-то другое — может быть, страх, может быть, надежда, может быть, благодарность за то, что они все ещё вместе. Драко сжал руку Гермионы чуть крепче. Она посмотрела на него. Он улыбнулся — одними уголками губ, так, что никто бы не заметил. Но она заметила. Она всегда замечала. — Аппарируем по координатам, которые дал Люпин, — сказал он. — До «Ракушки» придётся идти пешком. Там защита не пропускает прямую аппарацию. — Сколько идти? — спросил Гарри. — Минут двадцать. Может, полчаса. — По снегу? — Пэнси скривилась. — В туфлях? — Могла бы подумать об этом раньше, — усмехнулся Драко. — Я думала, мы будем аппарировать прямо к дверям, как нормальные люди. — Мы не нормальные люди, Пэнс. Мы — беглецы, террористы и один генерал армии Пожирателей. У нас не бывает «как у нормальных людей». Пэнси хотела возразить, но промолчала. Потому что он был прав. *** Аппарация выбросила их на заснеженном поле, в сотне метров от кромки леса. Вокруг — ни души, только белая пустыня, редкие деревья и серое, тяжёлое небо, которое, казалось, вот-вот рухнет на землю. Холод ударил в лицо с такой силой, что у Гермионы перехватило дыхание. Она поёжилась, запахнула мантию плотнее, но это почти не помогало. Драко, не говоря ни слова, снял с себя шарф и намотал ей на шею. Просто сделал — и всё. Никаких объяснений, никаких нежностей. Просто жест, который значил больше, чем любые слова. Они пошли по едва заметной тропинке, которую уже почти замело. Снег хрустел под ногами, и каждый шаг отдавался эхом в этой белой, безмолвной пустоте. Гермиона смотрела под ноги, считала шаги, чтобы не думать о том, что ждёт впереди. Раз, два, три, четыре. Пять, шесть, семь, восемь. Девять, десять… — Грейнджер, — голос Пэнси вырвал её из этого механического счёта. — Ты в порядке? Она подняла голову. Пэнси шла рядом, глядя на неё с каким-то странным выражением — не то тревогой, не то любопытством, не то чем-то средним. — Да, — ответила она. — А что? — Ты уже полчаса молчишь и смотришь под ноги. Это не похоже на тебя. Гермиона хотела ответить, но слова застряли в горле. Потому что она и сама не знала, что ответить. Как объяснить, что внутри неё всё разваливается на части? Как объяснить, что каждая минута тишины кажется предательством? Как объяснить, что она больше не знает, кто она и зачем всё это? — Просто устала, — сказала она наконец. Пэнси хмыкнула, но ничего не сказала. Коттедж «Ракушка» появился внезапно — словно вырос из снега, из этой белой, безмолвной пустоты, которая окружала их последние полчаса. Гермиона смотрела на него и не могла отделаться от странного, почти болезненного ощущения, что это место нереально, что оно — мираж, галлюцинация, плод её измученного воображения, который исчезнет, стоит только моргнуть. Он был небольшим, уютным, с островерхой крышей, из которой вился дымок, с ярко горящими окнами, из которых лился тёплый, золотистый свет, с маленьким садиком, засыпанным снегом так, что кусты напоминали застывшие скульптуры. В этом доме было что-то такое, от чего у Гермионы защипало в глазах — что-то напоминающее о той жизни, которой у неё никогда не было, о том тепле, которого она не чувствовала годами, о той нормальности, которая стала для них всех недостижимой роскошью. Она стояла на тропинке, глядя на этот дом, и чувствовала, как внутри неё поднимается знакомая волна тошноты. Праздник. Люди. Улыбки. Смех. Всё то, что должно было радоваться, но теперь казалось чужим, почти враждебным. Она не помнила, когда в последний раз по-настоящему смеялась. Не помнила, когда в последний раз чувствовала себя частью чего-то нормального. Война стёрла всё это, оставив только пустоту и страх. Драко стоял рядом — плечо к плечу, почти касаясь, — и она чувствовала его присутствие каждой клеткой, каждым нервом, каждым ударом сердца. Он не говорил ничего, просто был рядом, и этого было достаточно, чтобы не упасть. Дверь распахнулась, и на пороге появился Билл. Он был в простой рубашке, с распущенными волосами, с серьгой в ухе, которая поблёскивала в свете фонарей. За его спиной гудел голосами дом, слышался смех, звон посуды, запах еды — такой сильный, такой настоящий, что у Гермионы свело скулы. Билл смотрел на них долгим, внимательным взглядом — на Драко, на Пэнси, на Гарри, на неё, — и вдруг улыбнулся. Просто улыбнулся, как будто они были старыми друзьями, как будто не было войны, как будто всё нормально. — Заходите, — сказал он. — Вас заждались. Гермиона шагнула через порог, и тепло дома обрушилось на неё всей своей тяжестью. Камин, горящий в углу, разбрасывал искры, которые гасли, не долетая до каменного пола. Лампы под потолком горели мягким, уютным светом. Стены были увешаны странными артефактами — Билл работал в Гринготтсе, у него всегда была тяга к таким вещам. В углу стояла ёлка — настоящая, живая, пахнущая хвоей так сильно, что у Гермионы закружилась голова. На ветках висели старые, ещё довоенные игрушки, которые, наверное, хранились в семье Уизли поколениями. В гостиной было много людей. Молли и Артур сидели у камина — она вязала что-то, не глядя на спицы, он читал старую газету, но при их появлении оба подняли головы и улыбнулись. Фред и Джордж возились в углу с какими-то коробками — судя по хихиканью, они готовили очередную шалость. Римус и Тонкс устроились на диване — она уже с огромным животом, вот-вот родит, и Римус смотрел на неё с такой нежностью, что у Гермионы сердце сжималось. Невилл сидел в кресле с книгой, но при их появлении поднял голову и улыбнулся — той самой, невилловской, немного застенчивой улыбкой, которая не изменилась за все эти годы. И Джинни. Джинни стояла у окна, и при виде Гермионы лицо её осветилось такой радостью, что у той перехватило дыхание. Она бросилась к подруге, обняла так крепко, что кости хрустнули. — Гермиона, — прошептала она в плечо. — Ты даже не представляешь, как я скучала. Как мы все скучали. Я так рада видеть тебя! Гермиона замерла. Не знала, что делать. Потом — медленно, неуверенно — обняла в ответ. И вдруг почувствовала, как по щекам