Формула тишины

Самолёт заходил на посадку над Гатвиком, и Гермиона смотрела в иллюминатор на серую, промозглую муть, которая была Лондоном в марте, и не узнавала его. Она узнавала форму — очертания Темзы, изгиб автострады, россыпь огней, которые становились всё ярче по мере снижения, — но не чувствовала ничего. Лондон, который вырастал из серой мартовской мути, был словно труп, выползающий из болота — медленно, неохотно, будто не желая показывать себя целиком, потому что целиком его уже не существовало. Город был цел. Крыши, шпили, река, мосты, автомобили. Город был чужим. Как она сама. Как эти руки, лежащие на коленях, — свои, не чужие, после стольких дней чужого лица, чужого тела, чужой жизни, — но всё равно чужие. Она смотрела на свои руки. На шрамы. На слово, вырезанное на коже, которого под слоями одежды видно не было, но теперь она всегда видела его. На то, как пальцы дрожат — мелко, противно, неконтролируемо. Она не знала, когда это началось. В Иране? В самолёте? Или всегда было, просто она перестала замечать? Драко сидел рядом, смотрел вперёд, не на неё. Она чувствовала его напряжение — через кольцо, через кожу, через тишину, которая повисла между ними, как та самая вата, которая заполняла голову, когда настойка мандрагоры начинала выветриваться. Но сейчас настойка не выветривалась. Сейчас она была здесь. Настоящая. Без защиты чужого лица. Самолёт коснулся земли. Дёрнулся. Замер. Гермиона не помнила, как они вышли из здания аэропорта. Помнила только, как холодный, сырой воздух ударил в лицо, как запах бензина и жареных пирожков из киоска заполнил лёгкие, как она остановилась посреди тротуара, глядя на людей, которые шли мимо, не глядя на неё. Они спешили. Они пили кофе из бумажных стаканчиков. Они говорили по телефону, смеялись, спорили. Они жили. Не знали. Не хотели знать. Или боялись знать. Она смотрела на женщину с коляской — молодую, с усталым лицом, с пакетами из супермаркета, которые она тащила в обеих руках, — и думала о Тонкс. О ребёнке, который скоро появится. О том, что этот ребёнок будет рождён в мир, где война. Где его мать может не вернуться. Где его отец — оборотень, который уже потерял всё, что можно потерять, и теперь теряет себя. Драко взял её за руку. Не спросил. Просто взял. Она не отдёрнула. Они пошли к машине — чёрной, неприметной, которую он где-то достал, когда она спала, или не спала, или лежала, глядя в потолок, и считала удары сердца, чтобы не считать дни. Машина ехала по городу. Гермиона смотрела в окно. Рекламные щиты. Светофоры. Автобусы. Люди, которые шли на работу, возвращались с работы, пили кофе, курили, ждали зелёный свет. Нормальная жизнь. Та, которой у неё никогда не будет. — Косая Аллея, — сказал Драко. Она повернула голову. Улица была пустой. Магазины закрыты. Ставни заколочены. «Флориш и Блоттс» — доски. «Сладкое королевство» — доски. «Горбин и Бэрк» — витрина разбита, внутри темно, и она смотрит на эту темноту и думает об ожерелье, которое тогда, в школе, чуть не убило Кэтти. О том, что это был Драко. О том, что теперь это всё — другая жизнь. Она была другой. Он был другим. Всё было другим. Теперь они ехали по пустой улице, и война была везде — в разбитых стёклах, в закрытых дверях, в тишине, которая давила на уши. Патруль. Двое в чёрных мантиях, с палочками наготове. Они проходят мимо машины, не глядя. Не замечают. Или замечают, но не хотят связываться с чёрным «Роллс-Ройсом», который явно не принадлежит беглецам. Драко сворачивает. Косая Аллея исчезает. Гермиона смотрит на свои руки. Они всё ещё дрожат. *** Они поднялись на лифте. Пятнадцатый этаж. Коридор, который она помнила по запаху — старый ковёр, чистящее средство, его одеколон, который въелся в стены, в шторы, в её сны. Дверь. Ключ. Поворот. Пэнси стояла в коридоре. Волосы растрёпаны. Под глазами — круги, синие, почти чёрные, как у человека, который не спал неделю. Она смотрела на Гермиону долгим, тяжёлым взглядом, и в этом взгляде было столько всего, что у Гермионы перехватило дыхание. Не жалость. Не страх. Что-то другое. То, чему она не могла подобрать названия. — Ты… — начала Пэнси и замолчала. Голос её сорвался. Потом из глубины коридора вышел Гарри. Он был бледным, осунувшимся, под глазами залегли такие тени, что они казались синяками. Он смотрел на неё, и в его зелёных глазах было столько боли, что у неё перехватило дыхание. Он не сказал ничего. Просто шагнул вперёд, обнял её, прижал к себе так сильно, что она почувствовала, как бьётся его сердце. — Ты вернулась, — сказал он. Голос его дрожал. Такая глупость, словно она могла иначе. — Вернулась. — Я думал… — Не важно. Она чувствовала, как он дрожит. Как его руки сжимают её плечи, её спину, её. Как он не может отпустить. Она не могла отпустить. Пэнси смотрела на них, и в её глазах блестели слёзы. Она не плакала. Не имела права плакать. Или не хотела. Гермиона не знала. — Ты… ты как? — спросила Пэнси. Голос её прозвучал хрипло, надтреснуто, как у человека, который долго молчал. — Я… — начала Гермиона и замолчала. Не могла ответить. Что-то в поведении этих двух вызывало приступ тревоги. И в знак подтверждения её настороженности из гостиной вышла фигура в чёрном. Высокая. Худая. С длинными, сальными волосами, которые падали на лицо, скрывая глаза. Северус Снейп. Гермиона замерла. Она не видела его с того дня. С того дня, когда он узнал об их связи с Драко. С того дня, когда всё началось. Технически, она могла бы увидеть его прошлым летом, когда они с Драко пришли к штабу, однако это явно не имело значения. Он смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. В его чёрных глазах не было ничего. Или было всё, но она не могла прочитать. — Миссис Грейнджер, — сказал он. Голос его звучал ровно, без эмоций, как всегда, но было что-то странное в том, как он произнёс это обращение — оно звучало совсем не так, как прежде. — Рад видеть вас в добром здравии. Это уже… что-то. Она не знала, что ответить. Стояла, глядя на него, и чувствовала, как внутри неё поднимается что-то — страх, ненависть, благодарность, всё вместе, перемешанное в такой концентрации, что это почти обжигало. — Проходите, — сказал он, словно это они завалились к нему в гости. — Нам нужно поговорить. *** Они сидели в гостиной. Гермиона на диване, рядом с Гарри. Драко — в кресле, у окна. Пэнси — на полу, у книжного шкафа. Снейп стоял у камина, спиной к огню, и тени от пламени падали на его лицо, делая его ещё более страшным, ещё более чужим. — Лорд перенаправил меня, — сказал Снейп наконец. Голос его был ровным, спокойным, как у человека, который говорит о погоде.Но слова — слова резали, как нож. — В лабораторию. — Какую лабораторию? — спросил нетерпеливо Драко. — Что ж, не зря я пришёл. Подразумевалось, что такой высокопоставленный приближённый к Лорду как ты — должен быть осведомлён. — Может вы перестанете выдавать информацию порционно? — Гермиона не сдержалась. — Что за лаборатория? — Не всё так сразу, миссис Грейнджер, — он повторил это, и Гермиона наконец различила нотки язвительности в его словах. — Мои догадки подтвердились. Лорд фильтрует информацию, не позволяет одному псу владеть знаниями обо всём, что происходит на самом деле. — Гермиона чувствовала, как напрягся Гарри по левую сторону от неё. Переведя взгляд на Драко, она вздрогнула. Лицо оставалось каменным, в то время как его глаза лихорадочно бегали по ковру, сопоставляя всё и укладывая всё по полкам. — Эта лаборатория существует уже как полгода. Я всё ждал, когда ты самолично донесешь об этом Ордену, но ничего не происходило, вот мне и подумалось, что, наверное, вы выжидаете наилучшего момента для удара такого масштаба, что это бы повлекло за собой самые крупные потери. Это позволило бы Сопротивлению хоть немного пошатнуть положение пожирателей. — Снейп говорил, не глядя на них. Смотрел в огонь. — Что ж, ваша неосведомленность многое объясняет, а то я уж было посмел предположить, что Ордену Феникса нравится знать, что их бойцов режут по-живому, и ничего не делать. В ушах зазвенело. Гермиона сжала руку в кулак, стараясь контролировать дыхание. — …Новые заклинания. Испытывают на живых. На тех, кто не может защититься… Магглорождённые. Пленные из Ордена… Те, кто попался при облавах. — Зрение туманилось, но Гермионе удавалось держать хоть небольшой фокус на происходящем. — Они ищут способ сделать армию неуничтожаемой, едва ли не бессмертной. Гермиона смотрела на свои руки. Они дрожали. — Как? — спросил Гарри. Голос его был глухим, сдавленным. — Видоизменяют внутреннюю магию волшебников. Вживляют тёмные артефакты. Заставляют тела подчиняться заклинаниям, которые не должны существовать. — Снейп повернулся к ним. В его чёрных глазах не было ничего. — Те, кто выживают, уже не люди. Они не помнят, кто они. Не помнят своих имён. Не помнят, что такое боль. Они — пустые оболочки. Которые подчиняются приказам. Гермиона чувствовала, как наконец-то пальцы похолодели. Она знала этот холод. Знала, что он значит. Знала, что сейчас начнётся. Она сжимала кулак, впивалась ногтями в ладонь, считала. Раз. Два. Три. — Сколько их? — спросил Драко. — «Сколько их» — кого? — Блядь, ты можешь самостоятельно доносить обо всём, что знаешь, а не просто отвечать на вопросы? Четыре. Пять. Шесть. — Вы видели? — спросил Гарри. — Видел. — Снейп помолчал. — Тела, которые не выдерживают — их выбрасывают. Как мусор… Крики слышны даже сквозь заглушающие чары. Тех, кто умирает, заменяют новые. Их много. Всегда много. Семь. Восемь. Девять. Гермиона смотрела на свои руки. На шрамы. На слово, вырезанное на коже. Она думала о том, что могла бы быть там. Что могла бы стать одной из них. Пустой оболочкой, которая не помнит, кто она. Которая не помнит его. Которая не помнит себя. Десять. Не помогло. Тьма наступила. Она в Мэноре. Она на полу. Беллатриса стоит над ней, улыбается, в руках — кинжал. Она кричит. Кричит, не слыша себя, не чувствуя, как рвутся связки, как кровь заливает глаза, как мир сужается до одной точки — до его лица, которое сидит в кресле и смотрит. Кинжал входит в её плоть, разрывая сухожилия, мышцы, прорезая вены. — Нет! — закричала она. — Нет, пожалуйста, нет! Она билась. Чья-то рука сжала её плечи. Она отбивалась, царапалась, била куда попало, лишь бы не трогали, лишь бы отпустили, лишь бы… — Гермиона! Гермиона, посмотри на меня! Она открыла глаза. Драко. Он держал её за плечи. Сильно. Так сильно, что чувствовалось даже сквозь оцепенение. Его лицо было близко. Слишком близко. Она отшатнулась. — Нет! Не трогай меня! Ты… ты… — Эй, ну хватит, всё, — голос его был твёрдым, но руки дрожали. — Дыши. Давай же. Ты должна дышать. Она дышала. В такт с ним. Вместе с ним. Считала удары его сердца. Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять. Тьма отступила. Не ушла. Затаилась. Ждала. — Я здесь, — сказал он. — Я никуда не уйду. Она кивнула. Не могла говорить. Пэнси смотрела на неё. Долго. Очень долго. Потом подошла. Медленно, неуверенно, словно боялась, что Гермиона отшатнётся. Она не отшатнулась. — Позволь мне помочь, — сказала Пэнси. Гермиона не ответила. Паркинсон положила руки на плечи Гермионы. Закрыла глаза. Гермиона чувствовала её пальцы — тёплые, живые. Потом — тепло. Оно разливалось по телу, вытесняя холод, страх, вытесняя темноту. Она дышала. Спокойно. Ровно. Впервые за долгое время. Пэнси убрала руки. Она была бледной. Под глазами — круги стали ещё глубже. Руки её дрожали. — Что это было? — спросила Гермиона. Пэнси смотрела на Драко. — Неважно. Снейп наблюдал за этой сценой с отстранённым спокойствием человека, который привык ждать. Он не вмешивался, когда Гермиона билась в истерике, не двинулся с места, когда Пэнси впервые применила свою силу при свидетелях. Только глаза — чёрные, непроницаемые, вечно оценивающие — скользили по лицам, фиксируя, запоминая, раскладывая по полкам. Теперь, когда напряжение достигло той точки, где дальше можно было только или взорваться, или остыть, он шагнул вперёд. Подошёл к столу, расстегнул сумку — старую, потрёпанную, видавшую виды. Движения его были медленными, почти ритуальными, будто он доставал не карту, а приговор. Свёрток лёг на столешницу, и Снейп развернул его с той осторожностью, с какой разворачивают тело, боясь повредить то, что уже не восстановить. Пергамент был старым. Жёлтым, истёртым на сгибах, с краями, которые рассыпались бы в труху, если бы не древняя магия, державшая их вместе. Руны на полях потускнели, кое-где стёрлись до полной нечитаемости, но карта была жива. Она дышала. Двигалась. Коридоры Хогвартса тянулись в разные стороны, переплетались, расходились, сходились в узлах, которых никогда не было на карте мародёров. Лестницы поворачивались, комнаты появлялись и исчезали, открывая слои замка, о существовании которых Гермиона даже не догадывалась. — Я собирал это годами, — голос Снейпа прозвучал глухо, будто он говорил не с ними, а с самим пергаментом, с этим замком, который знал лучше, чем собственную ладонь. — Каждый ход. Каждый проход. Каждую комнату. Гермиона смотрела на карту и не верила. Здесь были тайные ходы, которых не знал даже Дамблдор — старые, забытые, замурованные, но всё ещё живые. Здесь были комнаты, которые не появлялись на карте мародёров, потому что они открывались только тем, кто знал, когда и как ступить. Здесь были слои, которые она не могла охватить взглядом — они уходили вглубь, вниз, в те уровни замка, где время текло иначе, где стены помнили такие заклинания, что у неё волосы вставали дыбом. — Это… это невероятно, — прошептала она, и голос её сорвался, потому что не было слов, которые могли бы описать то, что она видела. Снейп усмехнулся. Криво, безрадостно, уголком рта, который дрогнул и застыл в выражении, не имеющем ничего общего с весельем. — Я жил в этом замке больше двадцати лет. — Он провёл пальцем по одному из коридоров, и тот ожил, развернулся, показал развилки, тупики, проходы, которых она не замечала на первом слое. — Я знаю его лучше, чем свои руки. Он отодвинул карту в сторону, достал из сумки другие пергаменты. Тонкие, плотные, исписанные мелким, убористым почерком, который она узнала бы из тысячи. Маршруты патрулей. Графики дежурств. Смены караула, расписанные по минутам. Места, где защита слабела, где можно было проскользнуть, не оставив следа. — Кэрроу глупы, — голос Снейпа сочился презрением, и это презрение было таким старым, таким привычным, что казалось, оно въелось в его голосовые связки намертво. — Они не меняют пароли. Не меняют графики. Они уверены, что никто не посмеет сунуться в Хогвартс, что их дракон и их опасность — стена, которую не пробить. Они забыли, что стены рушатся. — Как обойти дракона? — вопрос прозвучал резко, жёстко, и Драко даже не пытался смягчить его. Челюсти его были сжаты так, что желваки ходили под кожей, и Гермиона чувствовала, как кольцо на её пальце нагревается, передавая его напряжение. Снейп смотрел на него долгим взглядом. В этом взгляде не было ничего. Или было всё. Она не могла разобрать. Он вообще не умел читать его. — Не обойти. Убить. — Слова упали в тишину, как камни в воду. — Это единственный способ. Дракон не охраняет замок. Он охраняет свою территорию. Пока он жив, он будет чувствовать чужого. Бить. Жечь. Уничтожать. Его нельзя обмануть. Его можно только убить. Тишина, которая повисла после этих слов, была невыносимой. Густой, липкой, она заполняла комнату, вытесняя воздух, заставляя дышать через раз. Гермиона нарушила её первой. — И как же его убить, профессор? — Голос её прозвучал ровно, но внутри всё дрожало. Она смотрела на Снейпа, на его непроницаемое лицо, на руки, которые лежали на столе, и ждала. Если он выдаёт информацию только на поступающие вопросы, значит, она будет задавать вопросы. Пока не получит ответы. Пока не поймёт. Пока не сможет сделать то, что должна. Северус усмехнулся — той самой кривой, безрадостной усмешкой, которая делала его лицо почти человеческим. — У него есть слабое место, — произнёс он, и в голосе его появилось что-то новое. Что-то, что она не могла определить. Уважение? Одобрение? Сложно сказать. — Глаза. Если попасть в глаз, он ослепнет. Если ослепнет — потеряет ориентацию. Если потеряет ориентацию — упадёт. Если упадёт — его можно убить. Всё просто. Как всё, что создано природой. Один удар. И чудовище, которое сжигало деревни и пожирало целые отряды, станет грудой мяса у стен Хогвартса. — Кто сможет попасть в глаз летающему дракону? — Драко даже не пытался скрыть, что ответ ему не понравится. Брюнет не ответил. Он смотрел на Гермиону. Долго. Так долго, что она почувствовала его взгляд кожей, костями, самой кровью, которая застыла в жилах. В чёрных глазах Снейпа не было ничего. Или было всё. Она не знала. Знала только, что он ждёт. Что она должна понять. Что она всегда понимала. Горло перехватило. Она сглотнула. Раз. Два. Три. — Это сделаю я, — слова вырвались сами, и она не узнала свой голос — он был чужим, твёрдым, не её. Драко дёрнулся так, словно её слова ударили его физически. — Нет. — Одно слово. Одно. Без вариантов. Без возможности спора. Она смотрела на него. На его лицо, которое стало чужим — бледным, жёстким, с глазами, в которых она не видела ничего, кроме отрицания. — Да. — Её голос не дрогнул. — Я сделаю это. Я знаю, как он летит. Как поворачивается. Как бьёт хвостом. На четвертом курсе я изучала теорию, пару месяцев назад управляла летающим драконом. Я уж точно смогу убить дракона, если это потребуется. — Ты не можешь. — Могу. Он подкатил глаза — жест, который она видела сотни раз, который всегда выводил её из себя, а теперь заставил что-то сжаться внутри. Его рот изогнулся, готовясь выплюнуть очередной запрет, очередное «я не позволю», очередное доказательство того, что он не может её отпустить. Она хмыкнула — коротко, сухо, опуская взгляд на карту, на коридоры, которые ждали её. Он не мог её отпустить. Но она не могла остаться. Гермиона смотрела на знакомые стены. На коридоры, по которым она бегала, опаздывая на зелья. На лестницы, которые меняли направление, когда она спешила в башню Гриффиндора. На классы, где она выводила формулы и спорила с профессорами. На гостиную, где они сидели у камина, ели шоколадных лягушек, смеялись над дурацкими шутками. Другая жизнь. Та, которой у неё никогда не будет. — Я возвращаюсь в Орден, — слова упали в тишину, и она почувствовала, как они режут воздух, как оставляют за собой след, который уже не стереть. Гарри повернулся к ней. В его глазах — удивление. Страх. Что-то ещё, чему она не могла подобрать названия. Пэнси смотрела на Драко. Снейп — в огонь. Тени плясали на его лице, делая его чужим, почти нечеловеческим. Драко даже не удосужился открыть рот. Только отрицательно мотнул головой — резко, жёстко, так, что пряди волос упали на лицо и не скрыли того, что горело в его глазах. Руки его были скрещены за спиной. Она знала, что он сжимает кулаки. Кольцо на её пальце нагревалось так, что, казалось, сейчас прожжёт кожу. — Я могу, — сказала она. — Я нужна там. — Ты едва стоишь на ногах. Ноги дрожали. Колени подкашивались. Боль, которая стала её постоянным спутником, пульсировала в правой руке, поднималась выше, к локтю, к плечу. Но она стояла. И смотрела на него. — Я стою. Этого достаточно. Она видела, как он сжал челюсть. Как желваки заходили под кожей. Как побелели костяшки пальцев, которые он держал за спиной. Он смотрел на неё. Она смотрела на него. И никто не говорил ни слова. Пэнси смотрела на Гермиону. Долго. Очень долго. Так долго, что та почувствовала её взгляд кожей, повернулась, встретила глаза, в которых не было привычной насмешки, привычной защиты, привычного «мне всё равно». Там было что-то другое. Что-то, что она не могла прочитать. Или не хотела. — Если ты уходишь, то я с тобой. Гермиона не поняла. Смотрела на Пэнси, на её лицо, которое было бледным, на руки, которые дрожали, на то, как она сжимала пальцы, пытаясь унять эту дрожь, и не могла. — В Орден. Я хочу пойти с тобой. И с Поттером. — Зачем? Пэнси смотрела на свои руки. На пальцы, которые всё ещё дрожали. На шрамы, которых не было видно, но которые были. Она не отвечала долго. Так долго, что Гермиона уже решила, что не ответит. — Я не знаю. — Голос её был тихим, почти неслышным. — Но я… я хочу помочь. Скорее даже не Ордену. Не войне. Тебе. И… ему, — она кивнула на Гарри. — Ему не помешал бы ещё один союзник. — Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой, невесёлой, не имеющей ничего общего с весельем. — К тому же, кто будет следить, чтобы ты не сделала какую-нибудь глупость? Малфой меня убьёт, если ты вернёшься без меня. Гарри смотрел на неё. В его глазах — удивление. Благодарность. Что-то ещё, чему она не могла подобрать названия. Гермиона смотрела на Драко. Он молчал. Она знала, что он скажет. Знала, что будет кричать. Знала, что будет угрожать. Знала, что не отпустит. Она знала его. Знала, что он сделает всё, чтобы её остановить. Знала, что он не сможет. У них не было выбора. Он не может вечно скрывать её ото всех. Война не ждёт. — Пошли вон. Обе. Его голос ударил, как хлыст. Ледяной, ровный, не терпящий возражений. В нём не было крика. В нём не было угрозы. В нём была смерть. Гермиона не пошевелилась. Смотрела на него. — Что? Он не ответил. Глаза его сверкнули — и двери в квартире распахнулись. Все. Разом. От коридора до спальни. От ванной до кухни. Дребезжали стёкла в шкафах, хлопали створки, ветер, которого не могло быть в закрытом помещении, рванул шторы, закрутил бумаги на столе. — Оставьте меня с Северусом наедине. Немедленно. — Его голос был таким холодным, что у Гермионы перехватило дыхание. Она смотрела на него, на его лицо, которое стало чужим, на глаза, в которых не было ничего, кроме пустоты. — Поттер может остаться. Она не знала, что заставило её двинуться с места. Страх? Усталость? Понимание, что сейчас, в эту минуту, она не может с ним говорить, не может с ним спорить, не может быть рядом? Она вышла. Пэнси вышла за ней. Дверь закрылась. *** — Что это было? — голос Гермионы прозвучал глухо, и она суетливо откашлялась, пытаясь прочистить горло, которое сжалось так, что дышать стало трудно. Она смотрела на Пэнси, на её лицо, которое было бледным, на руки, которые дрожали, на то, как она сжимала пальцы, пытаясь унять эту дрожь. Пэнси не ответила. Смотрела на дверь, за которой остались Драко и Снейп. На закрытую дверь, которая не пропускала ни звука, ни света, ничего. — Эмпатия, — слова вырвались из её рта, как выдох, как признание, как-то, что она держала в себе слишком долго. — Я давно это умею. Просто… боялась применять. Гермиона смотрела на неё. На её дрожащие руки. На лицо, которое было бледным, как у человека, который отдал слишком много. На глаза, в которых не было привычной насмешки, привычной защиты, привычного «мне всё равно». — Ты могла… ты всегда могла это делать? Пэнси смотрела на свои руки. На пальцы, которые всё ещё дрожали. На шрамы, которых не было видно, но которые были. — Всегда. — Голос её был тихим, почти неслышным. — Но это… это забирает. Много. Я не совсем умею это контролировать. Я боюсь, что однажды… — Она не договорила. Не нужно было. Гермиона смотрела на Пэнси — на её бледное лицо, на руки, которые всё ещё дрожали, на то, как она прятала глаза, будто боялась, что в них увидят то, что она не хотела показывать. В воздухе между ними всё ещё висело напряжение — то самое, которое остаётся после того, как слова сказаны, а тишина ещё не успела их стереть. — Спасибо, — выдохнула Гермиона. Голос прозвучал глухо, надтреснуто, и она суетливо откашлялась, прижав кулак к губам, но это не помогло. Пэнси коротко кивнула, всё ещё не поднимая глаз. Смотрела куда-то в сторону, на стену, на свои руки, на что угодно, только не на неё. — Снейп сказал, что это он спас Дафну из той пещеры. Сердце пропустило удар. Потом забилось где-то в горле, выталкивая слова, которые не могли найти выхода. Гермиона вспомнила. Всё. Сразу. Как Дафна рассказывала о пещере, о камне, о медальоне. Как она лежала на сырой земле, истекая кровью, и говорила о том, что не помнит, как выбралась. Как говорила, что её кто-то вытащил — она не знала кто, не знала как, не знала, было ли это на самом деле. — Он… — голос сорвался, она сглотнула, попыталась снова. — Он сказал, как? Пэнси наконец подняла глаза. В них не было привычной насмешки. Только усталость. Та самая, которая была у всех них. — Не знаю. Просто сказал. Что был там. Что вытащил её, когда появились инферналы. Что она не помнит — чары памяти сработали не так, как надо. Слишком много магии в том месте. Гермиона кивнула. Не могла говорить. В голове крутились картинки — Дафна, бледная, в крови, которая рассказывала о камне, о смерти, о том, что чудом выжила. И Снейп, который стоял у камина, смотрел в огонь, и молчал. Он всегда молчал. А потом делал. Делал то, что никто не мог. — Она перебралась в Италию, — продолжила Пэнси, и голос её стал тише, будто она боялась, что их услышат. — С Блейзом. Они… они вместе. Гермиона смотрела на неё, и в голове крутилось одно и то же: жива. Дафна жива. Блейз с ней. Они там, далеко, в безопасности, и война до них не достанет. Хотя бы кто-то. Хотя бы они. — Хорошо, — выдохнула она. — Это… хорошо. Пэнси кивнула. Снова отвернулась. И в этот момент дверь открылась. Драко вышел в коридор, и Гермиона увидела его лицо. Оно было пустым. Не злым, не уставшим, не тем, которое она привыкла читать. Пустым. Как у человека, который только что что-то решил и теперь не собирается обсуждать это решение ни с кем. Он прошёл мимо, даже не взглянув на неё, и скрылся в спальне. Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Гермиона стояла в коридоре, глядя на эту дверь, и не знала, что делать. Стучать? Идти за ним? Ждать, пока он выйдет сам? Она не знала. Не понимала. Не чувствовала ничего, кроме пустоты, которая разливалась внутри, вытесняя всё остальное. Пэнси смотрела на неё. Молчала. Гарри вышел из гостиной, и в его глазах было то же, что и у неё. Растерянность. Страх. Надежда, которой не на что опереться. — Что теперь? — спросил он. Гермиона не ответила. Смотрела на дверь, за которой скрылся Драко. На закрытую дверь, которая не пропускала ни звука, ни света, ничего. Дверь была не заперта. Гермиона толкает её, и тьма комнаты обрушивается на плечи, как мокрая простыня — тяжёлая, липкая, не дающая дышать. Шторы задёрнуты, свет не пробивается, только тонкая полоска у пола, там, где ткань не прилегает плотно, и в этой полоске пляшут пылинки, которые она не видит, но знает, что они там. Драко стоит у окна. Спиной к ней. Лбом прижавшись к холодному стеклу, чуть отодвигая шторы и впуская как раз ту самую полосу света, и она видит, как напряжены его плечи — так, что ткань рубашки натягивается, готовая лопнуть. Кольцо на её пальце жжёт. Нестерпимо. Так, что, кажется, сейчас прожжёт кожу до кости, и кость загорится, а она превратится в пепел, который развеет ветром, просачивающимся сквозь щели в рамах. Она не говорит ничего. Просто входит. Закрывает дверь. Щелчок замка отдаётся в тишине, как выстрел. — Нам надо поговорить. — Вали нахуй, Грейнджер. — Его голос — не его. Сорванный, хриплый, будто он кричал в пустоту, пока её не было. Будто он звал её, и она не слышала. — Не сейчас. Не надо. Она не уходит. Делает шаг. Ковёр глушит звук, но он слышит. Он всегда слышит. Он оборачивается — и она видит его лицо. И по глазам видно, хочет, чтобы не видела. Красные глаза — не от слёз, от бессонницы, от того, что веки не смыкались уже который день. Впалые щёки, острые скулы, которые стали ещё острее, ещё страшнее. Следы от ногтей на висках — там, где он вжимал их, чтобы не сорваться, чтобы не закричать, чтобы не разбить что-нибудь. Он смотрит на неё так, будто она — враг. Будто она уже умерла. Будто он хоронит её сейчас, прямо здесь, в этой комнате, и не может найти слов для прощальной речи. — Ты не уйдёшь. — Голос жёсткий, рубленый, каждое слово — как пощёчина. — Ты не можешь просто… — начала она. — Могу! — Он смотрел на неё так, будто она предала его, просто сказав, что уходит. — Я могу всё, что захочу. А я хочу, чтобы ты осталась здесь. В безопасности. Живой. — Он цедил слова сквозь зубы, сверкая залитыми глазами. — Ты не имеешь права запрещать мне. — Имею. — Он шагнул к ней, и она почувствовала его дыхание — горячее, сбивчивое, почти нечеловеческое. — Я имею право не дать тебе убить себя. Я имею право не дать тебе сдохнуть там, где тебя будут резать на куски, пока я буду сидеть здесь и смотреть, как ебаное кольцо перестаёт связывать меня с тобой! Я имею право… — На что? — перебила она. Голос её дрожал, но она не позволяла себе замолчать. — На то, чтобы запереть меня здесь? Приковать к кровати? Сделать своей вещью, как делают те мужчины в Иране? Он дёрнулся, будто она ударила его. Отшатнулся на шаг, вжался спиной в подоконник, и она увидела, как его глаза — серые, любимые, чужие — наполняются чем-то, чему она не могла подобрать названия. Болью? Страхом? Яростью? — Не смей, — прошипел он. — Не смей сравнивать меня с ними. — А кто ты? — она шагнула к нему. — Кто ты сейчас, Драко? Ты кричишь на меня, ты запрещаешь, ты… ты ведёшь себя как… — Как кто? — заорал он. — Как тот, кто не хочет хоронить тебя? Как тот, кто не хочет смотреть, как ты истекаешь кровью на моих руках? Как тот, кто… Он замолчал. Зажмурился. Пальцы сжались в кулаки так, что костяшки побелели до синевы. — Два месяца, — выдохнул он. — Два месяца я сидел у твоей кровати. Два месяца я слушал, как ты кричишь во сне, как отталкиваешь меня из раза в раз и не хочешь видеть из-за моей ошибки. Два месяца я менял бинты, которые пропитывались кровью, и боялся, что однажды они станут чистыми. Не потому, что рана заживёт. А потому, что ты умрёшь. И крови больше не будет. Она смотрела на него. На его лицо, которое стало чужим. На глаза, в которых не было ничего, кроме усталости. Той самой, что была у всех них. Которая стала частью их, как дыхание, как сердцебиение, как боль. — Я не умру, — сказала она. — Ты не знаешь. — Я знаю. Потому что я нужна там. Потому что я… — Мне плевать! — заорал он. — Мне плевать на Орден, на войну, на крестражи! Мне плевать на всё, кроме тебя! А ты… ты хочешь уйти туда, где тебя убьют. Ты хочешь оставить меня одного. Ты… Он не договорил. Отвернулся. Ударил кулаком в стену, и штукатурка треснула, посыпалась на пол белой пылью, которая осела на его рубашке, на его волосах, на его дрожащих пальцах. Гермиона пыталась собрать все силы, старалась говорить ровно и мыслить чётко, однако игнорировать выпады её мужа в её сторону оказалось крайне непросто. Она знала, какие слова могут его успокоить, но она бы не посмела сейчас произнести их и дать ему остыть. — Я повторюсь: ты не можешь запереть меня здесь навсегда. — Могу. — Его челюсть заходит желваками. Гермиона видит, как кровь выступает на костяшках — алая, яркая, слишком живая для этого серого, мёртвого света. — И запру. Прикую к чёртовой кровати, если надо. Ты не понимаешь. Ты просто не знаешь, что такое терять. Слова повисли в воздухе. Она замерла. Он ударил туда, куда целился. Знал, куда бьёт. Знал, что это самое больное место. Знал, что у неё нет защиты против этого. Потому что она знала. Знала, что такое терять. Каждую секунду. Каждый день. С того самого момента, как стёрла себя из памяти родителей. Тишина. Густая, липкая, невыносимая. Он смотрит на неё, и в его глазах — ужас. Не от того, что она скажет. От того, что он уже сказал. И не может забрать. — Ты прав, — говорит она. Голос ровный. Не её. — Я не знаю. Он сглатывает. Она видит, как движется кадык. Как дёргается челюсть. Он хочет что-то сказать, но она не даёт. — Я не знаю, каково это — потерять отца в Азкабане. Не знаю, каково это — смотреть, как мать умирает от проклятия. Не знаю, каково это — бояться, что человека, которого ты любишь, убьют в любой момент. — Она смотрит ему прямо в глаза. Не отводит взгляд. Не моргает. — Уж прости, выходит, ты женился на совсем не видавшей ужасов девушке. Он дослушал. Не перебивал. Не двигался. Только смотрел на неё. — Ты сильнее, чем кто-либо, Грейнджер, — прошептал он. — Сильнее, чем я когда-либо буду. — Нет, — ответила она. — Я просто ничего не теряла. — Она проглатывает горечь. Слова, сказанные её ртом, обжигают горло. — Прости, — на этом слове он окончательно сломался. Впервые за всё время после начала войны. Слёзы текли по его лицу — беззвучно, страшно, не по-мужски. Он не плакал, когда его пытали. Не плакал, когда видел её в крови, когда держал её в руках, когда думал, что она умирает. Плакал сейчас. Сжимает её в объятиях так, что рёбра трещат. Она чувствует, как его тело дрожит — крупно, неконтролируемо, как будто он рассыпается на куски, и она держит его, не даёт упасть. — Ты только оправилась, — шептал он, уткнувшись лицом в её плечо. — Ты только начала дышать. А я… я тоже только начал дышать. Я только начал верить, что ты не умрёшь. Что ты останешься. Что мы… Он замолчал. Не мог говорить. Только сжимал её так, что хрустнули кости, и она чувствовала, как его сердце колотится у её груди — часто, громко, отчаянно. — Если с тобой что-то случится ещё раз, — выдохнул он в её волосы, — я не вынесу. Я не смогу смотреть, как ты умираешь, и ничего не делать. Я не смогу… Больше уж точно ничего не смогу. — Тш-ш-ш, — она гладила его по спине, по плечам, по волосам. — Я же не иду в лапы смерти. Я вернусь. Я обещаю. — Ты не сдержишь обещание, — сказал он. — Ты никогда не сдерживаешь обещания. — Знаю. Он усмехнулся. Сквозь слёзы. Сквозь боль. Сквозь всё. — Тогда будь осторожна. Хотя бы для вида. Она молчит. Гладит его по спине. Чувствует, как под ладонями вздымаются лопатки, как бьётся сердце — слишком быстро, слишком громко. — Я устал, Грейнджер. Я так устал. Каждый день — это бой. Не с ними — с собой. С тем, чтобы не сорваться. Чтобы не убить кого-нибудь, кто посмотрит на тебя не так. Чтобы не взорвать этот грёбаный мир, который отнял у меня всё. И ты — единственное, ради чего я ещё держусь. Ты — единственное, что осталось. Она гладит его по волосам. Смотрит в белоснежный потолок. — Я буду осторожна. — Лгунья. — Я попытаюсь. С дороги не помешало бы отдохнуть, не находишь? — Мы не будем спать. — Но можем просто прилечь. Он сдаётся. Они ложатся на кровать. За окном — день. Свет пробивается сквозь шторы, ложится на пол жёлтыми полосами, и она смотрела на эти полосы, на пылинки, которые танцевали в воздухе, и думала о том, что когда-то, в другой жизни, она бы назвала это красивым. Теперь она просто смотрела. И дышала. В такт с ним. Он засыпает первым. Она смотрит на него — на его бледное лицо, на тени под глазами, на руки, которые даже во сне сжимают её, будто боятся, что она исчезнет. И думает о том, что когда-то, в другой жизни, в другой войне, он стоял в туалете с Плаксой Миртл, прижимал палочку к горлу и рыдал. Она тогда не понимала его, кажется. Теперь понимает. Сколько воды утекло. Сколько крови. Сколько всего. Она закрывает глаза. И провалилась в темноту — без сновидений, без боли, без страха.Она чувствует его дыхание. Ровное. Спокойное. Живое. *** Их будит Тинки. Эльфийка стоит на пороге, теребит длинные уши, и голос её дрожит так, что слова рассыпаются на отдельные звуки. — У-ужин, — выдыхает она. — Готов, хозяин. Миссис. За окном темно. Вечер. Они проспали несколько часов. Гермиона садится, чувствует, как затекли мышцы. Драко рядом — не спит, смотрит в потолок. — Идём, — говорит она. Он не отвечает. Встаёт. Идёт за ней. Пэнси сидит за столом, сжимает в руках чашку с остывшим чаем, смотрит в одну точку. Гарри — напротив, тоже смотрит. Не на неё. В себя. Ужинают молча. Слышно только звон вилок. Тишина такая плотная, что, кажется, её можно резать ножом. Гермиона не чувствует вкуса еды. Жуёт механически, глотает через силу. Драко не ест вообще. Смотрит в тарелку. Пэнси встаёт, чтобы убрать посуду. — Завтра утром, — говорит Гермиона. — Выдвигаемся. Пэнси кивнула. Не обернулась. Гарри поднял глаза. В них — не страх. Решимость. — Хорошо. Драко не смотрит на неё. Смотрит в тарелку. И молчит. Пальцы его сжимали вилку так, что костяшки побелели. Она чувствовала это через кольцо — его напряжение, его боль, его желание закричать, запретить, приковать к себе. Он молчал. Потому что знал. Потому что принял. Потому что не мог изменить. Она смотрела на него. На его лицо, которое было бледным, на тени под глазами, на руки, которые держали её, когда она падала. И думала о том, что завтра она уйдёт. И не знает, вернётся ли. *** Она собирала вещи в спальне. Расшитая сумка, палочка, флаконы с зельями. Драко помогает — молча, сосредоточенно, как автомат, который выполняет программу. Каждое движение было точным, выверенным, как у человека, который делал это сотни раз. Гермиона открывает ящик стола, чтобы достать пару свитков, которые необходимо передать Грюму, и замирает. Синяя обложка. Потёртая, с выцветшими буквами. Она видит его взгляд. — Это… — начинает она. — Не трогай. Она проводит пальцами по обложке. Тот самый блокнот, который Гарри высматривал, вокруг которого весь первый семестр шестого курса строил теории и пытался выведать, что же Малфой там прячет. Который считал доказательством того, что он пожиратель. Который она видела в его руках сотни раз, но никогда не спрашивала, что внутри. — Можно посмотреть? — неуверенно, словно в этом мире всё ещё существовало то, чего Драко не позволял ей по отношению к себе. Он медлит, но после пары секунд кивает. Она робко раскрывает его в самом начале, но страницы там — абсолютно пусты, белоснежны. В груди селится разочарование. Он делает пару шагов к ней, берёт блокнот. Проводит пальцем по обложке, шепчет что-то — одно слово, которое она не разбирает. Чистые, пустые листы начинают рябить. — Чары приватности. Снимаются только хозяином. Он касается первой страницы. И текст проявляется. Передаёт ей книжку обратно в руки. Она читает. Строчки прыгают перед глазами. Расшифровки писем Люциуса из Азкабана. Рецепт веритасерума, который они варили вместе. График дежурств старост. И — её расписание. Помесячно, подетально. С сентября. С того самого сентября, когда они ещё ненавидели друг друга. — Ты следил за мной, — не спрашивает — утверждает. — Я не мог иначе, — голос ровный, без эмоций, но она чувствует, как кольцо нагревается. Он не оправдывался. Просто констатировал факт. — Ты была везде. В каждой мысли. В каждом углу. Я не мог избавиться от тебя. И не хотел. Она переворачивает страницы. На одной — аккуратно вклеенная колдография. Та самая вечеринка слизеринцев, которую она назвала вечеринкой у шута. Она и Дафна танцуют. Лица раскрасневшиеся, улыбки широкие. Тогда она была живой. Настоящей. Ещё не сломанной. Ещё не той, кто боится собственной тени. Она не знала о существовании этого колдо, однако было очевидно, что на такой-то вечеринке будет отснято большое количество материалов на память. Какие-то заметки по возможным способам исцелить Нарциссу. Какие-то координаты. Список невыполненной домашки. Мало чего значимого. Криво вклеенные вырезки из газет. Пролистывает дальше. Колдография из ежедневного пророка со времен Турнира Трёх Волшебников вызывает у неё недоумение. Гермиона помнит это — она висит на шее у Гарри перед первым испытанием и пытается подбодрить его, однако наглая Скиттер ворвалась в самый неподходящий момент и сделала из дружеской поддержки сенсацию, притрушенную чистой воды ложью. У Гарри на этом колдо выжжено лицо словно сигаретой, и картина складывается такой, что на зацикленной картинке Гермиона из раза в раз испуганно отшатывается от человека с дырой вместо головы. Она поднимает возмущённые глаза на Драко, но ничего не говорит, лишь подкатывает глаза и листает дальше. Из блокнота выпадает листок. Она поднимает его. Портрет. Её. Нарисованный рукой, которая дрожала. Линии были неровными, штрихи — нервными, но глаза — глаза смотрели с бумаги так, будто он рисовал их по памяти. По ночной памяти. По той, которая не давала спать. Тени под глазами, которых тогда ещё не было. Уголки губ, которые уже начинали опускаться. — Я не знала, что ты рисуешь. Ты… рисовал меня? Он не отвечает. Она смотрит на рисунок. На свои глаза — те, которые смотрели с бумаги. Надпись внизу, выведенная каллиграфическим почерком: «Если бы я мог, я бы украл тебя из той жизни. До того, как война не смогла тебя разбить». — Гарри охотился за этим блокнотом, — говорит она тихо. — Думал, там планы убийств. А там были лишь заметки одержимого подростка. — Да, — отвечает он. Одно слово. Без оправданий. Он аккуратно берёт её портрет из девичьих рук, опуская глаза к её нарисованному лицу. Она закрывает блокнот. Прячет обратно в стол. — Возьми с собой, — говорит он, протягивая лист с работой черной тушью, словно отрывал от сердца что-то очень значимое. Она смотрела на него. На его лицо, которое было бледным, на тени под глазами, на руки, которые держали её, когда она падала. И думала о том, что, наверное, она была самым богатым человеком на земле, и речь тут не о набитых золотом ячейках в Гринготтсе. И ради этого она была не готова умереть. Она была готова жить. Жить ради кого-то. Жить, несмотря на всё. — Спасибо, — говорит она. *** Они стоят в гостиной. Тинки принесла сумку, проверила, всё ли на месте. Пэнси переминается с ноги на ногу, сжимает в руках палочку. Гарри — рядом, молчит, смотрит на камин. Драко смотрит на неё. Долго. Так долго, что, кажется, время остановилось. — Ты обещала, — говорит он. — Я помню. Он шагает к ней. Берёт за подбородок. Заглядывает в глаза. В серых глазах — не боль. Ярость. Страх. Что-то ещё, чему она не может подобрать названия. — Если ты не вернёшься, когда я позову, я убью их всех. Слышишь? Всех. До одного. Она кивает, отчего-то чуть ли не смеясь. Казалось таким абсурдным угрожать Ордену за то, что она не сможет прийти к своему мужу в любой момент. — Я вернусь. Он целует её. Коротко. Жёстко. Она чувствует его зубы на своей губе. Кровь. Медь. Прощание. — Кольцо, помнишь? Не забывай рассказывать мне, когда и что у тебя происходит. Он удовлетворённо расслабляется, когда его кольцо нагревается. У меня хорошая память. — Валите. Гермиона смотрит на него секунду. Потом поворачивается к Тинки, протягивающей чашу с летучим порохом. — Площадь Гриммо, двенадцать, — говорит она, бросая горсть себе под ноги, встав в камине. *** Зелёное пламя лизнуло её лицо, и Гермиона шагнула вперёд, в ту самую секунду, когда каминная решётка перестала быть границей между безопасностью и войной. Летучий порох обжёг щёки, забился в нос, в горло, в глаза, и она зажмурилась, чувствуя, как подошвы ботинок скользят по каменному полу, который был здесь всегда — холодным, шершавым, покрытым слоем сажи, которую никто не убирал, потому что убирать было некому и некогда. Она открыла глаза. Гостиная дома на площади Гриммо, 12, встретила её тем же запахом, что и всегда, — старые книги, пыль, затхлость, сырость, которая проникала сквозь стены, сквозь магию, сквозь время. Но теперь к этому запаху добавился новый. Запах страха. Тот самый, который она знала по Мэнору, по Косой Аллее, по квартире, когда Снейп рассказал все те ужасы. Страх здесь был не в воздухе — он был в стенах, в половицах, в каждом уголке этого дома, который когда-то был убежищем, а теперь стал могилой для надежды. Гарри вышел следом, отряхивая мантию, и она увидела, как его глаза пробежали по комнате, фиксируя изменения, которых она ещё не заметила. Пэнси замерла у камина, не решаясь сделать шаг. Её лицо было бледным — бледнее обычного, — и она сжимала палочку так, словно та была единственным, что держало её на ногах. — Вот, значит, как, — тихо сказала она, и голос её прозвучал сухо, как старая кора, которую давно никто не трогал. — Уютно. Гермиона не ответила. Она смотрела на дверь, ведущую в коридор, и чувствовала, как внутри неё поднимается что-то, чему она не могла подобрать названия. Не страх. Не отчаяние. Что-то другое. Что-то, что она научилась узнавать за последние месяцы. Предчувствие. — Тут всегда так, — сказал Гарри, и в его голосе не было ничего. Ни тепла, ни надежды, ни даже привычной горечи. Просто слова. — Тут никогда не было уютно. Пэнси хмыкнула. Невесело. И шагнула вперёд. Они прошли в коридор, и Гермиона сразу же почувствовала разницу. В прошлый раз, когда она была здесь, дом жил. Люди разговаривали, спорили, смеялись иногда — тем особым, нервным смехом, который появляется, когда напряжение достигает предела. Теперь здесь было тихо. Слишком тихо. Тишина висела в воздухе, как туман, как сама смерть, которая ждала за дверью, но не спешила входить. Люди сидели на полу. На лестнице. Вдоль стен. Они не спали — они просто были. Прислонившись спинами к холодному камню, сжавшись в комки, застыв в позах, которые должны были быть удобными, но не были. У них не было лиц. Были маски. Усталость, страх, пустота. И глаза, которые смотрели сквозь Гермиону, не узнавая, не желая узнавать, потому что узнавание требует сил, а сил не было. Она прошла мимо, и никто не поднял головы. Только одна женщина — она не помнила её имени — чуть повернулась, посмотрела на неё, потом на Гарри, потом снова на неё. И отвернулась. — Сколько их? — прошептала Пэнси. — Не знаю, — ответил Гарри. Они поднялись на второй этаж. Лестница скрипела под ногами — каждый шаг отдавался эхом в этой неестественной тишине. Гермиона чувствовала, как дрожат её ноги. Не от слабости — от того, что дом давил. Стены сжимались. Воздух был тяжёлым, как перед грозой, которая никогда не разразится. Она увидела Невилла. Он сидел в углу, прислонившись спиной к стене, и сжимал палочку так, что костяшки побелели. Не спал. Не смотрел. Глаза открыты, но взгляд ушёл внутрь, туда, где, наверное, легче. Туда, где нет войны, нет смерти, нет тех, кто ушёл и не вернулся. Гермиона остановилась. Хотела сказать что-то. Не могла. — Ты жива, — сказал он. Не спросил — констатировал. Голос его был пустым, как этот дом, как этот коридор, как всё, что она видела. — Жива. — Хорошо. Он не спросил, где она была. Не спросил, как. Не спросил, зачем вернулась. Он просто сидел, сжимая палочку, и ждал. Чего — не знал сам. — Невилл… — начала она. — Не надо, — перебил он. — Просто иди. Там… там тебя ждут. Она кивнула. Не могла говорить. Пошла дальше. Пэнси бросила на Невилла быстрый взгляд. Что-то мелькнуло в её глазах. Не жалость — понимание. Или то, что казалось пониманием. — Он держится, — сказала она, когда они отошли. — Он держится, потому что не умеет падать, — ответил Гарри. — Как и все мы. Джинни стояла у окна на втором этаже. Она не обернулась, когда они вошли. Смотрела на улицу, на серое небо, на пустые дома напротив, и Гермиона видела только её спину — прямую, напряжённую, чужую. — Джинни, — позвала она. Джинни обернулась. И Гермиона увидела её лицо. Бледное, осунувшееся, с красными глазами, которые не спали — или спали, но слишком мало. Она смотрела на Гермиону, и в её взгляде было что-то, чего она не могла прочитать. Облегчение? Боль? Страх? Всё вместе, перемешанное в такой концентрации, что это почти обжигало. Джинни не сказала ни слова. Сделала шаг. Ещё один. И бросилась вперёд, обняла её так, что у неё перехватило дыхание, и замерла. Не плакала. Просто стояла, вцепившись в её плечи, и дышала. Часто. Поверхностно. Так, как дышат, когда боятся, что человек исчезнет, если отпустить. — Ты… — голос Джинни сорвался, и она суетливо откашлялась, прижав кулак к губам, но это не помогло. — Ты такая худая. Ты… ты шатаешься. Твоя рука… Она не договорила. Не нужно было. — Я знаю, — ответила Гермиона. — Я знаю. Джинни отстранилась. Посмотрела на неё. Взяла за запястье — левое, то самое, которое она прятала под длинным рукавом. Провела пальцами по ткани, чувствуя то, что было под ней. Шрамы. Которые не заживут никогда. — Я убью её, — прошептала Джинни. — Я убью эту суку. — Не надо. — Гермиона накрыла её руку своей. — Она не стоит того. — Она стоит того. Она стоит каждой секунды боли, которую ты чувствуешь. Какого чёрта Малфой не убил свою ебучую тётку… Гермиона молчала. Потому что не знала, что ответить. Потому что Джинни была права. — Я по тебе скучала, — сказала Джинни. — Я так боялась, что ты не вернёшься. Что мы… что я не успею… — Я здесь, — перебила Гермиона. — Я вернулась. Джинни кивнула. Уткнулась лицом в её плечо. И заплакала. Тихо, беззвучно, так, как плачут, когда больше не могут держаться. Гермиона гладила её по спине, по волосам, по плечам, и чувствовала, как её собственная рука дрожит. Правая. Та, которая не была изранена, не была клеймом, не была напоминанием. Она тоже дрожала. Потому что тело помнило. Тело не забывало. Пэнси и Гарри стояли в стороне. Не мешали и просто ждали. *** Продолжая обходи по комнатам, потому что никто так и не удосужился встретить их, Гермиона проскользнула в спальню на втором этаже, которая когда-то принадлежала Сириусу. Гермиона знала эту комнату — бывала здесь раньше, в другой жизни, когда война ещё не успела отнять всё. Сейчас комната была другой. Не потому, что изменились стены — изменилось то, что внутри. На руках у Тонкс был маленький свёрток. Тедди. Он спал, и его лицо — маленькое, сморщенное, с крошечными пальцами, которые сжимали край одеяла — было единственным спокойным лицом в этом доме. Единственным, которое не знало страха. Пока не знало. Тонкс выглядела так, будто её выжали. Волосы тусклые, серые — метаморф устал менять цвет, когда внутри нет красок, когда нет сил даже на то, чтобы быть собой. Под глазами — синяки, которых не скрыть. Она сидела на кровати, прислонившись спиной к стене, и смотрела на ребёнка. Не на Гермиону. На ребёнка. — Ты вернулась, — голос её был хриплым, будто она не говорила несколько дней. — Я жива, — ответила Гермиона. — Вижу. Гермиона подошла ближе. Смотрела на Тедди. На его дыхание — ровное, спокойное, детское. На жизнь, которая родилась в мире, где смерти стало слишком много. Где каждый день мог стать последним. — Как ты? — спросила она. Тонкс усмехнулась. Криво, безрадостно. — Держусь. — Она провела пальцем по щеке сына, и в этом жесте было что-то такое, от чего у Гермионы сжалось сердце. — Он не знает. — Загадочно и так метафорично начала Нимфадора, — он не знает, где родился. Не знает, что его отец там, где его могут убить. Не знает, что его мать… что его мать не спит по ночам, потому что боится, что он исчезнет. Как и всё. — Он — жизнь, — сказала Гермиона. — Посреди всего этого. Он — доказательство, что мы ещё живы. Что мы ещё можем. — Доказательство? — Тонкс подняла глаза. В них была такая усталость, что у Гермионы перехватило дыхание. — Он — бремя, Гермиона, но в то же время он то, ради чего я должна выжить. Даже если не хочется. — Это и есть жизнь, — ответила Гермиона. — Когда не хочется, а ты всё равно живёшь. Ради кого-то. Тонкс молчала. Смотрела на сына. Гладила его по голове, и пальцы её дрожали. — Ты знаешь, — сказала она тихо, — я думала, что война — это самое страшное, что может случиться. А потом я родила. И поняла, что война — это просто страх за себя. А когда у тебя есть ребёнок… ты боишься за него. Каждую секунду. Каждый вдох. Каждый раз, когда он дышит, ты боишься, что этот вдох будет последним. