Формула тишины

Аппарация выбросила их у самых ворот Малфой-Мэнора — туда, где кончалась мощёная булыжником дорога и начиналась широкая аллея, обсаженная вековыми дубами, чьи голые ветви тянулись к небу, как скрюченные пальцы, как руки утопленников, пытающихся вырваться из ледяной воды. Снег здесь лежал толстым, нетронутым слоем — никто не ходил по этой аллее, никто не нарушал её мёртвенного, торжественного покоя, и только их следы, две цепочки отпечатков, вели к парадному входу, где горели факелы, разгоняя предрассветную тьму. Драко стоял неподвижно, глядя на дом, в котором прошло его детство, — на эти высокие, стрельчатые окна, на эти остроконечные башни, на этот чёрный, полированный камень, который помнил всё: его первые шаги, его первые слёзы, его первые мечты, разбившиеся о холодную жестокость отца. В доме горел свет — десятки, сотни огней, пробивающихся сквозь витражи, рисующих на снегу причудливые, разноцветные узоры, которые казались здесь почти кощунственными, почти неуместными. — Ты как? — спросила Пэнси тихо, касаясь его руки. Он не ответил. Не мог ответить. Потому что внутри него всё кипело, всё рвалось наружу, всё кричало о том, что он должен быть не здесь, не с ней, не с ними. Он должен быть там, в «Ракушке», рядом с Гермионой, которая смотрела на него перед уходом такими глазами, что у него до сих пор сердце сжималось. Он видел её состояние последние дни. Видел, как она гаснет, как уходит в себя, как её глаза становятся всё пустее, всё безжизненнее. Видел, как она смотрит на огонь и не видит его, как отвечает на вопросы и не слышит их, как улыбается — этой страшной, неживой улыбкой, от которой у него самого всё переворачивалось внутри. Она держалась из последних сил — он знал это, чувствовал через кольцо, видел в каждом её движении, в каждом вздохе, в каждом взгляде. И сейчас, оставляя её там, одну, он чувствовал себя предателем. Но выбора не было. — Драко. — Голос Пэнси вырвал его из оцепенения. — На нас смотрят. Он поднял глаза. У ворот стояли двое пожирателей — мелкие сошки, которых он даже не помнил по имени, но которые смотрели на него с тем особенным, подобострастным выражением, с которым смотрят на тех, кто выше по рангу, кто ближе к Лорду, кто может одним словом отправить на пытки или на смерть. — Генерал Малфой, — один из них склонил голову, и в этом жесте было столько угодливости, столько страха, что Драко чуть не рассмеялся. — Лорд ждёт вас. Приказал проводить сразу в бальный зал. — Я знаю дорогу, — ответил Драко холодно, даже не глядя на них. Он взял Пэнси под руку — она вздрогнула от этого прикосновения, но не отстранилась, — и шагнул вперёд, на аллею, к этому проклятому месту, которое никогда не было для него домом. Снег хрустел под ногами, и каждый шаг отдавался эхом в этой мёртвой, предрассветной тишине. Где-то вдалеке ухнула сова. Где-то в лесу завыл волк — или показалось. Ветер трепал полы мантии, забирался под одежду, заставлял ёжиться, но Драко не чувствовал холода. Внутри него горел огонь — тот самый, который помогал ему выживать, играть роль, не сломаться. — Держись, — шепнул он Пэнси, когда они подошли к дверям. — Что бы ни случилось, не отходи от меня. Ни на шаг. — Я поняла, — ответила она так же тихо. Двери распахнулись. Бальный зал Малфой-Мэнора был создан для того, чтобы поражать, чтобы унижать, чтобы напоминать каждому, кто сюда входит, о его ничтожности перед лицом истинного величия. Высокие, уходящие в бесконечность сводчатые потолки, расписанные сценами из древних мифов, где боги и герои сражались с чудовищами, где кровь лилась рекой, а смерть была лишь ещё одним способом прославиться. Стены, обитые тёмным деревом, с портретами предков — все эти Малфои, Блэки, смотрели с позолоченных рам холодными, надменными глазами, оценивая, осуждая, презирая. Пол, выложенный чёрным мрамором, отполированным до зеркального блеска, отражал огни тысяч свечей, горевших в хрустальных канделябрах, и в этом отражении, казалось, танцевали сами тени. Сегодня зал был украшен к Рождеству — с той особенной, чистокровной роскошью, которая граничила с безвкусицей, но никогда не переходила эту грань, оставаясь на самой её кромке. Огромные ели в кадках, увитые золотыми и серебряными лентами, стояли вдоль стен, источая запах хвои, который смешивался с ароматами дорогих духов, жареного мяса, выдержанного вина. Столы ломились от яств — целые запечённые поросята с яблоками в зубах, горы икры, пирамиды из фруктов, которые простые люди не видели годами, вина в хрустальных графинах, искрящиеся, переливающиеся в свете свечей. И люди. Много людей. Пожиратели в чёрных мантиях, с серебряными масками, которые они сняли только здесь, среди своих, — но лица их от этого не стали менее страшными. Шрамы, пустые глаза, хищные улыбки. Женщины в дорогих платьях, с бриллиантами на шеях, в ушах, на пальцах — и в их глазах тоже была пустота, только пустота другого рода, вымороженная, безнадёжная. Они пили, ели, смеялись — и все они были убийцами, все они были палачами, все они были врагами. Драко вошёл в зал, и шум голосов стих. На секунду — всего на одну долгую, тягучую секунду — все головы повернулись к нему. Все глаза уставились на него. Все лица замерли в ожидании. Он знал это чувство. Знал его с детства — когда выходил в этот зал под руку с отцом, и все смотрели на него, сына Люциуса Малфоя, наследника всего этого великолепия, всего этого ужаса. Тогда это пьянило, кружило голову, заставляло чувствовать себя особенным, избранным, богоравным. Теперь — вызывало только тошноту. Он