потекли слёзы. Она не плакала так давно, что забыла, каково это — чувствовать влагу на лице, чувствовать, как слёзы обжигают кожу, чувствовать, что ты ещё жива. — Я тоже, — прошептала она. — Я тоже скучала. Джинни отстранилась, заглянула в глаза. В её взгляде было столько всего — тревога, радость, страх, надежда. Она провела рукой по щеке Гермионы, стирая слезу. — Ты худая, — сказала она тихо. — Очень худая. Ты ешь вообще? — Иногда, — усмехнулась Гермиона. — Молли тебя откормит. Она всех откармливает. Даже тех, кто не хочет. Гермиона посмотрела на неё и вдруг заметила то, чего не замечала раньше. Джинни тоже изменилась. Вокруг глаз залегли тонкие морщинки — не от возраста, от постоянного напряжения. Руки её, когда она поправляла волосы, чуть заметно дрожали. Она улыбалась, но в уголках этой улыбки пряталась такая усталость, что у Гермионы сердце сжалось. — Ты как? — спросила она тихо. — Держусь, — ответила Джинни. — Как все. Они стояли так, держась за руки, и это было единственным, что имело значение. За их спиной раздался голос Фреда: — А это кто с вами? Неужели сама Пэнси Паркинсон собственной персоной? Драко, ты привёл свою бывшую? А Гермиона не ревнует? Гермиона обернулась. Фред стоял, уперев руки в бока, и смотрел на Пэнси с тем особенным выражением, которое появлялось у него перед тем, как он отпускал очередную шутку. Джордж рядом с ним переминался с ноги на ногу, явно готовый в любой момент подхватить. Пэнси замерла. На лице её мелькнуло что-то — страх? растерянность? — но она быстро взяла себя в руки, нацепила привычную маску язвительности. — А что, — сказала она, — боишься, что я украду твоего братца? Не волнуйся, у меня вкус получше. — Ого, — присвистнул Фред. — А она с характером. Мне нравится. — Фред, — зашипел Джордж. — Заткнись. — А что я такого сказал? Я просто… — Заткнись, я сказал. Пэнси смотрела на них — на эту перепалку, на эту живую, настоящую, почти нормальную сцену, — и вдруг улыбнулась. Той самой кривой, язвительной улыбкой, которую Гермиона знала с первого курса, но в которой теперь не было ни капли той прежней злости. Только усталость. Только благодарность за то, что она всё ещё может это слышать. — Я его трофей, — сказала она спокойно. Голос её прозвучал ровно, без вызова, просто констатация факта. — Драко отвоевал меня у Долохова. Так что теперь я официально — собственность генерала Малфоя. Можете поздравлять. Тишина. Долгая, тяжёлая, неловкая тишина, в которой слышно было только потрескивание дров в камине да чьё-то сбившееся дыхание. Молли замерла с открытым ртом. Спицы выпали из её рук и покатились по полу. Фред и Джордж перестали хихикать. Тонкс смотрела на Драко с каким-то новым выражением — не то страхом, не то уважением, не то чем-то средним. Артур отложил газету, снял очки, протёр их и снова надел, словно проверяя, не мерещится ли ему. — Это… это как? — спросил Невилл растерянно. Он встал с кресла, подошёл ближе, вглядываясь в лицо Пэнси так, словно видел её впервые. — В прямом, — ответил Драко, вздыхая. Он явно не планировал рассказывать об этом. Голос его звучал ровно, без эмоций, но Гермиона чувствовала через кольцо, как напряжены его плечи, как он готов к любой реакции, к любому осуждению, к любому непониманию. — По законам Пожирателей, после смерти владельца его имущество — включая людей — переходит к тому, кого Лорд сочтёт достойным. Я попросил отдать мне Пэнси. Лорд согласился. Теперь она моя. — Это чудовищно, — выдохнула Тонкс. В голосе её звучал ужас, но в глазах было что-то другое — понимание? принятие? — Она смотрела на Пэнси, и на лице её отражалась борьба между тем, что она знала о мире, и тем, что этот мир делал с людьми. — Люди — не вещи. — Я знаю. — Драко посмотрел ей прямо в глаза. — Но это единственный способ. Она сбежала от Долохова, когда её продали ему как вещь. Звучит ещё хуже, не так ли? Тонкс молчала. Смотрела на него долго, очень долго. Потом перевела взгляд на Пэнси, которая стояла, вжав голову в плечи, и выглядела такой потерянной, какой её никто никогда не видел. — И ты… ты согласна? — спросила Тонкс тихо. Пэнси помолчала. Потом кивнула. Один короткий, резкий кивок. — Будто бы он заставит меня что-то делать. — Голос её дрогнул, но она справилась. — Лучше числиться вещью, чем мишенью. Тонкс смотрела на неё. Потом встала — тяжело, опираясь на руку Римуса, — подошла к Пэнси и положила руку ей на плечо. — Садись, — сказала она просто. — Вон там место. — Она кивнула на диван рядом с собой. — Будем знакомиться поближе. Если ты, конечно, не против. Пэнси смотрела на неё недоверчиво. Потом шагнула вперёд. Села. И вдруг — впервые за весь вечер — улыбнулась по-настоящему. Не той кривой, язвительной усмешкой, а настоящей, человеческой улыбкой. — Не против, — сказала она тихо. Гермиона смотрела на это и чувствовала, как внутри неё что-то оттаивает. Совсем чуть-чуть. На самую малость. *** Ужин в «Ракушке» был чем-то, чего Гермиона не испытывала уже очень давно. Просто сидеть за столом, есть нормальную еду, слушать разговоры, которые не касались войны, смерти, крестражей, планов, — это казалось таким нереальным, таким невозможным, что она всё время ждала подвоха. Ждала, что сейчас что-то случится — ворвутся пожиратели, раздастся взрыв, кто-то закричит. Но ничего не случалось. Была только тишина, только тепло, только запах еды и уютный свет ламп. Молли наготовила столько, что стол ломился. Индейка, зажаренная до золотистой корочки, источала такой аромат, что у Гермионы сводило скулы. Пироги с разной начинкой — мясные, яблочные, с повидлом, — громоздились на огромном блюде. Пудинг, политый сладким соусом, поблёскивал в свете ламп. Овощи, запечённые с травами, таяли во рту. Домашний хлеб, только что из печи, пах так, что невозможно было удержаться, чтобы не отломить кусочек. Гермиона смотрела на всё это великолепие и чувствовала, как внутри неё поднимается тошнота. Не от запаха — от несоответствия. От того, что здесь, за этим столом, люди улыбались, ели, пили, разговаривали — а где-то там, за стенами этого дома, умирали другие. Умирали прямо сейчас, в эту самую минуту, пока она сидела в тепле и ела индейку. Она перевела взгляд на Фреда и Джорджа. Они сидели напротив, перешучивались, подливали друг другу огневиски, хохотали над какими-то своими шутками. Но Гермиона видела то, что было скрыто за этим смехом. Видела, как Фред, смеясь, машинально трогает своё плечо — там, где под рубашкой прятался шрам от проклятия, которое едва не оторвало ему руку. Видела, как Джордж, улыбаясь, смотрит в окно — и взгляд его на секунду становится пустым, отсутствующим, словно он там, в том аду, из которого они все выбрались. Видела, как их руки чуть заметно дрожат, когда они подносят рюмки ко рту. Они улыбались. Они шутили. Они делали вид, что всё нормально. Но Гермиона знала эту игру. Она сама играла в неё каждый день. Непривычно было не видеть за столом Рона — и не ей одной. Она видела, как напряжение и тоска по ещё одному члену семьи витала в воздухе. Она перевела взгляд на Тонкс. Та сидела рядом с Римусом, положив голову ему на плечо, и улыбалась — той особенной, материнской улыбкой, которая появляется у женщин, носящих под сердцем новую жизнь. Но за этой улыбкой Гермиона видела другое. Видела, как Тонкс то и дело кладёт руку на живот — защитным жестом, словно пытается закрыть будущего ребёнка от всего этого ужаса. Видела, как в её глазах, когда она смотрит на дверь, мелькает страх — страх того, что за этой дверью может появиться кто-то, кто отнимет всё. Видела, как её пальцы сжимаются в кулак, когда раздаётся слишком громкий звук. Они все были сломаны. Каждый по-своему. Каждый прятал свои трещины за улыбками, за шутками, за разговорами ни о чём. И Гермиона вдруг с ужасающей ясностью поняла, что внутри неё самой трещин уже так много, что она держится только на честном слове. Что ещё одно движение, ещё одно слово, ещё один взгляд — и она развалится на куски. — Ты не ешь, — раздался тихий голос рядом. Драко. Он сидел так близко, что их колени касались под столом. В его серых глаза было что-то — тревога, понимание, то самое, что появлялось, когда он видел, что с ней что-то не так. — Не хочется, — ответила она так же тихо. Он ничего не сказал. Просто взял с тарелки кусочек хлеба, отломил маленький кусочек и протянул ей. Просто жест. Без слов. Без требований. Она взяла. Прожевала. Проглотила. И вдруг поняла, что это первый раз за день, когда она действительно что-то съела. Под столом его рука накрыла её ладонь. Просто накрыла, не сжимая, не гладя. Просто была рядом. И от этого простого прикосновения по всему телу разлилось тепло. *** Пэнси сидела на диване, забившись в самый угол, подобрав под себя ноги и обхватив колени руками, словно пыталась стать как можно меньше, незаметнее, несуществующее. Она смотрела на всех с выражением человека, который оказался в чужой стране без карты и компаса, без знания языка, без малейшего представления о том, как здесь выживают. В её глазах, обычно таких уверенных, насмешливых, почти надменных, сейчас плескалась растерянность — настоящая, детская, беззащитная растерянность, которую она даже не пыталась скрыть. Она пила чай маленькими глотками, обжигаясь, но не замечая этого, словно это было единственное, что удерживало её от того, чтобы вскочить и убежать, раствориться в ночи, исчезнуть из этого тёплого, уютного, но такого чужого для неё дома. Пальцы её, сжимающие чашку, побелели — так сильно она вцепилась в фарфор, словно это был спасательный круг, единственное, что не давало ей утонуть в этом море неловкости и страха. — Расслабься, — сказала Тонкс, которая, несмотря на поздний час, вернулась в гостиную с чашкой травяного чая — наверное, не могла уснуть, наверное, тоже боролась с теми демонами, которые не давали покоя никому из них. Она тяжело опустилась на диван рядом с Пэнси, и пружины жалобно скрипнули под её весом. — Они не кусаются. Ну, может, только Фред и Джордж, но это лечится. — Я не боюсь, — ответила Пэнси, но пальцы её, сжимающие чашку, побелели ещё сильнее, а голос дрогнул, сорвался, выдавая её с головой. — Боишься. — Тонкс посмотрела на неё долгим, внимательным взглядом — тем особенным взглядом, который бывает у людей, прошедших через многое и научившихся видеть правду за любыми масками. — И это нормально. Здесь все всего бояться. Просто по-разному. Пэнси посмотрела на неё. На её огромный живот, на усталые глаза, на то, как она держит чашку обеими руками, словно боялась уронить, словно это было единственное, что согревало её в этом холодном мире. На то, как она сидела — прямо, несмотря на тяжесть, несмотря на усталость, несмотря на всё. — А ты? — спросила Пэнси тихо, почти шёпотом. — Ты боишься? — Больше, чем когда-либо, — честно ответила Тонкс. Голос её звучал ровно, но в глазах мелькнуло что-то — страх, отчаяние, надежда, всё вместе. — Я боюсь за него. — Она кивнула на Римуса, который задремал в кресле, уронив голову на грудь, и сейчас тихо посапывал, вздрагивая во сне. — За этого. — Она погладила живот, и в этом жесте было столько нежности, столько любви, столько отчаянной, безнадёжной надежды, что у Пэнси перехватило дыхание. — За всех вас. За то, что будет завтра. — И как ты с этим живёшь? — Пью чай, — усмехнулась Тонкс, и в этой усмешке было столько усталости, столько боли, столько того, что она не могла сказать вслух. — И делаю вид, что всё нормально. А когда совсем невмоготу — иду к Римусу, он обнимает меня, и становится легче. Ненадолго. Но легче. Пэнси молчала. Смотрела на свои руки, на чашку, на пар, поднимающийся над ней тонкими, призрачными струйками. — У меня никого нет, — сказала она тихо, и голос её дрожал, срывался, проваливался в хрип. — Был отец, но он… продал меня Долохову. За деньги. За положение. За то, чтобы остаться в фаворе у Лорда. Отец… не важно. Его никогда не было. А теперь я — документально собственность генерала. И это лучшее, что со мной случилось за последние два года. Тонкс смотрела на неё долгим взглядом. В глазах её плескалось столько всего — жалость, понимание, гнев, бессилие, — что невозможно было разобрать, что именно она чувствует. Потом она протянула руку и сжала пальцы Пэнси. Крепко, по-настоящему, не отпуская. — Теперь у тебя есть мы, — сказала она просто. — Все мы. Пэнси подняла глаза. В них блестели слёзы — впервые за весь вечер. Впервые за долгое время вообще. Она не плакала, даже когда Долохов… даже когда всё это происходило. А сейчас — сейчас слёзы текли по щекам, и она не могла их остановить. — Зачем вы это делаете? — спросила она, и голос её звучал глухо, надтреснуто, почти неживым. — Я же была вашим врагом. Я травила Грейнджер, смеялась над Поттером, поддерживала всё это… — Была, — согласилась Тонкс. — А теперь ты здесь. И ты — часть нас. — Почему? — Потому что война меняет всех. — Тонкс пожала плечами, и в этом жесте было столько мудрости, столько принятия, столько понимания того, как устроен этот мир, что Пэнси вдруг почувствовала себя маленькой, глупой, ничего не понимающей девочкой. — Потому что Драко за тебя поручился. Потому что ты спаслась от Долохова. Потому что ты живая. Этого достаточно. Пэнси молчала. Слёзы текли по её лицу, но она не вытирала их. Просто сидела и плакала — впервые за долгое время, наверное. И от этого становилось легче. Немного. Совсем чуть-чуть. Но легче. Фред и Джордж, наблюдавшие эту сцену из своего угла, переглянулись. В их взглядах было что-то — понимание, сочувствие, может быть, даже благодарность. Фред поднялся, бесшумно подошёл к дивану и протянул Пэнси носовой платок — чистый, выглаженный, явно из запасов Молли, которые она держала на все случаи жизни. — Держи, — сказал он. — А то размажешь тушь, будешь похожа на панду. Пэнси посмотрела на него. На его лицо, на котором, несмотря на все шрамы и потери, всё ещё жила улыбка — та самая, уизловская, которая не исчезала даже в самые тяжёлые времена. Потом взяла платок и вытерла слёзы. — Спасибо, — сказала она тихо. — Не за что. — Фред улыбнулся — той самой кривой, уизловской улыбкой, которая не имела ничего общего с насмешкой. — Добро пожаловать в семью. Мы тут все чокнутые, но своих не бросаем. — Это точно, — подтвердил Джордж, подходя ближе и становясь рядом с братом. — И если кто-то попробует тебя обидеть — мы ему устроим такой фейерверк, что мало не покажется. — Даже если это будет Генерал армии великого Лорда? — спросила Пэнси, и в голосе её впервые за вечер появились нотки той самой, привычной язвительности — слабые, едва заметные, но они были. — Особенно если он, — хором ответили близнецы, и в их голосах звучала такая убеждённость, что Пэнси не выдержала — улыбнулась. Настоящей, человеческой улыбкой. *** После ужина женщины собрались на кухне — мыть посуду. Молли орудовала у раковины, Тонкс вытирала тарелки, Джинни разливала чай. Гермиона сидела в углу, прижимая к груди чашку, и смотрела на них. — Ты какая-то тихая сегодня, — сказала Джинни, садясь рядом. — Всё хорошо? — Да, — ответила Гермиона. — Просто устала. — Ты всегда так говоришь. — Потому что это всегда правда. Джинни посмотрела на неё долгим взглядом. В глазах её было столько всего — тревога, любовь, страх, надежда. Она взяла Гермиону за руку, сжала пальцы. — Ты держись, слышишь? Мы все тут. Мы все рядом. — Я знаю. — И если что-то нужно… — Я знаю, Джинни. Спасибо. В гостиной Фред и Джордж затеяли какую-то игру с Невиллом. Судя по звукам, они пытались научить его жонглировать зажжёнными свечами. Молли периодически кричала из кухни, чтобы они прекратили безобразничать, но они не прекращали. Гарри сидел в углу с Римусом, о чем-то тихо разговаривая. Гермиона видела, как Римус кивает, как Гарри жестикулирует, как они оба хмурятся. Наверное, говорили о войне. О чём ещё можно говорить в такое время? Драко стоял у окна, глядя на снег. Она смотрела на его спину — прямую, напряжённую, — и думала о том, сколько всего он носит в себе. Сколько смертей, сколько лжи, сколько страха. И при этом он всё ещё здесь. Рядом. С ней. Она подошла к нему. Встала рядом, тоже глядя в окно. — Красиво, — сказала она обыденно, не особо всматриваясь в пейзаж за окном. Просто дежурная фраза. — Да. Очень. Гермиона видела на периферии, что когда он ответил, смотрел не в окно, а на неё. — Ты о чём думаешь? Он молчал долго. Отвернулся. Потом сказал: — О том, что это ненадолго. Что завтра всё начнётся снова. — Я знаю. — И о том, что я не хочу терять это. Она посмотрела на него. В серых глазах его плескалась такая усталость, что у неё сердце сжалось. — Не потеряешь, — сказала она. — Мы все здесь. Мы все рядом. Он повернулся к ней. Посмотрел долгим, тяжёлым взглядом. Потом протянул руку и коснулся её щеки — легко, почти невесомо, словно боялся, что она исчезнет. — Я рядом.— сказал он тихо. Она прижалась щекой к его ладони. Закрыла глаза. — Я знаю. *** Глубокой ночью Гермиона стояла на маленьком балконе «Ракушки» и смотрела на звёзды. Снег прекратился. Небо очистилось, и миллиарды звёзд сияли над головой — холодные, далёкие, равнодушные. Где-то там, в этой бесконечности, была та жизнь, которой у неё никогда не будет. Где-то там были люди, которые не знали, что такое война. Где-то там можно было просто жить. Она сжимала в руке кулон — тот самый, с родителями, — и думала о том, что они сейчас делают. Спят, наверное. Им снится что-то хорошее. Они не помнят её. Они счастливы. А она здесь, в этом аду, и не знает, увидит ли завтрашний день. Внутри неё было пусто. Абсолютно, безнадёжно пусто. Не было ни радости от прошедшего вечера, ни тепла от осознания, что она не одна. Только пустота. Только холод. Только странное, липкое ощущение, что всё это происходит не с ней, что она смотрит на чужую жизнь из-за стекла, что она никогда больше не сможет чувствовать по-настоящему. Где-то глубоко внутри, в той самой темноте, куда она боялась заглядывать, что-то треснуло. Давно. Может быть, в доме Лавгудов, когда она впервые убила. Может быть, раньше — когда увидела метку на руке Драко. Может быть, когда стёрла память родителям. Трещина росла, ширилась, и теперь Гермиона чувствовала, что держится только на честном слове. Что ещё одно движение, ещё одно слово, ещё один взгляд — и она развалится на куски. Она смотрела на звёзды и думала о том, что в другой жизни, в другой реальности, она могла бы быть счастлива. Могла бы сидеть у камина с книгой, пить чай, разговаривать с друзьями. Могла бы не бояться. Могла бы просто жить. Но это не та жизнь. И не та реальность. — Замёрзнешь, — раздался голос за спиной. Она не обернулась. Узнала по шагам, по дыханию, по тому, как кольцо на пальце нагрелось, предупреждая о его приближении. — Не замёрзну. — Врёшь. — Знаю. Он подошёл ближе, встал сзади, обнял за плечи, притянул к себе. Тёплый, живой, настоящий. Уткнулся носом в её макушку, вдохнул запах её волос. — Что ты здесь делаешь? — спросил он тихо. — Дышу. — Здесь холодно. — Здесь тихо. Он помолчал. Потом сказал: — Я понимаю. — Что? — Всё это. Праздник. Люди. Улыбки. Тяжело, когда внутри всё по-другому. — Она молчала. Потому что он был прав. Потому что он всегда понимал. Потому что он был единственным, кто видел её насквозь. — Я не знаю, что со мной, — сказала она тихо. — Я смотрю на них — на Фреда, на Джорджа, на Тонкс, — и вижу, как они улыбаются. А за этими улыбками — столько боли, столько страха, столько всего, что они прячут. И я не понимаю, как они могут. Как они могут улыбаться, когда внутри всё разваливается? — Потому что если не улыбаться, можно сломаться, — ответил он. — Это защита. Способ выжить. — Я так не могу. — Голос её дрогнул. — Я смотрю на них и вижу только трещины. Только то, что сломано. И не могу притворяться, что всё нормально. — Тогда не притворяйся. — Он развернул её к себе, взял лицо в ладони. Заглянул в глаза. — Будь собой. Какой есть. Я приму любую. Даже самую сломанную. Мы справимся, Грейнджер. Она смотрела на него. На его бледное лицо, на тени под глазами, на то, как он сжимает её лицо в ладонях — осторожно, словно она была сделана из тончайшего стекла. И вдруг почувствовала, как по щекам потекли слёзы. Она не плакала так давно, что забыла, каково это — чувствовать влагу на лице, чувствовать, как слёзы обжигают кожу, чувствовать, что ты ещё жива. Он не сказал ничего. Просто прижал её к себе, обнял крепко, уткнулся лицом в её волосы и замер. Так они и стояли — на балконе, в тишине, под звёздами, и это было единственным, что имело значение. Позже, когда они вернулись в дом, Гермиона устроилась в углу гостиной, глядя на огонь. Драко сидел рядом — так близко, что их плечи касались. Он не говорил ничего, просто был рядом, и этого было достаточно. Она смотрела на огонь и думала о том, что, наверное, именно так и выглядит счастье. Не в словах, не в обещаниях, не в тех красивых фразах, которые пишут в книгах. А в этом — в простом, молчаливом присутствии, в тепле другого тела, в запахе, который становится роднее всего на свете. — Я не знаю, что будет завтра, — сказала она тихо. — Но сегодня… сегодня я рада, что ты здесь. Он повернул голову, посмотрел на неё. В серых глазах его плескалось что-то — нежность, благодарность, тоска. Он протянул руку, взял её ладонь в свою, переплёл пальцы. — Я всегда буду здесь, — сказал он тихо. — Пока могу. — А когда не сможешь? — Тогда буду там, где ты. Всегда. Она сжала его руку. Он сжал в ответ. Так они и сидели — у камина, в своей тишине, под тиканье часов и потрескивание дров, не обращая внимания на продолжающих шуметь на фоне орденовцев, разбежавшихся по комнатам Ракушки. Война ждала за стенами этого дома. Но сейчас, в эту минуту, было только это. Только они. Только их присутствие друг для друга, которое было сильнее страха, сильнее боли, сильнее всего. *** Когда часы, стоявшие в углу гостиной на резном дубовом столике, покрытом слоем лака, сквозь который проглядывали тёмные, извилистые линии годовых колец, пробили половину первого — двенадцать долгих, тягучих ударов, которые, казалось, повисли в воздухе и никак не желали затихать, разносясь по комнате гулким, почти похоронным эхом, — дом постепенно начал затихать, погружаться в ту особенную, хрупкую тишину, которая бывает только глубокой ночью, когда даже самые стойкие наконец сдаются усталости и позволяют себе хотя бы несколько часов забытья. Молли, сославшись на усталость, которая читалась в каждом её движении, в каждом вздохе, в том, как она опиралась на спинку стула, прежде чем подняться, ушла в спальню, утащив за собой Артура, который клевал носом уже последний час — его голова то и дело опускалась, подбородок касался груди, и он вздрагивал, просыпался, снова пытался делать вид, что слушает разговоры, и снова засыпал, убаюканный теплом камина и мерным гудением голосов. Тонкс, тяжело поднявшись с дивана — это было целое событие, целая эпопея, требующая концентрации и усилий, потому что огромный живот перевешивал, тянул вниз, заставлял её двигаться медленно, осторожно, словно она несла в себе не будущую жизнь, а всю тяжесть этого мира, — опираясь на руку Римуса, который смотрел на неё с такой нежностью, с такой трогательной, почти болезненной заботой, что у Гермионы каждый раз щемило сердце, отправилась следом. Фред и Джордж, наконец угомонившись после бесконечных перешёптываний, приглушённых смешков и возни с какими-то своими изобретениями, которые они так и не решились показать при матери, устроились в углу гостиной на огромном меховом пледе, набросанном поверх старого, продавленного дивана, и тихо переговаривались о чём-то своём, изредка посмеиваясь — но смех этот был тихим, почти неслышным, не похожим на их обычное громогласное веселье, скорее напоминающим попытку убедить самих себя, что всё ещё можно шутить, что всё ещё можно смеяться, что жизнь продолжается, несмотря ни на что. Чуть ранее, когда гости только начали расходиться по комнатам, когда огонь в камине почти догорел и только угли тлели, разбрасывая слабый, красноватый свет, Драко отозвал Гермиону в сторону. Они стояли в прихожей, у самой двери, и свет из гостиной падал на их лица, делая их почти нереальными, почти призрачными. На стенах висели