Формула тишины

Февраль вполз в квартиру не как месяц, а как состояние — серое, тяжёлое, бесконечное. Гермиона перестала считать дни, когда поняла, что они не кончаются. Они просто есть. Они просто длятся. Как боль. Как тишина. Как ожидание, которое никогда не приносит облегчения. Она научилась замечать приближение панической атаки по тому, как холодеют пальцы на левой руке. Сначала кончики. Потом онемение поднималось выше, к запястью, к локтю, к плечу. Если она успевала — задерживала дыхание. Считала до десяти. Концентрировалась на одной точке — на пламени свечи, на морозном узоре за окном, на его лице, если он был рядом. Это работало не всегда. Иногда темнота всё равно наступала, и она просыпалась на полу, в крови, с разодранной раной, а он держал её и молчал. Она научилась не извиняться. Он всё равно не принимал извинений. Каждое утро Тинки приносила пузырёк с мутной жидкостью. Настойка мандрагоры стала такой же частью её жизни, как дыхание, как боль, как ожидание. Гермиона пила, не морщась. Вкус уже не вызывал отвращения — только привычную горечь, которая означала, что следующие несколько часов она сможет быть человеком. Сможет сидеть на кровати, смотреть в окно, держать его за руку. Сможет не кричать, когда темнота подбирается слишком близко. Пэнси заходила редко. Гарри приходил чаще. Он садился на край кровати, брал её за руку. Не говорил ничего. Просто смотрел. Однажды, когда Драко не было, Гарри задержался дольше обычного. — Война проиграна, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, надтреснуто, как у человека, который произносит приговор. — Не тактически, не стратегически — на уровне ресурсов. У нас восемьсот бойцов. У них — тысячи. Министерство захвачено. Хогвартс — крепость. Пожиратели патрулируют каждую улицу, каждый переулок, каждый дом. Магглорождённых сжигают в их собственных домах. Семьи исчезают по ночам. Никто не знает, где они. Никто не ищет. Гермиона смотрела на него и чувствовала, как внутри неё что-то сжимается. Не боль. Не страх. Что-то другое. Что-то, чему она не могла подобрать названия. — Литва с ними, — продолжал Гарри. — Негласно. Границы закрыты. Международное сообщество не вмешивается. Орден получает деньги из Северной Америки, но это капля в море. Нам нужны люди. Нам нужно оружие. Нам нужно чудо. — У нас есть чудо, — сказала она тихо. — Крестражи. Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Ты — единственная, кто знает всё. Рона больше нет. Дневник, кольцо, медальон, чаша. Ты знаешь, где диадема. Ты знаешь о Нагайне. Без тебя Орден слеп, кажется, они не до конца понимают твою значимость. Она смотрела на свою руку. На слово, вырезанное на коже. На шрамы, которые останутся навсегда. — Я знаю, — сказала она. — Но я согласен с ними. Прости за эти слова, но ты не боец. Я вернусь в штаб в ближайшее время, поучаствую в вылазках. Люпин предлагает приставить на миссию по крестражам Джинни вместо тебя. — Нет, Гарри… — Прости, Гермиона, — прошептал он так надтреснуто, что будь у Гермионы силы на то, чтобы ощущать хоть что-то, она бы точно разрыдалась. — Так будет лучше. Он встал, сжал её руку на секунду — слишком сильно, словно боялся, что она исчезнет, — и вышел. Гермиона осталась одна. Смотреть в потолок. Слушать, как бьётся сердце. Считать удары, чтобы не считать дни. *** Вечером вернулся Драко. Он вошёл в комнату, скинул мантию, сел на край кровати. Молчал долго. Потом сказал: — Лорд отправляет меня в Иран. Дипломатическая миссия. Нужно заручиться поддержкой, наладить политические договоры. Она смотрела на него. На его бледное лицо, на тёмные круги под глазами, на руки, которые держали её, когда она билась в истерике. — Ты возьмёшь меня с собой, — сказала она. Не вопрос — утверждение. Она сразу всё поняла. — Да, — ответил он. — Под оборотным. Как Пэнси. Она смотрела на свою руку. На шрамы. На слово, которое будет с ней всегда. — Я справлюсь. Он не спросил, уверена ли она. Он знал, что выбора нет. *** Они вылетели из Лондона на рассвете — не на мётлах, нет, восемьсот километров до границы Германии на метле означали бы три дня полёта над оккупированной территорией, три дня риска, три дня, когда их могли заметить, перехватить, уничтожить, и даже генеральские звёзды на плечах Драко не спасли бы их, если бы патруль решил проверить, кто летит над Кентским побережьем в такое время. Драко выбрал другой путь. Через портключи, которые добыл на чёрном рынке за золото, которого хватило бы, чтобы купить небольшой особняк в Лондоне, через маггловские поезда, где никто не проверяет документы у пассажиров, спящих в купе второго класса, через города, которые война обошла стороной, где люди пили кофе по утрам и не знали, что такое зелёный луч, вырывающий жизнь за секунду. Гермиона стояла в прихожей квартиры, в облике Пэнси, и чувствовала, как настойка мандрагоры, которую она приняла за час до выхода, начинает выветриваться ещё до того, как они покинули безопасные стены. Её тело — чужое тело, с чужими волосами, чужими руками, чужим лицом — дрожало. Не от холода — от страха. От того, что она не знала, выдержит ли. От того, что она не знала, вернётся ли. Драко подошёл, поправил воротник её платья — тёмно-синего, длинного, с высоким воротником, которое она надела, не глядя в зеркало. Его пальцы задержались на её шее на секунду дольше, чем нужно. Она почувствовала тепло. И страх, что она не сможет быть той, кем должна быть. — Дыши, — сказал он тихо, так, чтобы Крэбб и Гойл, ждавшие в коридоре, не услышали. — Дыши, и всё будет. — Я дышу, — ответила она голосом Пэнси — резким, язвительным, тем самым, который она слышала в школе тысячи раз. — Дышишь ты, Малфой. Он усмехнулся. Одними уголками губ. Только для неё. ** Первый портключ выбросил их в Дувре, в старом маяке, где пахло солью и гниющим деревом, где стены были покрыты слоем соли, который нарастал десятилетиями, где пол скрипел под ногами так, что казалось, он вот-вот провалится, и они рухнут вниз, в темноту, из которой нет выхода. Двое пожирателей — Крэбб-старший и Гойл-старший — ждали их у входа, прислонившись к ржавой железной двери, с палочками наготове, с лицами, на которых было написано всё, что они думают о миссии, которую Лорд поручил мальчишке, который ещё и сопли не вытирал, когда они уже убивали за Темного Лорда. Крэбб был широкоплечим, с тяжёлой челюстью и маленькими, заплывшими жиром глазами, которые смотрели на Гермиону, точнее на Пэнси, так, словно она была куском мяса, выставленным на прилавок. Гойл — ниже, плотнее, с руками, которые, казалось, были созданы для того, чтобы душить, и с лицом, которое не выражало ничего, кроме тупой, животной злобы. Они не скрывали презрения. Драко был генералом. Они — пешками. Но пешки иногда кусаются, если чувствуют слабость. — На поезд до Брюгге, — сказал Драко, даже не глядя на них. Голос его звучал холодно, равнодушно, так, как говорят с прислугой, которая не стоит даже взгляда. — Оттуда — портключ до Гамбурга. Потом ещё один. Вопросы? Вопросов не было. Крэбб сплюнул на пол, размазал плевок подошвой тяжёлого ботинка, и они двинулись к выходу. В поезде они сидели в отдельном купе, которое Драко зачаровал от прослушивания — стены стали толще, окна темнее, воздух тяжелее. Гермиона сидела у окна, смотрела на мелькающие поля, на коров, которые не знали, что где-то там, в Лондоне, семьи сжигают в их собственных домах, на фермеров, которые поднимали головы, когда поезд проносился мимо, и снова опускали, возвращаясь к своей мирной, не знающей войны жизни. Она чувствовала, как настойка мандрагоры выветривается. Пальцы на левой руке — на той, настоящей, которая была скрыта под чужим лицом, под чужими руками, под чужим телом — начали холодеть. Она знала, что это значит. Паника подбиралась. Медленно, неумолимо, как вода, которая просачивается сквозь трещины в плотине, и ты знаешь, что она прорвётся, но не знаешь когда. Она считала. Один. Два. Три. Смотрела на руки — чужие руки, руки Пэнси, которые лежали на коленях, не дрожа, не выдавая паники, идеальные, как у куклы. Четыре. Пять. Шесть. Слушала, как Крэбб и Гойл переговариваются на заднем сиденье — они сидели напротив, потому что Драко не позволил им сесть рядом с его игрушкой. Обсуждали последние зачистки в Манчестере. Сколько семей сожгли на этой неделе. Кто из пожирателей отличился. — …целый квартал, — говорил Крэбб, и в голосе его звучало что-то похожее на восторг. — Долохов бы гордился. Жаль, что его убили эти гриффиндорские выродки. Слышал, Поттер самолично… — Поттер не мог, — перебил Гойл, и голос его был тупым, как удар молотом по сырому мясу. — Поттер прячется. Это грязнокровка его сделала. Грейнджер. — Грейнджер? — Крэбб хмыкнул. — Да, жаль, что меня туда не отправили, я бы её точно… и не просто схватил, поигрался бы наславу. — Молчать, — сказал Драко. Голос его был тихим, ровным, но в нём было столько холода, что Крэбб и Гойл замолчали на секунду. Потом Крэбб усмехнулся. — Да ладно, Малфой. Мы ж ничего. Просто говорим, что… — Я сказал — молчать. Гермиона чувствовала, как внутри неё поднимается тошнота. Не от укачивания — от того, что эти люди говорили о ней, о Гарри, о сожжённых семьях, как о забаве, как о развлечении, как о том, чем можно играться. Она сжимала кулак, впивалась ногтями в ладонь. Семь. Восемь. Девять. Драко накрыл её руку своей. Не сжал — просто положил ладонь поверх, давая почувствовать тепло. Она выдохнула. Десять. Паника отступила. — Паркинсон, ты чего бледная? — спросил Крэбб, и в голосе его появились нотки, от которых у Гермионы внутри всё перевернулось. — Не укачало? — Отвали, Крэбб, — ответила она голосом Пэнси — резким, язвительным, тем самым, который она слышала в школе тысячи раз. — Не до тебя. Крэбб не отстал. Он смотрел на её ноги — на чужие ноги, которые были скрыты под длинной юбкой, но которые, видимо, были достаточно хороши, чтобы привлекать внимание. Его взгляд скользил по её телу медленно, нарочито, и она чувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. — А ножки у тебя, Паркинсон, — сказал он, растягивая слова, — ничего. Сексуальные. Малфой, наверное, так часто трахает, что они у неё и подкашиваются. То и дело падает, бедная. Гермиона почувствовала, как её лицо — чужое лицо, лицо Пэнси — заливает краска. Не от смущения — от отвращения. От того, что этот человек, который сжигал семьи в Манчестере, который хвастался убийствами, как трофеями, смотрел на неё как на вещь, как на мясо, как на то, что можно взять, когда захочешь. — Крэбб, — сказал Драко, и в голосе его не было ничего. Абсолютно ничего. Ни холода, ни ярости, ни предупреждения. Пустота. Такая пустота, что Крэбб, который открыл рот, чтобы продолжить, закрыл его. И не открывал больше. Драко смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Секунду. Две. Три. Потом перевёл глаза на окно, на мелькающие поля, на коров, на фермеров, которые не знали войны. Крэбб молчал. Гойл молчал. Гермиона смотрела на свои руки. Чужие руки, руки Пэнси. Они не дрожали. Она научилась их хоть ненадолго контролировать. *** В Брюгге их встретил дождь. Холодный, мартовский, хлёсткий, такой, какой бывает только в городах, стоящих на воде, когда ветер приносит соль и сырость, и воздух становится тяжёлым, как мокрая ткань, которая облепляет лицо и не даёт дышать. Они шли по пустым улицам, и вода стекала по лицам, по одежде, по палочкам, которые Драко держал наготове. Гермиона чувствовала, как ноги подкашиваются. Не от страха — от слабости, которая стала её постоянным спутником после Мэнора, от того, что мышцы не слушались, от того, что каждое движение давалось через усилие, через боль, через желание упасть и не вставать. Драко взял её под руку. Сильно, так сильно, что она почувствовала его пальцы даже сквозь плотную ткань платья. Не спросил, не предложил — просто взял. И повёл. Крэбб и Гойл шли сзади, не отставая, но и не приближаясь. Они поняли, что с генералом лучше не шутить. По крайней мере, сегодня. Второй портключ ждал в подвале старой церкви — каменная плита, покрытая рунами, которые светились тусклым багровым светом, отбрасывая на стены тени, которые двигались, жили своей жизнью, хотя никакого ветра в подвале не было. Церковь была заброшена — алтарь разбит, иконы вынесены, окна заколочены досками, сквозь которые пробивался слабый, серый свет. Но портключ работал. Кто-то платил за то, чтобы он работал. — Держитесь за меня, — сказал Драко. — Все. Они схватились за его руки, за мантии, друг за друга. Крэбб вцепился в плечо Драко, Гойл — в руку Крэбба, Гермиона — в руку Драко. Портальная магия сжала внутренности, вывернула наизнанку, бросила в темноту, из которой не было выхода. Она чувствовала, как её тело — чужое тело, которое не слушалось — сжимается, распадается, собирается заново. Её тошнило. Она давилась желчью, которая подступала к горлу, но держалась, не позволяла себе упасть, не позволяла себе показать слабость. Она — собственность. Она — вещь. Она — прикрытие. Она повторяла это и пыталась поверить настолько, чтобы получалось держать лицо даже неосознанно. *** Гамбург встретил их сумерками. Город был серым, тяжёлым, с высокими домами, которые, казалось, давили на улицы, с людьми, которые шли, опустив головы, с магазинами, которые закрывались раньше обычного. Война чувствовалась здесь иначе — не на улицах, не в лицах прохожих, а в воздухе, в напряжении, в том, как немецкие маги смотрели на них, когда они проходили контроль. Они знали, кто такие пожиратели. Знали, что происходит в Британии. И не хотели, чтобы это пришло к ним. Драко предъявил документы, говорил на безупречном немецком, держался как посол, как дипломат, как человек, который знает себе цену и не собирается её снижать. Гермиона стояла сзади, опустив голову, и чувствовала, как взгляды скользят по ней. Она — собственность. Она — вещь. Она — прикрытие. Охранник на границе — молодой парень в форме, с палочкой на поясе и лицом, которое не выражало ничего, кроме усталости — смотрел на неё слишком долго. Она чувствовала, как нарастает паника. Пальцы леденели. Она сжимала их в кулак, впивалась ногтями в ладонь, считала. Один, два, три… — Ваша? — спросил охранник у Драко, кивая на неё. — Моя, — ответил Драко. Голос его был ровным, спокойным, как у человека, который говорит о вещи, которая не стоит обсуждения. — Собственность. Охранник смотрел на неё ещё секунду. Потом отвёл взгляд. Кивнул. Их пропустили. Гермиона шла, чувствуя, как ноги подкашиваются. Не от страха — от слабости. От того, что настойка мандрагоры выветрилась окончательно, и боль возвращалась, медленно, неумолимо, как прилив, который не остановить. Она сжимала кулак, впивалась ногтями в ладонь, считала. Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять. Драко взял её под руку. Не спросил. Просто взял. — Держись, — сказал он тихо, так, чтобы Крэбб и Гойл, которые шли сзади, не слышали. — Ещё немного. Потом будет отель. Она кивнула. Не ответила. Не могла. Они шли по серым улицам Гамбурга, и дождь всё лил, и ветер гнул деревья, и где-то там, за этим городом, была война, которая ждала. Но сейчас, в эту минуту, было только это. Только её дыхание. Только его рука, которая держала её, не отпускала. Только шаг за шагом. Только вперёд. В отеле «Виктория» — старом, дорогом, с мраморными лестницами и портье в ливреях — они заняли два номера. Крэбб и Гойл — один, Драко и его «Пэнси» — другой. Внутри пахло лаком и чистотой. За окном шумел город, который не знал войны. Гермиона закрыла дверь, прислонилась к ней спиной, и наконец позволила себе дышать. Оборотное смыто. В зеркале — её лицо. Бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, но её. Драко стоял рядом, молчал. — Я справилась, — сказала она. Не спросила — утвердила. — Да, — ответил он. — Справилась. Она смотрела на свои руки. На шрамы. На слово, которое будет с ней всегда. И думала о том, что война не закончилась. Что где-то там, в Лондоне, в Манчестере, в Эдинбурге, семьи исчезают по ночам, а Пожиратели считают свои жертвы и хвастаются, кто больше сжёг. Что восемьсот бойцов Ордена пытаются удержать то, что уже не удержать. Что единственный шанс — диадема, Нагайна, крестражи. — Нам нужно поспать, — сказал Драко. — Завтра перелёт до Тегерана. Там — целитель. Он должен помочь. — Целитель? — Не забавы ради же я тебя обессиленную потащил с собой. Она кивнула. Легла на кровать, не раздеваясь. Закрыла глаза. И почувствовала, как он лёг рядом, на самый край, как всегда — полметра пустоты между ними, и тишина, которая была лучше любых слов. *** Тегеран встретил их сухой жарой, запахом специй и выхлопных газов. Магический квартал прятался за иллюзиями, которые держались на древней, непонятной магии. Здесь всё было иначе. Высокие минареты уходили в облака, базары пестрели коврами и амулетами, а воздух был таким плотным, что, казалось, его можно было резать ножом. Они ехали на маггловской машине — чёрном «Роллс-Ройсе», который Драко арендовал, чтобы не отсвечивать. Крэбб и Гойл сидели спереди, Драко — сзади, рядом с Гермионой, которая снова была Пэнси. Она смотрела в окно на улицы, где торговали золотом и кинжалами, на женщин в чадрах, которые несли на головах кувшины с водой, на мужчин в длинных одеждах, которые смотрели на них с подозрением, но не подходили. Иран был древней магической державой. Здесь чтили традиции, которые в Европе забыли тысячу лет назад. Здесь магия текла в крови, как вода в каналах, и к гостям относились с подозрением, но если ты доказал свою силу — двери открывались. Драко доказал. Имя Малфоя знали даже здесь. Отель «Персия» стоял в центре магического квартала — здание из белого камня, с фонтанами, во дворе которых плавали золотые рыбки, и колоннами, увитыми живыми розами. Внутри пахло шафраном и розами. Слуги-джинны — полупрозрачные, с горящими глазами — разливали чай из медных чайников, двигались бесшумно, исчезали в воздухе, когда их звали. Их номер был на верхнем этаже. Гостиная с диванами, расшитыми золотом. Спальня с кроватью, на которой можно было спать вчетвером. Ванная из чёрного мрамора, с бассейном, в который вода подавалась по трубам из чистого серебра. Гермиона закрыла дверь, скинула маску. Оборотное смыто. В зеркале — её лицо. Она смотрела на себя долго, очень долго. Потом повернулась к Драко. — Когда? — Завтра. Я договорился. — Ты говорил, что он может помочь. — Может. — Он помолчал. — Но шрамы… Она кивнула. Она знала. Она всегда знала. Ночью они лежали на огромной кровати. Между ними — полметра пустоты. Она не могла спать. Он не мог спать. — Расскажи мне, — сказала она. — О войне. О том, что происходит. Я ничего не знаю. Он молчал долго. Потом начал говорить. — Литва поддерживает Лорда. Негласно, но достаточно, чтобы поставлять артефакты, закрывать глаза на перемещения, давать убежище его людям. Границы закрыты. Международное сообщество не вмешивается. Для них это внутренний конфликт. Не их дело. Она слушала. Смотрела в потолок, на лепнину, которая, казалось, жила своей жизнью. — Орден получил подкрепление. Восемьсот бойцов суммарно, ты уже знаешь это. Но этого мало. У Лорда — тысячи. Он захватил Министерство. Он контролирует Хогвартс, Хогсмид, Косую Аллею. Пожиратели патрулируют каждую улицу, каждый переулок, каждый дом. Магглорождённых сжигают в их собственных домах. Семьи исчезают по ночам. — Ты спасал их, — сказала она. — В Шотландии. — Спасал. — Он помолчал. — Но я не могу спасти всех. Она повернула голову, посмотрела на него. В серых глазах его плескалась такая боль, что у неё сердце сжалось. — Война проиграна, — сказала она. Не спросила — утвердила. — Да, — ответил он. — Единственный шанс — крестражи. Мы должны уничтожить их, прежде чем… Он не договорил. Она протянула руку — здоровую, ту, которая не гноилась, не пульсировала, не напоминала о том, что случилось. Коснулась его руки. — Ты веришь, что мы победим? — спросила она. Он молчал долго. Потом ответил: — Я верю, что мы должны победить. Иначе всё это было зря. Она кивнула. И верила. Потому что должна была верить. *** Утро пришло не с солнцем — с голосами. Гермиона слышала их сквозь сон, сквозь ту самую вату, которая заполняла голову, когда настойка мандрагоры начинала выветриваться. Голоса были грубыми, чужими, они резали тишину, как нож — сырое мясо. Крэбб и Гойл переговаривались в коридоре, обсуждали что-то на своём, примитивном языке, который, казалось, был создан для того, чтобы говорить о смерти, о золоте, о женщинах, как о вещах. Драко отвечал им коротко, сухо, так, как отвечают тем, кто не достоин даже презрения, и в этих ответах было столько холода, что, казалось, стены отеля покрываются инеем. Она лежала, не двигаясь, не дыша почти, и чувствовала, как сознание возвращается — медленно, болезненно, как кровь, которая начинает течь в замёрзших пальцах. Где она? Когда это? Кто она? Потолок был чужим — высоким, с лепниной, которую она не видела никогда в жизни, с узорами, которые складывались в причудливые, почти гипнотические фигуры, в которых угадывались птицы, цветы, геометрические звёзды, уходящие в бесконечность. Иран. Тегеран. Отель «Персия». Она помнила, как заснула. Не помнила, как прошла ночь. Но рука не болела. Впервые за два месяца. Она лежала, глядя в этот чужой потолок, и ждала. Ждала, когда боль вернётся. Когда тьма снова начнёт подбираться с краю сознания. Когда пальцы на левой руке похолодеют, и она поймёт, что сейчас начнётся. Но боль не возвращалась. Только тишина. Только утренний свет, который пробивался сквозь тяжёлые шторы, ложился на пол золотыми полосами. Только её дыхание — ровное, спокойное, почти нормальное. Она села на кровати рывком — и мир не рухнул. Не поплыл, не рассыпался на куски, не провалился в темноту. Комната была там, где должна быть. Потолок — на месте. Стены — не двигались. Она смотрела на свои руки — свои руки, не чужие, потому что оборотное она ещё не приняла, — и не верила. Правая рука была замотана в свежие бинты. Драко перевязал её, пока она спала. Осторожно. Не разбудив. Она смотрела на эти бинты и чувствовала, как под ними пульсирует слово, вырезанное Беллатрисой. Но боль не возвращалась. Только тупая, фоновая тяжесть, которая уже стала привычной, как дыхание, как сердцебиение, как тишина. Она сидела на кровати, глядя на свою руку, и думала о том, что когда-то эта рука держала палочку, писала эссе, обнимала друзей. Теперь она была клеймом. Напоминанием. Приговором. Но она не болела. Впервые за два месяца. А потом тьма пришла. Неожиданно. Без предупреждения. Сначала она почувствовала, как пальцы на левой руке холодеют. Потом онемение поднялось выше, к запястью, к локтю, к плечу. Потом комната начала плыть. Стены сдвигались. Потолок опускался. Пол уходил из-под ног, и она падала, падала, падала в ту самую темноту, из которой не было выхода. Она закричала. Не слыша себя. Не чувствуя, как рвутся связки. Не понимая, где она, кто она, почему это происходит. Дверь открылась. Драко влетел в комнату, схватил её за плечи, прижал к себе, вжал в грудь так, что она почувствовала его сердцебиение — ровное, спокойное, живое. — Дыши, — сказал он. Голос его был твёрдым, но руки — руки дрожали. — Дыши, чёрт возьми. Я здесь. Я рядом. Она дышала. В такт с ним. Вместе с ним. Считала удары его сердца. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Темнота отступила. Не ушла — затаилась где-то там, на краю сознания, ждала. Но отступила. — Я здесь, — повторил он. — Я никуда не уйду. Она кивнула. Не могла говорить. Он держал её. Долго. Так долго, что она перестала считать минуты. Или часы. Или вечность. Потом отпустил. Посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Нам нужно идти, прости, времени совсем мало. Сможешь? Она смотрела на свою руку. На бинты. На шрамы, которые будут с ней всегда. На боль, которая вернётся. — Да, — сказала она. — Я готова. Он подошёл к тумбочке, достал пузырёк с оборотным зельем. Жидкость была мутной, с зеленоватым отливом, пахла тем, чем пахнут все зелья, которые меняют тебя. Она взяла пузырёк. Выпила. Жидкость обожгла горло. И мир поплыл. Не паника — зелье. Оно всегда действовало так: сначала жжение, потом тепло, потом мир распадается на куски, чтобы собраться заново, но уже другим. Она чувствовала, как меняются черты лица, как тело становится чужим, как Пэнси смотрит на неё из зеркала. В зеркале напротив — чужое лицо. Высокие скулы, тонкие брови, яркие губы. Волосы, уложенные в сложную причёску, которую она никогда не смогла бы повторить своими руками. Платье, которое выбрал Драко — тёмно-синее, длинное, с высоким воротником, скрывающим шею. Она была красивой. Чужой. Не своей. — Помни, — сказал Драко. — Ты — моя собственность. Ты не смотришь в глаза старшим по рангу. Ты не говоришь первой. Ты не показываешь слабость. — Помню. Она встала. Ноги дрожали. Она заставляла их не дрожать. Платье тяжело легло на плечи, скрывая тело, которое не было её телом. Она надела его, не глядя в зеркало. Не хотела видеть чужое лицо. Не хотела видеть себя. Драко подошёл, поправил воротник. Его пальцы задержались на её шее на секунду дольше, чем нужно. Она почувствовала тепло. И страх, что она не сможет быть той, кем должна быть. — В Иране всё иначе, — сказал он тихо. — Здесь женщины не имеют права голоса. Они — собственность. Отцов, мужей, братьев. Они не смотрят в глаза мужчинам. Не говорят первыми. Не показывают лица. Ты должна быть такой. Ты — моя собственность. Ты не можешь позволить себе слабость. — Я знаю. — Ты не можешь позволить себе быть Гермионой. Она посмотрела на него. В его серые глаза, которые были такими родными и такими чужими сейчас, в этом чужом городе, в этой чужой стране, где она была чужой женщиной с чужим лицом. — Я знаю, — повторила она. Она вышла в коридор первой. Крэбб и Гойл ждали у лифта. Крэбб смотрел на неё тем же взглядом, что и в поезде, — медленным, тягучим, от которого хотелось содрать с себя это чужое лицо, чужое тело, чужую жизнь. Но она не содрала. Она была Пэнси. Пэнси не боялась. Пэнси смотрела на Крэбба с таким презрением, что он опустил глаза. — Паркинсон, — сказал он, и в голосе его не было прежней наглости. — Крэбб, — ответила она. И прошла мимо. Иран был древней магической державой. Драко объяснял ей это ещё в Гамбурге, когда они сидели в отеле, пили чай, вкуса которого она не помнила, и готовились к отправлению в путь. — Ты должна сдерживать свои феминистические взгляды. Здесь они не имеют значения. — Я поняла. Он смотрел на неё долгим взглядом. Почему вообще именно ты занимаешься этим? Она не пользовалась кольцом, кажется, уже вечность. Потому что я не могу позволить кому-то другому быть в курсе всех переговоров. Как же тогда Орден узнает обо всей этой чертовщине? Его родной голос прорезал её сознание и Гермиона чуть качнулась от неожиданности. Вдох. Выдох. Что ж. Её травмированный мозг до сих пор отвечал триггером на образ Драко. Вдох. Один. Два. Три. Она была Пэнси. Она была собственностью. Она была никем. И она не имела права на слабость. *** Тегеран отличался жарой, которая давила на плечи, как чужая одежда, которая не была её, но которую она должна была носить. В магическом квартале всё было иначе. Здесь женщины ходили в чадрах, закрывающих лица, и только глаза — огромные, чёрные, с подведёнными сурьмой веками — смотрели на мир, на чужих, на неё, на собственность генерала Малфоя, которая шла сзади, опустив голову, и не смотрела никому в глаза. Она чувствовала эти взгляды. Женщины в чадрах смотрели на неё — на её открытое лицо, на её платье, которое хоть и скрывало фигуру, но всё же значительно отличало её от них, — и в этих взглядах было всё. Зависть. Презрение. Страх. Она была для них чужой. Она была для них свободной. Она была для них той, кем они никогда не смогут быть. Но она не была свободной. Она шла за Драко, опустив голову, и чувствовала, как жара проникает сквозь платье, как пот стекает по спине, как ноги подкашиваются от слабости, которая стала её постоянным спутником после Мэнора. Она не позволяла себе упасть. Она — собственность. Собственность не падает. Собственность не показывает слабость. Крэбб шёл сзади, смотрел на неё тем же взглядом, что и в поезде. Она чувствовала этот взгляд кожей. Но она была Пэнси. Пэнси не боялась. Пэнси не обращала внимания. Драко шёл впереди, прямой, как струна, и она смотрела на его спину, на широкие плечи, на руки, которые держали её, когда она падала. И думала о том, что в этом городе, где женщины не имеют права на голос, она имеет право только на одно — быть его. И этого достаточно. Пока достаточно. *** Крэбба с Гойлом Драко отправил блуждать по рынку, сообщив, что пока что можно расслабиться. Они растворились в торговом районе. Дом целителя стоял в самом сердце магического квартала, там, где старые персидские дворцы соседствовали с базарами, на которых торговали коврами и амулетами. Здание было из розового камня, с высокими арками и мозаикой, которая, казалось, жила своей жизнью — птицы на ней двигались, вода в фонтанах текла, цветы распускались и увядали за несколько секунд, чтобы распуститься снова. Камран ждал их у входа. Он был стар — старше, чем казалось сначала. Лицо его покрывала сеть морщин, но глаза — чёрные, живые, пронзительные — смотрели с такой силой, что у Гермионы перехватило дыхание. Руки его были покрыты золотыми письменами — руны, которые двигались, перетекали с пальцев на запястья, с запястий на предплечья, жили своей жизнью. — Генерал Малфой, — сказал он, и голос его звучал как сухая трава под ветром. Его английский не был идеальным, однако, звучал он уверенно. — Я ждал вас. — Мы договаривались о лечении, — ответил Драко, и Гермиона почувствовала, как он напрягся. — Моя… жена. Её рука. Камран перевёл взгляд на неё. Смотрел долго, так долго, что она почти забыла, как дышать. Потом кивнул. — Заходите. Внутри дом был лабиринтом из комнат. Они шли по коридорам, заставленным книгами в кожаных переплётах, банками с травами, странными инструментами, назначения которых Гермиона не могла угадать. Пахло миррой и чем-то древним, тем, что не имеет названия на человеческом языке. Камран привёл их в комнату без окон. Только светильник под потолком — медный, с узорами, которые отбрасывали тени на стены. В центре стоял стол, накрытый белой тканью. На столе — инструменты. Она не узнавала их. Ни один. Она закатала длинный рукав. — Снимите повязку, — сказал Камран. Гермиона посмотрела на Драко. Он кивнул. Она размотала бинты. Медленно, слой за слоем, и каждый слой обнажал новую порцию чёрной, мёртвой кожи. Слово — «грязнокровка» — пульсировало в такт сердцу, и она чувствовала, как яд растекается по венам. Камран смотрел на её руку долго, очень долго. Потом поднял глаза. — Это древнее проклятие. Его не должно существовать. Не в этом веке. Не в этой стране. — Он повернулся к Драко. — Кто сделал это? — Это не имеет значения. Отравленный кинжал. Яд не выводится. Мы перепробовали всё. Камран кивнул, словно ожидал этого ответа. — Яд выведу, — сказал он. — Шрамы — нет. — Я знаю, — ответила Гермиона. Голос её прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. Камран подошёл к столу, взял инструмент, которого она никогда не видела. Стеклянная трубка, длиной с ладонь, с живым огнём внутри. Огонь переливался, дышал, жил своей жизнью. Он был красным, потом синим, потом золотым, потом снова красным. — Это огонь Джамшида, — сказал Камран. — Легендарный персидский царь получил его от богов. Он вытягивает проклятия. Освобождает. — Что он делает с человеком? — спросила Гермиона. — Жжёт, — ответил Камран. — Больно будет. Очень. Она протянула руку. Здоровой рукой отвела волосы с лица. Посмотрела на Драко. Он стоял рядом, не касаясь, но так близко, что она чувствовала тепло его тела. — Делайте, — сказала она. Камран приложил трубку к её руке. Огонь проник под кожу. Она почувствовала это сразу — как он идёт по венам, как вытягивает чёрную дрянь, которая поселилась там, как жжёт, выжигает, уничтожает. Боль была такой, что она закричала. Не слыша себя. Не понимая, где она, кто она, почему это происходит. Драко держал её за плечи. Крепко. Так крепко, что чувствовалось даже сквозь боль. Он не говорил ничего. Только держал. Огонь вытягивал яд. Она видела это — чёрные капли поднимались из раны, стекали по стеклянной трубке, падали в медную чашу, где шипели и испарялись. Каждая капля была ударом. Каждая капля — криком. Каждая капля — частицей её, которая уходила навсегда. Когда огонь погас, она лежала на столе, тяжело дыша, и не могла пошевелиться. Драко всё ещё держал её. Не отпускал. — Яд выведен, — сказал Камран. — Но он остался в рубцах. Это древняя магия. Её нельзя выжечь. Но её можно подчинить. — Как? — спросил Драко. — Империус. Гермиона открыла глаза. Посмотрела на Камрана распахнуто. Руки, растёртые в соке пионов. Империус на руку Нарциссы. Он не мог знать. Ванесса Высотская никогда не сотрудничала ни с кем за рубежом, и её учения никем не изучались. — Делайте, — сказала она. Камран наложил палочку на её руку. Прошептал слова, которых она не поняла. Чёрная магия содрогнулась. Сопротивлялась. Билась, как зверь в клетке. Но Империус был сильнее. Он подчинил её. Заставил слушаться. Буквы перестали пульсировать. Кожа вокруг них — чёрная, мёртвая, гноящаяся — начала светлеть. Не розоветь — не возвращать цвет, но светлеть. Становиться серой. Мёртвой, но не гниющей. Шрамом, который не болит. Напоминанием, которое не жжёт. Гермиона смотрела на свою руку. Слово всё ещё было там. Но боль ушла до конца. Впервые за два месяца. — Это не навсегда. Боль скоро вернется, не в тех масштабах, но ощутимо. Камран дал ей мазь. Стеклянная банка, в которой что-то густое, жёлтое, пахнущее мандрагорой и ещё чем-то, чего она не знала. — На основе мандрагоры, — сказал он. — Блокирует боль. Снимает воспаление. Яд не вернётся. Но шрамы — навсегда. — Сколько? — спросил Драко. — Действует несколько часов. Потом — снова. Но если мазать каждый день, боль будет меньше. Гораздо меньше. Гермиона взяла банку. Сжала в руке. Здоровой рукой. — Спасибо, — сказала она. Камран кивнул. Посмотрел на Драко. Драко достал сумку. Расшитую, тяжёлую, ту, что вёз через полмира. Открыл. Золото — монеты, слитки, украшения — высыпалось на стол, зазвенело, засияло в свете медного светильника. Это было невообразимо. — Здесь достаточно? — спросил Драко. Камран не считал. Кивнул. — Достаточно. В машине они ехали молча. Гермиона смотрела на свою руку. На шрамы. На слово, которое будет с ней всегда. Но боль ушла. Впервые за два месяца она не чувствовала, как яд растекается по венам. Не чувствовала, как пульсируют буквы. Не чувствовала ничего, кроме усталости. Драко смотрел на неё. Долго. Потом сказал: — Я обещал, что сделаю хоть что-то. Я знаю, что мало. Но это хоть что-то. Она протянула руку — здоровую, ту, которая не была клеймом, не была напоминанием, не была приговором. Коснулась его руки. — Спасибо, — сказала она. — Этого более, чем достаточно. *** Дворец, где проходили переговоры, стоял в центре Тегерана, там, где старые кварталы сменялись новыми, но новый магический квартал не был похож на старый. Здесь всё было иначе. Высокие минареты уходили в облака, стены из лазурита переливались на солнце, а ковры, по которым ступали посетители, были сотканы из нитей, которые светились изнутри. Иранская делегация ждала их в Зале Тысячи Зеркал. Так его называли — стены были покрыты осколками стекла, которые отражали свет, множили его, превращали комнату в бесконечность. В центре стоял стол из чёрного дерева, за которым сидели верховный маг, его советники, военачальники. Они смотрели на Драко с уважением — он был молод, но имя Малфоя знали даже здесь. На Гермиону смотрели как на отребье. Она стояла за спиной Драко, опустив голову, и чувствовала, как взгляды скользят по ней. Она была собственностью. — Генерал Малфой, — сказал верховный маг. — Мы наслышаны о ваших успехах. Лорд сделал правильный выбор, отправив вас. — Лорд знает, кого посылать, — ответил Драко. Голос его звучал ровно, холодно, по-малфоевски. — Я здесь, чтобы обсудить условия сотрудничества. — Условия? — верховный маг поднял бровь. — Мы не обсуждаем условия с теми, кто приходит с пустыми руками. Драко достал сумку. Тяжёлую, расшитую, ту, что была с ним всегда. Открыл. Золото засияло на столе, отражаясь в тысячах зеркал, множась, заполняя комнату. — Это задаток, — сказал Драко. — Остальное — после того, как мы договоримся. Верховный маг смотрел на золото долго, очень долго. Потом кивнул. — Говорите. Переговоры длились часами. Они говорили о торговых соглашениях, о доступе к европейским артефактам, о защите от западных влияний. Драко держался уверенно, холодно, не уступал ни в чём. Он был дипломатом. Он был генералом. Он был Малфоем. Гермиона стояла за его спиной, не двигаясь, не поднимая глаз, и чувствовала, как настойка мандрагоры выветривается, как пальцы начинают холодеть, как темнота подбирается с краю сознания. Она считала. Один. Два. Три. Смотрела на его спину — прямую, напряжённую, ту, которую она знала лучше, чем свою. Четыре. Пять. Шесть. Слушала его голос — ровный, холодный, тот, который она ненавидела в школе, а теперь не могла представить без него жизнь. Семь. Восемь. Девять. Паника отступала. В конце концов они договорились. Иран не будет поддерживать Лорда открыто, но и не будет мешать. За золото. За артефакты. За защиту, которую Драко обещал, но не уточнял, какую. — У нас есть ещё одно дело, — сказал верховный маг, когда все уже поднялись. — Лорд просил передать, что Литва поддерживает его полностью. Оружие, артефакты, люди. Иран может сделать то же самое. Или может остаться в стороне. Выбор за вами. Драко кивнул. Не ответил. Вышел. В машине Гермиона смотрела на него долгим взглядом. — Литва, — сказала она. — Лорд заключил с ними договор ещё в начале года. Они поставляют артефакты, закрывают глаза на перемещения, дают убежище его людям. Взамен он не трогает их магов. Тех, кто живёт в Британии. — Ты не говорил. — Не хотел, чтобы ты знала. — Почему? Он молчал долго. Потом ответил: — Потому что это не имеет значения. Литва — не союзник. Литва — наёмник. Они будут с ним, пока им выгодно. Когда Лорд проиграет — они первыми отвернутся. — Если проиграет. — Когда, — поправил он. — Когда проиграет. Она смотрела на него. На его профиль, освещённый уличными фонарями. На руки, которые сжимали руль так, что костяшки побелели. И думала о том, что война проиграна. Это предложение набатом стучало в груди. — Мы сделаем это, — сказала она. — Я знаю, — ответил он. — Поэтому ты должна жить. Ты слишком упряма, глупо было надеяться, что ты согласишься выехать из страны и отойти от дел. Теперь уж точно нет. *** Вечером они спустились в главный зал отеля, где верховный маг Ирана давал ужин в честь прибытия генерала Малфоя и его свиты. Зал был огромным — стены из лазурита, полы, выложенные мозаикой, на которой были изображены сцены из древних персидских мифов, где цари убивали драконов, а рабыни падали к их ногам, моля о пощаде. С потолка свисали тяжёлые люстры из чистого золота, в которых горел не огонь, а магические сферы, излучавшие свет, который был слишком ярким, слишком жарким, слишком чужим. Гермиона шла за Драко, опустив голову, и чувствовала, как взгляды скользят по ней. Перед выходом Драко повязал ей на лицо полупрозрачную вуаль, расшитую золотыми узорами, частично скрывая её нос и рот. В зале было много мужчин — военачальники, советники, послы соседних государств, которые приехали посмотреть на европейского генерала, о котором говорили, что он самый молодой в армии Тёмного Лорда. Были и женщины — они стояли у стен, опустив головы, закрытые чадрами с головы до ног, и только глаза — огромные, чёрные, с подведёнными сурьмой веками — смотрели на мир, на чужих, на неё. Они не ели. Не пили. Не говорили. Они были украшениями. Они были вещами. Они были тенями своих мужей, отцов, братьев. Гермиона села рядом с Драко — на пол, потому что стульев здесь не было, только ковры и подушки, и мужчины сидели, скрестив ноги, а женщины — сзади, на коленях, опустив головы. Она опустилась на колени, чувствуя, как боль пронзает ноги, которые ещё не окрепли после двухмесячного постельного режима. Драко сидел впереди, прямой, как струна, и она смотрела на его спину, на широкие плечи, на руки, которые держали её, когда она падала. Она не ела. Не пила. Она была украшением как и все остальные женщины. Ещё более униженной она никогда себя не ощущала. — Эй, ты, — он окликнул покрытую девушку, что только что поставила блюдо на стол, — подушку моей спутнице. Она помотала головой, окруженная устремленными на их разговор сотнями взглядов. — Не положено, генерал. — Сказал кто-то из мужчин. — Вам может и не положено, но вещи генерала армии никогда не подчиняются чужим законам до такой степени, разве я не достоин одной маленькой просьбы? Гул, что стоял прежде, мигом стих. Кто-то, сидящий у верховного мага, спешно шикнул, чтобы побыстрее принесли дополнительную подушку. Её всунули под неё так резко, что Гермиона едва сдержала ах. Уже спустя мгновение все сделали вид, словно ничего не произошло. Так и было, если не считать тех взглядов женщин, что искоса и с завистью пялились на Гермиону и явно желали прямо сейчас вспороть ей глотку. Верховный маг поднял кубок, и зал затих. — За здоровье генерала Малфоя, — сказал он, и голос его прокатился по залу, как гром. — За нашего гостя, который пришёл с миром. И за Тёмного Лорда, который скоро объединит весь магический мир под своей властью. Мужчины подняли кубки. Женщины молчали. Они не имели права голоса. Драко поднял свой кубок, кивнул, и зал снова наполнился гулом голосов. Вино лилось рекой. Мужчины пили, ели, смеялись. Они говорили о войне, о женщинах, о золоте. Они хвастались победами, которых не было, и женщинами, которые не принадлежали им. Гермиона сидела на коленях, мысленно благодаря Драко за подушку, но всё равно чувствуя, как ноги затекают, как боль поднимается от ступней к коленям, от коленей к бёдрам. Она не двигалась. Не имела прав. Один из военачальников — толстый, с лицом, изрезанным шрамами, и руками, которые, казалось, только и делали в этой жизни, что душили людей, — смотрел на неё. Долго. Так долго, что она почувствовала его взгляд кожей. Он поднял кубок, сделал глоток, облизал губы. — Генерал, — сказал он, и голос его был маслянистым, липким, как жир, который стекал с жареного мяса. — Говорят, вы привезли с собой женщину. Красивую. — Да, она моя, — ответил Драко. Голос его был ровным, спокойным, как у человека, который говорит о вещи, не стоящей обсуждения. Военачальник усмехнулся. Его глаза скользили по телу Гермионы — медленно, нарочито, так, как скользят по товару на базаре, прежде чем назвать цену. — Красивая, — сказал он. — Очень красивая. Я бы дал за неё… сто золотых. Нет, двести. Такие женщины редко встречаются даже в наших гаремах. — Она не продаётся, — сказал Драко. В голосе его появился лёд. Военачальник не отставал. Он налил себе ещё вина, выпил, облизал губы. — А может, одолжите? На ночь. Я верну. Со всеми почестями. Гермиона чувствовала, как внутри неё поднимается тошнота. Она сжимала кулак, впивалась ногтями в ладонь, считала. Один, два, три. Она не имела права отвечать. Она не имела права смотреть в глаза. Она не имела права быть Гермионой. — Нет, — сказал Драко. И в этом «нет» было столько холода, что военачальник на секунду замолчал. Но только на секунду. — Генерал, — сказал он, и голос его стал тише, вкрадчивее. — Мы здесь все свои. Женщина есть женщина. Их много. Если вам надоест эта, я могу подарить вам другую. У меня есть русые, есть рыжие, есть черноволосые. Девственницы. Обученные. Они будут делать всё, что вы прикажете. Драко не ответил. Он смотрел на военачальника долгим, тяжёлым взглядом. Военачальник не выдержал. Отвёл глаза. — Как хотите, — сказал он и собирался отвернуться, но это было не по-малфоевски — молчать, когда на твоё позарились. — Вы знаете, почему в свои года я достиг такой высокой должности? — Мужчина покачал головой в отрицательном жесте. — Поверьте, вы не захотите узнать. Поговаривают, в ближайшей перспективе, меня собираются повысить до маршала. За самые отважные во всей Великобритании заслуги, разумеется. Военноначальник пристыженно сглотнул, отвел взгляд, кивнул, бегло отвернулся. По его виску скатилась капля пота. Гермиона сидела на коленях, чувствуя, как дрожат ноги, как боль поднимается выше, к сердцу, к горлу, к глазам. Она не плакала. Она не имела права плакать. *** В центре зала зажглись огни, и начался танец. Девушки в прозрачных шароварах, с обнажёнными животами, с золотыми монетами на поясах, которые звенели при каждом движении, вышли на ковёр. Они танцевали медленно, плавно, и их тела изгибались, как змеи, как волны, как пламя, которое лижет сухую траву. Мужчины смотрели. Некоторые — с одобрением. Некоторые — с вожделением. Некоторые — с тем особым, животным интересом, от которого у Гермионы сводило скулы. Одна из танцовщиц — молодая, с огромными чёрными глазами и лицом, которое было бы красивым, если бы не застывшее на нём выражение покорности — подошла слишком близко к столу, за которым сидел военачальник с шрамами на лице. Он протянул руку, схватил её за запястье, дёрнул на себя. Девушка вскрикнула, но не сопротивлялась. Она знала, что сопротивляться нельзя. Она знала, что она — вещь. Она знала, что её тело принадлежит не ей. — Красивая, — сказал военачальник, поворачивая её лицо к себе. — Сколько тебе лет? Шестнадцать? Семнадцать? — Восемнадцать, господин, — ответила девушка, и голос её был ровным, безжизненным, как у куклы. — Восемнадцать, — повторил военачальник. — Хороший возраст. И отец у тебя есть? — Нет, господин. Умер. — Значит, ты ничья. Он разжал пальцы, и девушка упала на ковёр. Не встала. Ждала. — Завтра придёшь ко мне, — сказал военачальник. — Будешь моей. Девушка кивнула. Поднялась. Отошла. Гермиона смотрела на это и чувствовала, как внутри неё всё переворачивается. Она хотела закричать. Хотела вскочить, схватить эту девушку за руку, вытащить из этого ада, где женщины — ничто, где тела продаются и покупаются, где нет права сказать «нет». Но она не могла. Она была такой же вещью. Она не имела права на голос. Однако ладони чесались. Драко накрыл её руку своей. Не сжал — просто положил ладонь поверх, давая почувствовать тепло. — Держись, — сказал он тихо, так, чтобы никто не услышал. — Держись. Она держалась. Танец закончился. Мужчины снова пили, ели, говорили о войне. Один из послов — высокий, худой, с лицом, которое, казалось, было вырезано из камня — подошёл к столу Драко. — Генерал, — сказал он. — Говорят, вы привезли с собой женщину, которая умеет колдовать. Это правда? — Она моя, — ответил Драко. — И что она умеет — моё дело. Посол усмехнулся. — В Иране женщины не колдуют. Это запрещено. Женщина, которая колдует, — опасна. Её нужно укрощать. — Моя не опасна, — сказал Драко. — Она обучена, и она послушна. — Послушна? — посол посмотрел на Гермиону. — Покажи. Она не подняла головы. Она не имела права поднимать голову. — Покажи, — повторил посол. — Сделай что-нибудь. Огонь. Воду. Что угодно. Драко молчал. Она чувствовала его напряжение — через кольцо, через кожу, через тишину, которая повисла между ними. — Она не будет показывать, — сказал Драко. — Она не цирковая собачка. Посол пожал плечами, отошёл. *** Ужин закончился поздно. Мужчины расходились, хмельные, довольные, с женщинами, которых выбирали на ночь. Военачальник с шрамами ушёл первым, уводя за собой ту самую танцовщицу — молодую, с огромными чёрными глазами. Она шла сзади, опустив голову, и не смотрела ни на кого. Гермиона стояла у выхода, ждала Драко, который прощался с верховным магом. Она чувствовала, как ноги подкашиваются, как боль поднимается от ступней к коленям, от коленей к бёдрам, к сердцу, к горлу. Она не падала. слишком рано. Драко подошёл, взял её под руку. Не спросил. Просто взял. — Идём, — сказал он. Они шли по коридорам отеля, мимо комнат, из которых доносились звуки — смех, стоны, крики. Женщины не кричали. Женщины не имели права кричать. В номере Гермиона закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Оборотное спало. В зеркале — её лицо. Бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, но её. Драко стоял у окна, спиной к ней. Смотрел на город, который горел огнями, который не знал войны, который был так далеко от всего, что происходило там, в Лондоне, в Манчестере, в Эдинбурге. — Ты справилась, — сказал он. — Я справилась, — ответила она. Он повернулся. Посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Мне жаль. Они не имеют права на образование, на работу, на голос. Их покупают и продают. Их дарят и берут в долг. Ничего не принадлежит им, не тело, ни душа, ни что-либо ещё. Иран — страна, где магия стара, как мир, и где женщины — последние, кто имеет на неё право. — Я знаю, — сказала она. — Ты должна была молчать. Ты молчала. Ты справилась. Она смотрела на него. На его бледное лицо, на тёмные круги под глазами, на руки, которые держали её, когда она падала. И думала о той девушке — молодой, с огромными чёрными глазами, которую уводил военачальник с шрамами. О девушках, которые танцевали, не имея права отказаться. О женщинах, которые стояли у стен, опустив головы, и ждали, когда их позовут. — Эта девушка, — сказала она. — Та, которую он… которую тот мужчина… — Я знаю, — перебил Драко. — Я не могу ей помочь. Ты не можешь ей помочь. Здесь другие законы. Другие правила. Другая жизнь. — Это неправильно. — Я знаю. — Он подошёл, взял её за руки. — Я знаю, Гермиона. Но сейчас мы не можем ничего изменить. Она смотрела на него. На его серые глаза, которые были такими родными и такими чужими сейчас, в этом чужом городе, в этой чужой стране, где она была чужой женщиной с чужим лицом. И думала о том, что где-то там, в Лондоне, в Манчестере, в Эдинбурге, война продолжается. И что она не может спасти всех. Не может изменить всё. Может только идти дальше. — Я знаю, — сказала она. — Я знаю. Он обнял её. Крепко. Так крепко, что она почувствовала его сердцебиение — ровное, спокойное, живое. Они стояли так долго, очень долго. А за окном горел Тегеран. Город, который не знал войны. Город, где женщины были вещами. Город, который был так далеко от всего, что происходило там, в Лондоне, в Манчестере, в Эдинбурге. Но война была везде. В её руке. В его молчании. В том, что они не говорили друг другу. — Что теперь? — спросила она. — На рассвете возвращаемся. Лорд ждёт отчёта. Потом — я с Поттером займусь крестражами. Я сказал Люпину, что я против, чтобы девчонку Уизли втягивали в это. — Я пойду с тобой. Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Твоя рука… — Моя рука — моё дело. Я пойду. Он молчал. Потом кивнул. Она подошла к кровати, села на край. Достала банку с мазью, открыла. Пахло мандрагорой и чем-то ещё — горьким, резким, непривычным. — Помоги мне, — сказала она. Он подошёл. Сел рядом. Взял её правую руку, осторожно, словно она могла разбиться. Начал втирать мазь. Медленно, осторожно, каждое движение — через паузу, через задержку дыхания, через усилие не причинить больше боли, чем уже есть. — Я думал, что потерял тебя, — сказал он тихо. — Когда ты кричала, чтобы меня увели от тебя… Я думал, что потерял тебя навсегда, и что ты никогда не сможешь простить мне. — Я здесь, — ответила она. — Я знаю. — Он закончил, убрал мазь, посмотрел на неё. — Я знаю. Она протянула руку — здоровую, ту, которая не была клеймом. Коснулась его лица. Его щеки. Его губ. — Мы сделаем это, — сказала она. — Диадема и Нагайна. Мы сделаем это. Он накрыл её руку своей. Сжал. — Я знаю. Она закрыла глаза. И почувствовала, как он лёг рядом, на самый край, как всегда — полметра пустоты между ними, и тишина, которая была лучше любых слов. За окном горел Тегеран. Город, который не знал войны. Город, который был так далеко от всего, что происходило там, в Лондоне, в Манчестере, в Эдинбурге. Но война была везде. В её руке. В его молчании. В том, что они не говорили друг другу. Гермиона смотрела в потолок. На лепнину, которая, казалось, жила своей жизнью. И думала о том, что война проиграна. Не тактически, не стратегически — на уровне ресурсов. Орден не может победить в открытом бою. Единственный шанс — крестражи. Она закрыла глаза. И провалилась в темноту — без сновидений, без боли, без страха. Потому что он был рядом. Потому что они были вместе. Потому что завтра будет новый день. И война продолжится.