шёл через зал, ведя Пэнси под руку, и каждый шаг отдавался эхом в этой неестественной, выжидательной тишине. Пэнси шла рядом — прямая, гордая, с идеальной осанкой, с той самой аристократичной грацией, которой их учили с детства. На её лице застыла маска — холодная, надменная, непроницаемая. Только пальцы, сжимающие его локоть, чуть заметно дрожали. Пожиратели танцевали — если можно было назвать танцем эти неуклюжие, пьяные телодвижения под музыку, которая звучала всё быстрее, всё безумнее, всё невыносимее. Кто-то кружился в центре зала, раскинув руки, запрокинув голову, и в этом кружении было что-то ритуальное, почти языческое — танец смерти, танец безумия, танец тех, кто продал душу дьяволу и теперь пытался заглушить боль вином и движением. Кто-то стоял у стен, прислонившись к колоннам, и смотрел на всё это с выражением брезгливости, которое, впрочем, никого не обманывало — они были здесь, они были частью этого, они тоже продались, тоже сгорели, тоже исчезли. Шёпот пробегал по залу, как змея, как ветер, как та самая смерть, которая витала в воздухе, смешиваясь с запахами духов, пота, жареного мяса и выдержанного вина. Шёпот, в котором сплетались имена, сплетни, слухи, подозрения — всё то, что составляло жизнь этого сброда, этой мрази, этой элиты нового мира. — Малфой привёл Паркинсон… — Слышали? Он отвоевал её у Долохова… — Говорят, она теперь его трофей… — Какая прелесть… Долохов, наверное, в гробу переворачивается… Смех. Короткий, злой, безрадостный. И снова шёпот, снова взгляды, снова эта змеиная возня, которая никогда не прекращалась, которая была такой же частью этого мира, как смерть и боль. — А Паркинсон — ничего такая. Дорого бы дал, чтобы… — Заткнись, услышит — язык отрежет. — Подумаешь, Малфой… тоже мне, шишка… Драко слышал всё это. Слышал каждое слово, каждый шёпот, каждое движение губ. Но не реагировал. Не мог реагировать. Потому что любая реакция — гнев, раздражение, даже презрение — была бы признанием того, что эти твари существуют для него, что они имеют значение. А они не имели. Никакого. — Тихо ты, дурак. Лорд его любит. — Любит? Лорд никого не любит. Использует — и выкинет. Генерал, не генерал, по боку. — А ты проверь. Подойди, скажи ему в лицо. — Ну уж нет, я ещё пожить хочу. Драко улыбался — той самой холодной, надменной улыбкой, которую оттачивал годами, которую знали все, которой боялись и которой восхищались. Он вёл Пэнси к главному столу, где уже сидели самые приближённые к Лорду, где вино лилось рекой, где смех звучал громче, а шутки были злее. Кто-то подходил, поздравлял, интересовался. Драко отвечал односложно, не вдаваясь в детали, не позволяя втянуть себя в разговоры. Пэнси играла свою роль идеально — улыбалась, кивала, принимала комплименты, которые были оскорблениями, и оскорбления, которые были комплиментами. Никто не знал, что внутри у неё всё дрожит. Никто не видел, как она сжимает пальцы под столом. Драко сел, усадил Пэнси рядом. Перед ними поставили бокалы — искрящееся вино, которое пахло кровью, если принюхаться. Он поднял бокал, сделал глоток. Вино обожгло горло, разлилось теплом по телу, но не согрело — только напомнило, что он всё ещё жив, всё ещё здесь, всё ещё играет эту бесконечную, смертельную игру. — Ты как? — спросил он тихо, склонившись к Пэнси, делая вид, что поправляет её причёску. — Нормально, — ответила она так же тихо. — Держусь. — Молодец. Она улыбнулась — благодарно, почти нежно, той улыбкой, которую никто из этих людей не увидел бы и не понял. *** Волдеморт появился в зале неожиданно — просто возник из тени, из пустоты, из того самого ниоткуда, где, казалось, обитала только смерть. Все разговоры стихли мгновенно, словно кто-то перерезал ниточки, на которых держались голоса. Музыка оборвалась на полуслове. Даже свечи, казалось, замерли, перестали гореть, перестали жить. Драко смотрел на него и в который раз чувствовал, как внутри поднимается тошнота. Лорд изменился. Сильно изменился с тех пор, как они виделись в последний раз — всего несколько дней назад, когда Драко вернулся из Шотландии с отчётом об артефактах. Тогда он заметил, но не придал значения. Теперь же изменения были очевидными, неоспоримыми, пугающими. Волдеморт осунулся — не просто похудел, а именно осунулся, как будто кто-то выпил из него жизнь, оставив только оболочку. Кожа его, и без того бледная, теперь казалась почти прозрачной — сквозь неё, казалось, можно было разглядеть кости, сосуды, саму смерть, пульсирующую внутри. Глаза ввалились, стали ещё глубже, ещё краснее, ещё безумнее. А руки — те самые руки, которыми он убивал, которыми творил тёмные чудеса, которыми держал в страхе всю магическую Британию, — слегка дрожали. Едва заметно, но Драко заметил. Каждый удар отнимал часть его силы, часть его жизни, часть его самого. Лорд слабел. И это знание грело Драко изнутри сильнее, чем любой огонь, чем любая надежда, чем любая мечта о победе. Волдеморт шёл через зал, и пожиратели расступались перед ним, как море перед Моисеем, как тьма перед светом — но светом здесь и не пахло, только тьма, только смерть, только страх. Он остановился у главного стола, обвёл всех долгим, тяжёлым взглядом, и каждый, на ком останавливался этот взгляд, вжимал голову в плечи, стараясь стать меньше, незаметнее, несуществующее. — Рождество, — прошипел Волдеморт, и голос его прозвучал тише обычного, слабее, с каким-то странным, свистящим призвуком, которого раньше не было. — Время радости. Время веселья. Время, когда даже самые никчёмные из вас могут притвориться, что они что-то значат. Он усмехнулся — страшно, неестественно, как будто кто-то заставил улыбаться труп. — Сегодня мы чествуем наших павших товарищей. — Он сделал паузу, и в этой паузе чувствовалась такая ненависть, что у Драко мороз пошёл по коже. — Яксли. Долохов. Мои лучшие псы. Мои самые верные слуги. Убиты. Убиты двумя жалкими подростками. Зал замер. Никто не дышал. Никто не шевелился. — Но мы отомстим, — продолжил Волдеморт, и голос его окреп, налился силой. — Мы найдём их. Мы уничтожим их. Мы заставим их страдать так, как не страдал никто. Это я вам обещаю. Вот вам мой тост. Он поднял бокал, и все пожиратели, как по команде, сделали то же самое. — За победу, — прошипел Волдеморт. — За победу, — эхом ответил зал. Драко пил вино и чувствовал, как оно превращается в желчь во рту. *** Банкет набирал обороты. Вино лилось рекой, смех становился всё громче, шутки — всё грязнее. Пожиратели танцевали — если можно было назвать танцем эти неуклюжие, пьяные телодвижения под музыку, которая звучала всё быстрее, всё безумнее, всё невыносимее. Драко стоял у колонны, наблюдая за всем этим кошмаром, и думал о ней. Он хотел оградить её от всего этого. Хотел спрятать, закрыть собой, защитить. Но не мог. Потому что она была частью этого мира, этой войны, этого ада. Потому что она сама выбрала этот путь. Потому что любить её значило принимать её такой — со всей её болью, со всей её пустотой, со всей её борьбой. Он поднял глаза. Через зал, лавируя между столами, к ним направлялась Астория. Она была прекрасна — той холодной, ледяной красотой, которая всегда вызывала у него отвращение. Светлые волосы уложены в сложную причёску, бледно-голубое платье, которое струилось при каждом шаге, глаза, полные яда, который она даже не пыталась скрыть. За ней, чуть поодаль, шли её родители — Гринграссы, с такими же холодными, надменными лицами, с такими же пустыми глазами. — Пэнси, — сказала Астория, останавливаясь в шаге от них. Голос её сочился ядом — сладко, тягуче, смертельно. — Какая неожиданность. Я слышала, ты теперь… как бы это сказать… собственность Драко? Пэнси подняла глаза. Улыбнулась той самой улыбкой, от которой у Гермионы в школе сводило скулы, — холодной, надменной, убийственной. — Астория. Какая встреча. — Она сделала паузу, смакуя каждое слово. — Я слышала, твоя помолвка с Драко расторгнута? Как жаль. Ты так долго к этому шла. Так старалась. Так унижалась. И всё зря. Астория побледнела. Краска схлынула с её лица так быстро, что казалось, ещё секунда — и она рухнет в обморок. — Это не твоё дело, Паркинсон, — процедила она сквозь зубы. — Что было между мной и Драко, останется между мной и Драко. — Между тобой и Драко ничего не было, — парировала Пэнси, и голос её звенел, как натянутая струна. — Ничего. Никогда. Ты была ему не нужна. Ты была нужна только его родителям — как выгодная партия, как способ породниться с Гринграссами, как кусок мяса, который можно выгодно обменять. Но Драко выбрал другое. Драко выбрал… — Замолчи! — Астория сделала шаг вперёд, и в глазах её загорелся тот самый огонь, который делал чистокровных ведьм по-настоящему страшными. — Не смей говорить о том, чего не знаешь! Ты просто трофей! Вещь! Игрушка! Он использует тебя, как только ему вздумается, а когда надоест — выбросит, как выбросил меня! — Лучше быть его игрушкой, чем тобой, — спокойно ответила Пэнси. — Ты ему даже не нужна была. Никогда. Он смотрел сквозь тебя. Всегда. А на меня — смотрит. По-настоящему. Ты просто не хочешь этого признавать. — Ты… ты… — Астория задохнулась от ярости. Рука её потянулась к палочке. — Астория! — раздался ледяной голос за её спиной. Нарцисса. Она подошла бесшумно, как тень, как призрак, как сама смерть, принявшая облик прекрасной женщины. Встала между ними, заслонив Пэнси собой. Посмотрела на Асторию долгим, тяжёлым взглядом — и та отшатнулась, как от удара. — Что здесь происходит? — спросила Нарцисса, и голос её звучал ровно, но в этой ровности чувствовалась такая сила, такая власть, что все вокруг замерли. — Ваша… протеже, — процедила Астория, кивая на Пэнси, — оскорбляет меня. При всех. При моих родителях. — Пэнси? — Нарцисса подняла бровь — идеально выщипанную, идеально очерченную. — Пэнси никогда никого не оскорбляет без причины. Что ты ей сделала? Астория открыла рот, закрыла. Открыла снова. Из горла вырвался только какой-то странный, булькающий звук. — Я… я просто… — Ты просто подошла к ней, — перебила Нарцисса всё тем же ледяным тоном. — Ты просто начала первой. Ты просто хотела задеть её, унизить, сделать больно. И получила по заслугам. Это называется «ты сама напросилась», дорогая. — Миссис Малфой… — начал мистер Гринграсс, выступая вперёд, но Нарцисса остановила его одним взглядом. — Я сказала всё, что хотела сказать. — Она повернулась к Астории. — Уходи. И не приближайся к Пэнси больше. Она под защитой моего сына. А значит, и под моей. Астория смотрела на неё с ненавистью — такой чистой, такой концентрированной, что это почти обжигало. Но спорить не решилась. Развернулась и ушла, увлекая за собой родителей, которые только растерянно переглядывались. Нарцисса перевела взгляд на Пэнси. В глазах её было что-то — усталость, понимание, может быть, даже одобрение. — Ты как? — спросила она тихо. — Нормально, — ответила Пэнси. — Спасибо. — Держись. — Нарцисса коснулась её плеча — легко, почти невесомо. — Здесь не любят слабых. Но ты не слабая. Я это вижу. Она отошла, растворилась в толпе гостей, оставив после себя только лёгкий, едва уловимый запах духов. Драко подошёл к Пэнси. Взял за руку. — Ты как? — спросил он. — Нормально, — ответила она. — Всё хорошо. — Она ничего тебе не сделала? — Не успела. Твоя мать вовремя подоспела. Драко посмотрел в ту сторону, куда ушла Астория. В глазах его потемнело — так темнеет небо перед грозой, перед бурей, перед концом света. — Я с ней поговорю, — сказал он тихо. — Не надо. — Пэнси сжала его руку. — Не сейчас. Не здесь. Слишком много глаз. Слишком много ушей. Потом. Он кивнул, но по глазам было видно — не простит. Никогда не простит. *** Под конец вечера, когда гости начали расходиться — кто-то уже падал с ног, кто-то продолжал пить, кто-то танцевал, не попадая в такт музыке, — к Драко подошёл Люциус. Он выглядел как всегда — безупречный, холодный, с той особенной, малфоевской грацией, от которой у Драко внутри всё переворачивалось. Чёрная мантия, серебряные пуговицы, идеально уложенные волосы, ни одной морщинки, ни одного пятнышка на безупречной коже. Только глаза — в глазах его было что-то, чего Драко раньше не видел. Что-то тёмное, тяжёлое, предвкушающее. — Сын, — сказал Люциус, останавливаясь рядом. Голос его звучал ровно, почти ласково. — Поздравляю с трофеем. Достойный выбор. Паркинсон всегда была хорошей партией. Жаль, что её родители так глупо распорядились своим положением. — Спасибо, отец. — Только… — Люциус сделал паузу, и в этой паузе чувствовалось что-то такое, от чего у Драко по спине побежали мурашки. — Я надеюсь, ты понимаешь, что это всего лишь игра? Что рано или поздно тебе придётся сделать настоящий выбор? Драко посмотрел на него в упор. В серых глазах его не дрогнул ни один мускул. — Я всегда делаю правильный выбор, отец. Ты меня учил. — Учил, — кивнул Люциус. — Но, кажется, ты забыл, что такое правильный выбор для Малфоя. Для настоящего Малфоя. — Времена меняются. — Времена — да. — Люциус наклонился ближе — так близко, что Драко чувствовал его дыхание на своей щеке. Голос его стал тихим, почти шёпотом. — Кровь — нет. Я знаю про твои секреты, Драко. Не всё, но достаточно. И я молчу. Пока. Драко застыл. Внутри всё похолодело. — О чём ты говоришь? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — О том, что ты прячешь. О тех, кого ты прячешь в своей… квартире. — Люциус улыбнулся — холодно, страшно. — Я не идиот, сын. Я вижу больше, чем ты думаешь. И я знаю, что рано или поздно тебе придётся выбирать. По-настоящему. — Выбор уже сделан, — ответил Драко, и голос его прозвучал твёрже, чем он сам ожидал. — Посмотрим. — Люциус отстранился, поправил мантию. — Счастливого Рождества, Драко. Надеюсь, ты понимаешь, что это может быть нашим последним мирным Рождеством. Он развернулся и ушёл, растворившись в толпе гостей. Драко стоял, глядя ему вслед, и чувствовал, как внутри всё кипит. Он знал. Люциус знал. Не всё, но достаточно. И это знание висело над ними, как дамоклов меч, готовый упасть в любую минуту. — Что он сказал? — спросила Пэнси, подходя ближе. — Ничего, — ответил Драко, и голос его звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Просто напомнил, кто он есть. Пэнси посмотрела на него долгим взглядом. Потом кивнула. — Нам пора. — Да. Нам пора. *** Месяц после Рождества тянулся медленно, как патока, как та самая липкая, густая тишина, которая опускается на дом, когда все уже спят, а ты сидишь одна и смотришь на огонь, и не можешь заставить себя пошевелиться, не можешь заставить себя дышать, не можешь заставить себя жить дальше. Гермиона сидела на подоконнике в гостиной, обхватив колени руками, и смотрела на снег, который всё падал и падал за окном, укрывая город белым, безмолвным саваном. Снег был везде — на крышах домов, на ветвях деревьев, на подоконнике, куда намело за ночь, и в душе её тоже был снег, холодный, белый, бесконечный, заметающий всё, что когда-то было живым, тёплым, настоящим. Она почти не спала эти ночи. Ложилась, закрывала глаза — и лежала часами, глядя в потолок, слушая тишину, которая звенела в ушах громче любой канонады. Иногда, под утро, когда за окнами начинало светать, она проваливалась в забытьё — короткое, тревожное, без сновидений, но и без отдыха. Просыпалась разбитой, опустошённой, с тяжёлой головой и противным привкусом во рту, от которого не спасала ни вода, ни чай, ни те редкие минуты, когда Драко удавалось вытащить её из этого состояния простым присутствием. Она почти не ела. Молли передавала с оказией корзины с едой, Пэнси разогревала, ставила перед ней тарелки — и Гермиона смотрела на них пустыми глазами, ковыряла вилкой, делала вид, что жуёт, и отодвигала, едва Пэнси отворачивалась. Она похудела ещё сильнее — скулы заострились, глаза ввалились, ключицы выпирали так, что на них было больно смотреть. Пэнси ругалась, Гарри пытался уговаривать, Драко просто смотрел — этим своим взглядом, от которого у неё всегда всё переворачивалось внутри, и в этом взгляде было столько боли, столько бессилия, столько отчаяния, что ей становилось физически плохо. Проблема была не в отсутствии дел — дел хватало. Каждое утро Гермиона садилась за стол, заваленный книгами из библиотеки Блэков, и погружалась в изучение карт Хогвартса, схем защитных заклинаний, старых легенд о диадеме Когтевран. Она исписала десятки пергаментов заметками, вычертила возможные пути проникновения, сопоставила данные разведки, которую приносил Драко. Тот регулярно докладывал о перемещениях патрулей, о сменах караула, о драконе, который по-прежнему сторожил подходы к замку. И каждый раз вывод был один и тот же: Хогвартс неприступен. Хогсмид кишит пожирателями, как улей — пчёлами. Любая попытка проникнуть в замок сейчас — верная смерть. Они не сидели сложа руки. Они тренировались — Гарри и Гермиона отрабатывали боевые заклинания, готовились к неизбежному штурму. Они поддерживали связь с Орденом — патронусы Люпина и Тонкс прилетали регулярно, принося вести, просьбы о помощи, советы. Гермиона консультировала по защитным чарам, по тёмным артефактам, по тем редким вопросам, в которых разбиралась лучше других. Но всё это было заочно, через расстояние, через невозможность быть там, где она действительно была нужна. И в этом было самое страшное. Она делала всё возможное — но ничего не работало. Каждый день приносил новые подтверждения того, что диадема недоступна, что Хогвартс неприступен, что она бессильна. Это бессилие, эта невозможность действовать — вот что добивало её морально. Не лень, не праздность, а именно отчаяние от того, что ты готов, обучен, вооружён — и ничего не можешь сделать. Только ждать. Ждать и смотреть, как война пожирает тех, кто не может ждать. Она не могла ничего с собой поделать. Еда застревала в горле. Мысли разбегались. Тело существовало отдельно от души, и душа, казалось, уже давно покинула его, оставив только пустую оболочку, которая механически двигалась, говорила, даже улыбалась иногда — но всё это было не по-настоящему. Особенно тяжело становилось, когда Драко уходил. Он уходил всё чаще — задания, собрания, отчёты, Лорд не давал ему покоя, словно чувствовал, что что-то меняется, что время уходит, что нужно торопиться. Перед каждым уходом он задерживался в дверях, смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у неё сердце сжималось. Что-то, чему она не могла подобрать названия. Что-то похожее на прощание. В последнюю неделю она стала замечать это особенно остро. Когда Драко думал, что она не смотрит, его лицо менялось — становилось чужим, далёким, почти незнакомым. В глазах появлялась та особенная, малфоевская пустота, которую она ненавидела в школе и которую, как ей казалось, он давно снял для неё навсегда. А потом он поворачивался к ней — и пустота исчезала, сменялась привычной теплотой, но эта теплота теперь казалась чуть натянутой, чуть фальшивой, словно он играл роль, которую выучил наизусть, но в которую уже не верил до конца. Она не спрашивала. Боялась спрашивать. Боялась, что ответ раздавит её окончательно. — Ты опять не спишь, — раздался голос за спиной. Она не обернулась. Узнала по шагам, по дыханию, по тому, как кольцо на пальце нагрелось, предупреждая о его приближении. — Не сплю, — ответила она. — Сколько? — Не помню. Он подошёл ближе, остановился за её спиной. Не коснулся — просто стоял, и она чувствовала тепло его тела даже на расстоянии, чувствовала, как он смотрит на неё, как пытается найти слова, которых нет. — Гермиона, — сказал он тихо. В его голосе было что-то, чего она раньше не слышала. Какая-то странная, тягучая нотка, от которой по спине побежали мурашки. — Что? — Я… — Он замолчал. Долго молчал — так долго, что она уже решила, что он не ответит. — Ничего. Просто… береги себя. Хорошо? Она повернулась к нему. В серых глазах его плескалось что-то — тревога, страх, нежность, всё вместе, перемешанное в такой концентрации, что это почти обжигало. Но было в этом взгляде и что-то другое. Что-то, что она не могла прочитать, не могла понять, не могла расшифровать. Что-то тёмное, тяжёлое, спрятанное глубоко внутри. — Ты чего? — спросила она. — Ничего. — Он улыбнулся — той самой улыбкой, которая была только для неё. — Просто хочу, чтобы ты знала. Чтобы ты помнила. — Что? — Что ты для меня — всё. Он наклонился, поцеловал её в висок — легко, почти невесомо. И ушёл. А она осталась сидеть на подоконнике, глядя на снег, и чувствуя, как внутри неё разливается странное, липкое беспокойство. Что-то было не так. Что-то было очень не так. Но она не знала, что именно. И это незнание было страшнее любой правды. *** Весть пришла на исходе января, когда за окнами снова мело, когда небо было серым и тяжёлым, как свинец, когда воздух казался таким плотным, что его можно было резать ножом. Патронус материализовался в гостиной неожиданно — серебристая выдра, которая замерла посреди комнаты, переливаясь холодным, призрачным светом. Голос Тонкс звучал взволнованно, торопливо, с той особенной интонацией, которая бывает только в чрезвычайных ситуациях: — Нашли след Рона. Не спрашивайте где и как. Нужна встреча. Сегодня, в семь, на старом месте. Приходите. Это важно. Очень важно. Патронус растаял, оставив после себя только лёгкое, холодное дуновение и тишину — такую густую, что её можно было резать ножом. Гермиона замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Рон. Живой. Нашёлся. — Это ловушка, — сказал Гарри, не поворачиваясь. Он сидел в своём кресле у камина, сжимая в руках книгу, которую не читал. — Слишком вовремя. Слишком удобно. — Это Тонкс, — ответила Гермиона. — Патронус нельзя подделать. Ты знаешь. — Нас уже пытались поймать на удочку. Помнишь дом Лавгудов? — Помню. — Она подошла к нему, села на подлокотник. — Но это Рон, Гарри. Если есть хоть малейший шанс, что он жив, что он где-то там, что мы можем ему помочь… я должна идти. — Мы должны идти, — поправил он. — Я с тобой. — Драко сказал… — Драко нет, — перебил Гарри жёстко. — Малфой в Шотландии, выполняет очередное задание Лорда. А мы здесь. И мы должны решать сами. Гермиона молчала. Смотрела на огонь, на пляшущие языки пламени, на тени, которые плясали на стенах. Внутри неё боролись страх и надежда, осторожность и отчаяние. Рон. Её друг. Её первый друг в этом мире. Если он жив, если он страдает, если он ждёт помощи… — Мы идём, — сказала она твёрдо. Пэнси, услышав это из кухни, вышла в гостиную, вытирая руки о полотенце. На лице её было написано такое отчаяние, что у Гермионы сердце сжалось. — Вы с ума сошли, — сказала она тихо. — Драко вас убьёт. Если вы, конечно, вернётесь. — Вернёмся, — ответил Гарри. — Как всегда. — Вы не понимаете. — Пэнси подошла ближе, вглядываясь в их лица. — Что-то не так. Что-то очень не так. Не ходите. — Мы должны, — сказала Гермиона. Пэнси смотрела на них долго, очень долго. Потом покачала головой. — Тогда хотя бы будьте осторожны. И возвращайтесь живыми. Я не хочу объяснять Драко, почему вы меня не послушали. Они ушли. *** Место встречи было старым, проверенным — заброшенный пустырь на окраине Лондона, где когда-то, в другой жизни, они встречались с членами Ордена, обменивались информацией, строили планы. Сейчас здесь было пусто — только снег, только ветер, только тени, которые, казалось, двигались сами по себе, жили своей жизнью, не подчиняясь законам физики. Гермиона и Гарри появились из аппарации ровно в семь. Вокруг — ни души. Только снег хрустел под ногами, только ветер завывал в руинах, только где-то вдалеке лаяла собака. — Где они? — спросил Гарри, оглядываясь. — Не знаю. — Гермиона достала палочку, насторожилась. — Что-то не так. — Что? — Слишком тихо. И в этот момент тишина взорвалась. Заклинания посыпались со всех сторон — красные, зелёные, синие лучи, которые прорезали темноту, освещая снег, искажённые лица, хищные улыбки, палочки, нацеленные прямо в сердце. Гермиона отреагировала раньше, чем мозг успел обработать информацию — тело, натренированное годами боёв, десятками стычек, сотнями ночных кошмаров, сработало само, на чистом рефлексе. Щит взметнулся перед ней за долю секунды до того, как первый луч ударил в то место, где она только что стояла. Протего, рефлекторное, почти невербальное — она даже не успела подумать, просто сделала, как делала сотни раз до этого. — Гарри, справа! — крикнула она, уходя перекатом в сторону, и красный луч просвистел над самым ухом, опалив волосы, выжегши в воздухе тонкую, палёную полосу. Она не просто защищалась — она атаковала. Конфринго в одного, экспеллиармус в другого, редукто в третьего, и всё это на автомате, не глядя, чувствуя противников кожей, спиной, тем особенным чутьём, которое развивается только у тех, кто прошёл через настоящий ад. Пожиратели падали, отлетали к деревьям, теряли палочки, но на их место вставали новые — их было слишком много, они выходили из темноты, как тараканы из щелей, как тени, материализующиеся из пустоты. — Гермиона! — закричал Гарри, и она обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как его накрывает магической сетью — плотной, светящейся, живой, которая опутала его с ног до головы, повалила в снег, и двое пожирателей уже тащили его куда-то в темноту, в ту сторону, где не было ничего, только тьма и смерть. — Гарри! Она рванулась к нему — забыв об осторожности, забыв о себе, забыв обо всём на свете, — но на пути встала стена из чёрных мантий. Пятеро, семеро, десять — она не считала, просто била, не останавливаясь, не думая, не позволяя себе даже секунды слабости. Луч за лучом срывались с её палочки, находили цели, отбрасывали врагов назад, но они не кончались, они лезли и лезли, как чума, как саранча, как та самая смерть, от которой нельзя убежать. Гермиона сражалась так, как не сражалась уже давно — может быть, никогда. В ней проснулось всё то, чему учил её Грюм, все те приёмы, которые она оттачивала на тренировках с Гарри, вся та ярость, которую она копила годами, наблюдая, как война пожирает её друзей, её надежды, её жизнь. Хватит ей всегда полагаться на то, что кто-то обязательно придёт и непременно поможет. Она и сама многого стоила. — Брось палочку, грязнокровка, — раздался голос сзади. Голос, который она узнала бы из тысячи. Который снился ей по ночам. Который был единственным, что удерживало её на краю пропасти все эти месяцы. Она замерла. Не потому что испугалась. Не потому что он был генералом, а она — просто беглянкой. А потому что этот голос — его голос — прозвучал так, как не звучал никогда. Холодно. Равнодушно. Чуждо. Она обернулась. Драко стоял в двух шагах от неё. В парадной форме генерала, с палочкой в руке, с тем самым холодным, надменным выражением на лице, которое она ненавидела в школе и которое, как ей казалось, он снял для неё навсегда. Он смотрел на неё — и не двигался. Не подходил. Не помогал. Просто стоял и смотрел, как десяток пожирателей окружают её, как она одна против всех, как она медленно, но верно проигрывает эту битву. — Драко? — выдохнула она. В голосе её было столько всего — надежда, неверие, мольба, отчаяние. — Что… что ты здесь делаешь? Он не ответил. Только усмехнулся — криво, страшно, той усмешкой, от которой у неё внутри всё оборвалось, рассыпалось, умерло. — Брось палочку, — повторил он. — Не заставляй меня повторять трижды. И в этот момент что-то в ней сломалось. Не физически — ментально. Та стена, которую она выстраивала годами, которая позволяла ей сражаться, убивать, выживать, — рухнула в одно мгновение. Потому что это был не просто враг. Это был ОН. Тот, ради кого она вставала по утрам. Тот, ради кого она готова была умереть. Тот, кто сейчас смотрел на неё с холодной, равнодушной усмешкой и приказывал бросить оружие. Она не успела подумать. Не успела включить логику. Не успела вспомнить, что это может быть ловушкой, что это может быть не он, что может быть тысяча объяснений. Тело среагировало быстрее разума — или, может быть, душа, которая кричала: «Если он просит — ты должна». У него всегда был план. Планы на всё. Абсолютно на всё. Палочка выпала из её рук. В тот же миг на неё набросились, скрутили, наложили путы, которые впились в кожу, сжали рёбра, перекрыли дыхание. Она даже не сопротивлялась. Смотрела на него — на того, кто стоял в двух шагах и даже не пошевелился, чтобы помочь. — Драко… — прошептала она одними губами. Он не ответил. Только смотрел — этим своим холодным, пустым взглядом. Последнее, что она видела перед аппарацией, — его лицо, на котором не было ни одной эмоции. Только холод. Только пустота. Но где-то в самой глубине его глаз, в той бездне, куда она всегда боялась заглядывать, мелькнуло что-то. Что-то, чего она не могла прочитать, не могла понять, не могла расшифровать. Что-то, что заставило её сердце биться чаще, несмотря ни на что. Что-то похожее на ту самую странность, которую она чувствовала в нём последние недели — когда он смотрел на неё перед уходом, когда говорил странные слова, когда в его взгляде появлялась та особенная, тягучая пустота, за которой пряталось что-то важное. А потом мир сжался в точку, взорвался, исчез. *** Она пришла в себя на холодном каменном полу. Первое, что почувствовала, — холод. Не тот холод, который бывает зимой на улице. Другой — могильный, проникающий в кости, в кровь, в самую душу. Он шёл отовсюду — от пола, от стен, от воздуха, который, казалось, застыл здесь навечно, не тронутый движением, не согретый дыханием живых существ. Гермиона открыла глаза. Высокие сводчатые потолки, чёрный мрамор, портреты предков на стенах, которые смотрели на неё с холодным, надменным любопытством. Малфой-Мэнор. Она узнала это место сразу — по кошмарам, которые снились ей ещё до того, как Драко показал метку. Рядом, в двух шагах от неё, лежал Гарри. Связанный, без сознания, с тряпкой во рту. Она рванулась к нему, но путы держали крепко — магические, невидимые, они впивались в кожу при каждом движении, причиняя боль, но не давая освободиться. — Гарри! — позвала она шёпотом. — Гарри, очнись! Он не отвечал. За дверью послышались голоса. Много голосов. Гермиона замерла, прислушалась. Голос Люциуса — холодный, вкрадчивый, с той особенной, малфоевской интонацией, от которой у неё мурашки бежали по коже. Голос Беллатрисы — каркающий, безумный, полный предвкушения. И ещё один голос. Тот, который она узнала бы из тысячи. Драко. — Да, тётя, — говорил он. — Она здесь. Как вы и просили. — Молодец, мальчик, — ответила Беллатриса. — Я всегда знала, что в тебе есть стержень. Люциус, ты слышишь? Твой сын — настоящий Малфой. — Слышу, — ответил Люциус. Гермиона слушала этот разговор, и внутри неё что-то умирало. Медленно, мучительно, необратимо. Он привёл её. Он. Драко. Тот, кого она любила больше жизни. Тот, ради кого была готова на всё. Тот, кто клялся ей в верности. Он привёл её сюда, в это логово смерти, и теперь спокойно разговаривал с теми, кто собирался её убить. Последняя надежда, последняя вера, последняя искра света — всё рассыпалось в пепел. Дверь распахнулась. Вошли двое пожирателей, схватили Гарри, потащили куда-то в глубь коридора. Гермиона слышала, как он закричал, придя в себя, как попытался сопротивляться, как звук удара — тяжёлого, страшного — оборвал этот крик. А потом тишина. Она осталась одна. Ждать. *** Её привели в гостиную через час. Может, два. Может, вечность. Время здесь потеряло смысл. Зал был огромным — с высокими окнами, выходящими в зимний сад, где за толстыми стёклами медленно кружился снег, падая на мёрзлую землю, на голые ветки кустов, на дорожки, по которым когда-то, в другой жизни, наверное, гуляли счастливые люди. Камин весело потрескивал, разбрасывая искры, которые гасли, не долетая до мраморного пола. Мягкие кресла и диваны манили присесть, отдохнуть, согреться. Это место должно было быть уютным, тёплым, почти домашним — если бы не люди, которые в нём находились. Беллатриса устроилась в кресле напротив камина, поигрывая палочкой с таким видом, с каким кошка играет с пойманной мышью. Люциус стоял у окна, спиной ко всем, и смотрел на снег — точь-в-точь как его сын делал каждое утро в квартире. А рядом с камином, в кресле, развалился он. Драко. В парадной форме генерала, с бокалом вина в руке, с тем самым холодным, надменным выражением на лице, которое она ненавидела в школе. Он смотрел на неё так, как смотрел когда-то — свысока, с презрением, с той особенной, малфоевской брезгливостью, от которой у неё всегда сжималось сердце. — Драко, — выдохнула она. — Пожалуйста… что происходит? Почему ты… Он не ответил. Только перевёл взгляд на Беллатрису и кивнул — едва заметно, но она увидела. — Не трать время, грязнокровка, — усмехнулась Беллатриса. — Он с нами. Он всегда был с нами. А ты… ты была просто игрой. Способом развлечься. Правда, Драко? — Правда. Голос его прозвучал ровно, без эмоций, безжизненно. И от этого ровного, безжизненного тона у Гермионы внутри в очередной раз что-то треснуло. — Нет, — прошептала она. — Ты не можешь… — Ты ничего не знаешь, Грейнджер, — перебил он. — Ты знаешь только то, что я позволял тебе знать. А теперь игра закончена. Она смотрела на него — на того, кого любила больше жизни, на того, кто клялся ей в верности, на того, кто рисковал всем ради неё, — и не узнавала. В серых глазах не было ничего. Ни боли, ни сожаления, ни любви. Только холод. Только пустота. И вдруг — на одно неуловимое мгновение, на одну короткую секунду — в этой пустоте мелькнуло что-то. Что-то, чего она не могла прочитать, не могла понять, не могла расшифровать. Что-то, что заставило её сердце биться чаще. А потом маска вернулась. Он отвернулся. — Начинай, тётя, — сказал он равнодушно. — У нас не так много времени. Беллатриса расхохоталась. — О, не удивительно, почему Лорд так любит тебя! Она поднялась с кресла, подошла к Гермионе. В глазах её горел тот особенный, безумный огонь, от которого у нормальных людей кровь стынет в жилах. — Ну что, грязнокровка, — пропела она. — Поиграем? Первый круцио ударил неожиданно — без предупреждения, без наслаждения, просто деловито, как будто Беллатриса проверяла инструмент перед работой. Боль была такой силы, что Гермиона на мгновение потеряла сознание — просто провалилась в темноту, но та вытолкнула её обратно, не давая спасительной пощады. — Это только начало, милая, — пропела Беллатриса. — Мы только разогреваемся. Второй удар был сильнее. Третий — ещё сильнее. Гермиона кричала — не слыша собственного голоса, не чувствуя, как рвутся связки, не понимая, где она, кто она, почему это происходит. Мир сузился до одной точки — до боли, до красного цвета, до его лица, которое смотрело и не помогало. — Где меч? — спросила Беллатриса, останавливаясь, чтобы перевести дух. — Где меч Гриффиндора? — Не знаю, — прохрипела Гермиона. — Не знаешь? — Беллатриса наклонилась к ней, заглянула в глаза. — А может, поищем? Она взмахнула палочкой, и расшитая сумка Гермионы — та самая, неотлучная, всегда при ней — вылетела из кармана, раскрылась в воздухе, и всё её содержимое посыпалось на пол. Книги, зелья, документы, какие-то мелочи, которые копились годами. И меч. Беллатриса смотрела на него с благоговением. — Вот ты где, красавец, — прошептала она, поднимая меч. — Сколько лет я мечтала до тебя добраться. Она повернулась к Драко, который всё так же сидел в кресле, попивая вино. — Посмотри, мальчик. Это меч Гриффиндора. Тот самый, которым твоя женушка собиралась уничтожать крестражи Лорда. Мило, правда? Драко ничего не сказал. Только кивнул. — А теперь, — Беллатриса снова повернулась к Гермионе, и в глазах её загорелся новый огонь, — мы займёмся тобой всерьёз. Люциус, принеси кинжал. Люциус наконец оторвался от окна. В руках его появился кинжал — древний, страшный, с лезвием, которое отливало зеленоватым, ядовитым блеском. — Что-то ты сильно раскомандовалась. Беллатриса взяла кинжал, покрутила его в руках, любуясь игрой света на отравленном металле. — Знаешь, что это, грязнокровка? — спросила она. — Это не простой кинжал. Его яд оставляет шрамы, которые не залечить никакой магией. Они будут с тобой до конца твоих жалких дней. Как напоминание о том, кто ты есть на самом деле. Она приставила лезвие к руке Гермионы. — Нет! — закричал Гарри откуда-то из глубины дома, и этот крик эхом отразился от стен. — Не трогай её! — Ох, Поттер, — бросила Беллатриса, не оборачиваясь. — Он следующий. И начала резать. Гермиона смотрела, как лезвие входит в её кожу. Смотрела, как выступает кровь — чёрная, отравленная, густая, как смола. Смотрела, как буквы складываются в слово, вырезанное на её плоти, — медленно, мучительно, невыносимо. «ГРЯЗНОКРОВКА». Каждая буква была отдельным ударом, отдельной пыткой, отдельной смертью. Она чувствовала каждое движение кинжала, каждое прикосновение яда к обнажённой плоти. Чувствовала, как он разъедает ткани, как проникает глубже, в мышцы, в кости, в самую кровь. Чувствовала, как что-то умирает в ней — не тело, нет, что-то другое, более важное, более ценное. Надежда. Последняя надежда на то, что всё будет хорошо. Последняя вера в то, что они справятся. Последняя искра света в этой кромешной тьме. Боль была невыносимой — но ещё невыносимее было видеть Драко, который сидел в двух шагах и не делал ничего. Который смотрел, как его жена корчится от боли, и молчал. Который кивал Беллатрисе, одобряя, разрешая, поощряя. — Драко, — прошептала она, глядя ему в глаза сквозь пелену слёз, сквозь боль, сквозь ужас. — Пожалуйста. Он смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. И вдруг в серых глазах его мелькнуло что-то. Что-то, чего она не могла прочитать, не могла понять, не могла расшифровать. А потом маска вернулась. Он отвернулся. — Продолжай, тётя, — сказал он ровно. — Я посмотрю. И Гермиона провалилась в темноту. *** Гермиона пришла в себя на знакомом потолке. Белый, идеальный, с лепниной по углам. Потолок квартиры. Их квартиры. Она попыталась пошевелиться — и задохнулась от боли. Всё тело горело, ныло, пульсировало в такт сердцебиению. Особенно рука — левая, там, где… Она посмотрела вниз. Рука была замотана бинтами, сквозь которые проступала кровь — чёрная, отравленная, страшная. Под бинтами угадывались буквы. Воспоминания нахлынули волной. Пустырь. Пожиратели. Гарри. Мэнор. Гостиная. Беллатриса. Кинжал. И он. Драко. Который сидел в кресле и смотрел. Который не помог. Который… — Тихо, тихо, — раздался голос рядом. Пэнси. Она сидела у кровати, сжимая в руках мокрое полотенце. — Лежи, не двигайся. Ты едва жива. — Гарри? — прохрипела Гермиона. — Жив. В соседней комнате. Ему досталось, но не так сильно, как тебе. — Драко… Пэнси отвела взгляд. На секунду — всего на одну короткую секунду — в её глазах мелькнуло что-то. Что-то, чего Гермиона не могла прочитать, не могла понять, не могла расшифровать. — Его нет, — сказала Пэнси тихо. — Поттер сказал, что он… он остался там. В Мэноре. Гермиона закрыла глаза. Последняя надежда, последняя вера, последняя искра света — всё умерло окончательно. Он не пришёл. Он не спас. Он был с ними. Он смотрел и не помог. Всё было ложью. И снова тьма.