старые фотографии — Билл и Флёр, вся семья Уизли, собравшаяся на какой-то праздник, — и эти застывшие мгновения счастья казались сейчас такими далёкими, такими невозможными, что от них становилось больно. Драко выглядел напряжённым — она видела это сразу, чувствовала через кольцо, читала по едва заметным признакам, которые знала лучше, чем что-либо в этом мире: сжатая челюсть, побелевшие костяшки пальцев, слишком прямой, почти неестественный взгляд, в котором пряталось что-то — страх? отчаяние? решимость? — чего она не могла прочитать до конца. — Мне нужно ехать, — сказал он тихо. Голос его звучал ровно, без эмоций, но она знала, чего ему стоит эта ровность. — В Мэнор. Лорд устраивает банкет для пожирателей. Рождественский приём. Я должен быть там уже как несколько часов. С Пэнси. Гермиона смотрела на него. Молчала. Переваривала. Внутри неё поднималась знакомая волна — тошнота, страх, отчаяние, всё вместе, перемешанное в такой концентрации, что, казалось, ещё немного — и она задохнётся. — Как с трофеем, — сказала она наконец. Голос её прозвучал ровно, но внутри всё дрожало, разваливалось на куски. Эта фраза до абсурдности много раз повторялась на протяжении всего дня — Да. — Он взял её за руки, сжал пальцы. Тёплые, живые, настоящие. — Это ненадолго. Несколько часов. Я вернусь. — Я знаю. — Ты… ты не против? — Я не имею права быть против. — Она подняла глаза, посмотрела на него в упор. В карих глазах её плескалась такая усталость, такая бездна, что у него сердце сжалось. — Это твоя работа. Твоя роль. Твоя игра. Я не могу тебе мешать. — Ты никогда не мешаешь. — Он притянул её к себе, обнял крепко, почти до боли, вжимая в себя, словно пытался защитить от всего мира, от всего этого ужаса, который ждал их за порогом. — Ты единственная, ради кого я это делаю. Помни об этом. Всегда. — Помню, — прошептала она в его свитер, в этот мягкий, тёплый шерстяной запах, который стал для неё роднее всего на свете. Он поцеловал её — долго, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог сказать словами. Весь страх. Всю надежду. Всю тоску. Всю любовь, которую нельзя было произносить вслух, но которая чувствовалась в каждом движении, в каждом вздохе, в каждом биении сердца. Потом отстранился. Посмотрел в глаза. Улыбнулся — той самой улыбкой, которая была только для неё, которую никто другой никогда не видел. — Я вернусь, — повторил он. — Жди. — Буду. Пэнси уже ждала у двери — в том самом тёмно-зелёном платье, с идеально уложенными волосами, с яркой помадой на губах. Теперь стало понятно, почему она оделась именно так. Она выглядела как кукла — красивая, холодная, чужая. Но в глазах её, когда она смотрела на Гермиону, было что-то тёплое. Что-то, что говорило: «Я понимаю. Я рядом. Я присмотрю». — Не волнуйся, Грейнджер, — сказала она тихо. — Я присмотрю за ним. — Я знаю. Они ушли. Аппарация где-то так, за защитным куполом — тихий хлопок, и прихожая опустела, стала огромной, пустой, гулкой, как заброшенный собор. Гермиона осталась одна. Стояла, глядя на дверь, за которой только что скрылись два самых близких ей человека. Стояла и думала о том, что в другой жизни, в другой реальности, она могла бы пойти с ним. Могла бы быть рядом. Могла бы держаться за руки, улыбаться, знакомить с гостями. Могла бы называться его женой открыто, не скрываясь, не прячась, не боясь. Но это не та жизнь. И не та реальность. Она сжала в руке кулон, прижала к груди, где билось сердце — слишком быстро, слишком тревожно, слишком громко в этой внезапно ставшей огромной тишине. Металл кулона холодил пальцы, но сквозь этот холод пробивалось что-то другое — тепло воспоминаний, тепло прошлого, тепло той жизни, которая была до войны. — С Рождеством, — прошептала она в пустоту. И никто не ответил. Только ветер шумел за окном, только снег продолжал падать, укрывая землю белым, безмолвным саваном, только где-то вдали, за стенами этого дома, продолжалась война. Гермиона сидела в кресле, которое стояло чуть поодаль от камина — достаточно близко, чтобы чувствовать тепло, но достаточно далеко, чтобы огонь не слепил глаза, — и смотрела на пляшущие языки пламени. Она смотрела на них и не видела. Перед глазами стояло другое — вспышки заклинаний, искажённые болью лица, тела, падающие на холодный камень, кровь, которая почему-то всегда казалась чёрной в этом неестественном, магическом свете. Она моргнула, прогоняя видения, но они не уходили — они вросли в неё, стали частью её существа, её ежедневной, еженощной реальностью. Она не спала нормально уже много дней — недель? месяцев? — потеряла счёт времени, потеряла способность отличать день от ночи, сон от яви, реальность от кошмара. Всё смешалось в один сплошной, бесконечный поток, в котором невозможно было вычленить отдельные моменты, отдельные часы, отдельные минуты. Только лица. Только крики. Только боль. И сейчас, в этом тихом, безопасном месте, которое казалось почти нереальным, почти выдуманным, организм требовал своё — настойчиво, неумолимо, не считаясь с её желаниями. Глаза слипались, веки тяжелели, мысли путались, теряли связность, рассыпались на отдельные фрагменты, которые никак не желали складываться в единую картину. Она боролась с этим, как боролась всегда — стискивала зубы, впивалась ногтями в ладони, заставляла себя смотреть на огонь, считать удары сердца, думать о чём-то постороннем — но тело было сильнее. Оно требовало отдыха. Оно требовало забытья. Оно требовало хотя бы нескольких часов без этого кошмара. — Ты засыпаешь, — раздался тихий голос рядом, прозвучавший в этой полуночной тишине так неожиданно, что Гермиона вздрогнула, дёрнулась, едва не опрокинув чашку с остывшим чаем, которую всё ещё машинально сжимала в руках. Джинни. Она сидела на подлокотнике кресла — бесшумно подкралась, подошла, устроилась рядом, и теперь смотрела на Гермиону с той особенной, сестринской теплотой, которая была только у них двоих, которая не требовала слов, не требовала объяснений, которая просто была — как факт, как данность, как единственное, что ещё оставалось неизменным в этом мире, где всё менялось каждую секунду. — Нет, — ответила Гермиона, хотя веки тяжелели с каждой секундой, хотя голос прозвучал хрипло, надтреснуто, почти неживым. — Врёшь, — усмехнулась Джинни, и в этой усмешке было столько знакомого, столько родного, столько того, что осталось от их прошлой жизни, что у Гермионы защипало в глазах. — Ты всегда врёшь, когда дело касается тебя самой. — Это не считается. — Ещё как считается. — Джинни сползла с подлокотника, устроилась на полу, прислонившись спиной к креслу, и протянула руку назад, чтобы коснуться ноги Гермионы. Простой жест. Без слов. Но в нём было столько всего, что у Гермионы перехватило дыхание. Тёплая ладонь Джинни легла на её лодыжку — просто легла, не сжимая, не поглаживая, просто существуя, просто напоминая, что она не одна. И от этого простого прикосновения по всему телу разлилось что-то — не тепло даже, а что-то другое, более глубокое, более важное. Осознание того, что есть люди, которые рядом. Которые будут рядом, что бы ни случилось. — Я скучала, — сказала Джинни тихо, глядя на огонь, на эти пляшущие языки, которые отражались в её глазах, делая их почти золотыми, почти нереальными. — Очень. Ты даже не представляешь, как здесь было пусто без тебя. — Я тоже скучала, — ответила Гермиона. Голос её прозвучал хрипло, надтреснуто, и она суетливо откашлялась, прижав кулак к губам, пытаясь прочистить горло, но это не помогало — голос всё равно срывался, проваливался, исчезал. — Иногда мне казалось, что я схожу с ума. Что всё это — какой-то бесконечный кошмар, из которого нельзя проснуться. Что я уже умерла, и это — ад, и он будет длиться вечно. — Можно, — сказала Джинни. — Мы все здесь. Мы все проснёмся. — Ты правда в это веришь? Джинни помолчала. Долго молчала — так долго, что Гермиона уже решила, что она не ответит. Потом ответила — тихо, но твёрдо: — Я должна верить. Иначе зачем всё это? Зачем все эти смерти? Зачем все эти потери? Зачем мы вообще боремся, если не верим, что это имеет смысл? Гермиона смотрела на неё — на её профиль, освещённый огнём, на рыжие волосы, которые отливали золотом в этом свете, на руки, которые она сжимала в кулаки, словно готовясь к бою, к очередной схватке, к очередному дню, который мог стать последним. Джинни изменилась. Сильно изменилась. Стала жёстче, взрослее, в глазах появилась та сталь, которой раньше не было — та самая, которая появляется у людей, прошедших через ад и выживших. Но внутри она оставалась всё той же — той, кто верил, кто надеялся, кто боролся. Той, кто умел любить так сильно, что это почти причиняло боль. — Я не знаю, как ты справляешься, — сказала Гермиона тихо, и голос её дрожал, срывался, но она продолжала, потому что должна была сказать это, должна была выпустить наружу хоть часть того, что накопилось внутри. — Со всем этим. С войной. С потерями. С ожиданием. С тем, что каждый день может стать последним. — А я не знаю, как справляешься ты, — ответила Джинни, поворачиваясь к ней, заглядывая в глаза. В её взгляде было столько всего — тревога, любовь, страх, надежда, всё вместе, перемешанное в такой концентрации, что это почти обжигало. — С ним. С тем, что он делает. С тем, что ты видишь каждый день. С тем, что вы вынуждены прятаться, лгать, притворяться. С тем, что ты никогда не знаешь, вернётся ли он. Гермиона молчала. Потому что не знала, что ответить. Потому что правда была слишком сложной, слишком запутанной, слишком болезненной, чтобы облекать её в слова. Потому что внутри неё было столько всего, что она не могла выразить, — любовь, ненависть, страх, надежда, отчаяние, всё вместе, спрессованное в один тяжёлый, невыносимый ком. — Он не чудовище, — сказала она наконец. Голос её прозвучал твёрдо — впервые за весь вечер. — Он делает то, что должен, чтобы выжить. Чтобы мы все выжили. Каждый день он идёт туда, где его могут убить в любую минуту. Каждый день он смотрит в глаза людям, которые убьют его, если узнают правду. Каждый день он возвращается — и я вижу, как он меняется. Как война съедает его по кусочку. И я ничего не могу с этим сделать. — Я знаю. — Джинни протянула руку, сжала её пальцы. — Я видела, как он смотрит на тебя. Ни один чудовище так не смотрит. — Как? — Как будто ты — единственное, что держит его в этом мире. Как будто без тебя он уже давно бы сдался. Как будто ты — его якорь, его свет, его всё. Гермиона отвела взгляд. Потому что это была правда. Потому что она знала это. Потому что боялась этого больше всего на свете — боялась, что однажды её не окажется рядом, и он упадёт в ту бездну, из которой нет возврата. В гостиную вошёл Гарри. Он шёл медленно, осторожно, стараясь не шуметь — видимо, думал, что все уже спят. Но увидев их, замер на пороге, потом махнул рукой и подошёл к камину. Он выглядел уставшим — под глазами залегли такие глубокие тени, что они казались синяками, фиолетовыми, почти чёрными, делающими его взгляд безумным, нечеловеческим. Плечи его опустились, голова чуть склонилась, но в зелёных глазах всё ещё горел тот самый огонь, который делал его Избранным — не по пророчеству, не по шраму на лбу, а по самой сути, по той невероятной, нечеловеческой способности идти в самое пекло, даже когда всё вокруг кричало об опасности. Он остановился у камина, протянул руки к огню, греясь. Свет пламени падал на его лицо, и в этом свете тени под глазами казались ещё глубже, ещё страшнее, ещё нечеловечнее. — Не спится? — спросила Джинни тихо, не повышая голоса. — Не спится, — ответил он. Голос его звучал глухо, безжизненно. — Слишком тихо. — Тишина — это хорошо, — сказала Гермиона. — Это значит, что никто не стреляет. — Или что все уже мертвы, — усмехнулся Гарри, но усмешка вышла кривой, невесёлой, не имеющей ничего общего с весельем. Это была усмешка человека, который видел слишком много смертей, чтобы бояться их, но слишком мало жизней, чтобы верить в лучшее. — Прекрати, — оборвала Джинни, и в голосе её появились стальные нотки. — Не смей так шутить. — А как ещё шутить? — Гарри повернулся к ним, посмотрел долгим, тяжёлым взглядом. — Если не смеяться, можно сойти с ума. Если не шутить над смертью, она начнёт смеяться над тобой. — Ты уже сошёл, — фыркнула Джинни, но в голосе её не было злости. Только усталость. Только та самая, знакомая всем им пустота, которая появляется после долгих месяцев войны, после потерь, после бессонных ночей. Из угла гостиной, где на меховом пледе устроились близнецы, донёсся голос Фреда — приглушённый, сонный, но всё ещё узнаваемый: — Если вы там собрались страдать, делайте это тише. Мы пытаемся уснуть. — Мы не страдаем, — огрызнулась Джинни, но вполголоса, чтобы не разбудить тех, кто уже спал. — Мы разговариваем. — Разговоры о жизни и смерти в час ночи называются страданием, — философски заметил Джордж, и в голосе его слышалась улыбка — та самая, уизловская, которая не исчезала даже в самые тяжёлые времена. — Поверьте, мы эксперты. — Вы эксперты по взрывчатке и дурацким шуткам, — парировала Джинни. — А страдать мы умеем не хуже вас. — Это да, — согласился Фред, и в темноте блеснули его глаза — живые, настоящие, несмотря ни на что. — В вас течёт наша кровь. — И это многое объясняет, — добавил Джордж. — Например, почему вы такие упрямые. — И почему не спите в такое время. — И почему любите страдать в компании. Гермиона смотрела на них — на эту перепалку, на этот живой, настоящий обмен колкостями, на то, как они умудрялись шутить даже сейчас, даже после всего, — и чувствовала, как внутри неё что-то оттаивает. Совсем чуть-чуть. На самую малость. Как будто крошечный кусочек льда, сковывавшего её сердце, вдруг треснул и растаял, уступив место чему-то тёплому, почти забытому. *** Она не пошла спать. Вместо этого Гермиона вернулась в гостиную, села в кресло у камина, в котором уже почти не осталось огня — только угли тлели, разбрасывая слабый, красноватый свет, отбрасывая на стены причудливые, пляшущие тени, похожие на призраков, на тех, кого уже нет, на тех, кто никогда не вернётся. Она уставилась на эти угли, на эти тлеющие угольки, которые ещё хранили тепло, но уже не могли согреть, и думала о нём. Рядом, в соседнем кресле, тихо посапывал Невилл, задремавший после очередного ночного разговора, — его голова свесилась набок, руки безвольно лежали на подлокотниках, и во сне он казался почти ребёнком, почти тем мальчишкой, который усерднее всех работал на уроках травологии. Только шрамы на руках, только глубокие тени под глазами напоминали о том, сколько он прошёл, сколько вынес, сколько потерял. Где-то в углу, на меховом пледе, возились Фред и Джордж — они так и не легли, не могли уснуть, наверное, тоже боролись с теми демонами, которые не давали покоя никому из них. Они возились с какими-то своими изобретениями, перешёптывались, иногда тихо хихикали — и в этом хихиканье было что-то такое, от чего у Гермионы щемило сердце. Потому что они смеялись. Потому что они могли смеяться. Потому что они не сдавались. Гермиона смотрела на огонь — вернее, на то, что от него осталось, — и думала о нём. О том, как он сейчас там, в Мэноре, среди пожирателей, среди врагов, среди тех, кто убьёт его, если узнает правду. О том, как он держит Пэнси под руку, улыбается, играет роль, пьёт вино с теми, кто убивал его друзей, его близких, его надежды. О том, как ему, наверное, тошно всё это — до рвоты, до крика, до желания взорвать всё к чёртовой матери. Кольцо на пальце было тёплым. Тёплым, живым, пульсирующим в такт его сердцебиению, которое она чувствовала даже на расстоянии, через все эти мили, через все эти стены, через всю эту ненависть, разделявшую их миры. Значит, жив. Значит, думает о ней. Значит, всё ещё держится. Она закрыла глаза и позволила себе на минуту представить. Представить, что всё это — просто сон. Что она проснётся, и окажется, что нет войны, нет смерти, нет потерь. Что она просто студентка, которая проспала лекцию по зельеварению и теперь бежит по коридорам Хогвартса, опаздывая, запыхавшись, и Снейп снова снимет с неё баллы. Что Драко — просто заносчивый слизеринец, с которым они вечно ссорятся в коридорах, обмениваясь колкостями и ненавидящими взглядами. Что всё это — просто глупая, детская вражда, которая не стоит и выеденного яйца. Но когда она открыла глаза, ничего не изменилось. Угли всё так же тлели в камине. Невилл всё так же посапывал в кресле. Где-то в углу всё так же возились близнецы. А кольцо на пальце всё так же грело — напоминая, что он жив, что он вернётся, что всё это имеет смысл. Какой-то смысл. Пусть даже она сама не понимала, какой именно. За окном начало светать. Сначала незаметно, почти неуловимо — тьма за стеклом стала чуть менее плотной, чуть более проницаемой, и в этой глубине проступили первые, робкие очертания деревьев, забора, далёкого холма на горизонте. Потом — медленно, очень медленно — небо начало наливаться светом, сначала серым, потом розоватым, потом золотистым, и этот свет разгонял тьму, заливал комнату, касался стен, мебели, лиц. Гермиона смотрела на этот рассвет и думала о том, что, наверное, именно так и выглядит жизнь. Не в победах, не в подвигах, не в великих свершениях, о которых пишут в книгах и слагают легенды. А в этом — в умении ждать, верить, держаться. В умении смотреть на рассвет и знать, что он будет и завтра, и послезавтра, и всегда, пока ты жив. В умении чувствовать тепло кольца на пальце и знать, что где-то там, далеко, есть человек, который тоже смотрит на этот рассвет и думает о тебе. Война не вечна. Ничто не вечно. А они — они будут. Пока бьются сердца. Пока есть ради кого просыпаться по утрам. Пока есть за что бороться. Она сжала кулон в руке — холодный металл, нагревающийся от её тепла, от её жизни, от её надежды. Прижала его к груди. Закрыла глаза. Сон пришёл неожиданно — мягкий, тёплый, без сновидений, без кошмаров, без тех лиц, которые преследовали её каждую ночь. Просто — темнота. Просто — тишина. Просто — отдых. Впервые за много дней. Впервые за много недель. Впервые за всю эту бесконечную, бессмысленную, беспощадную войну.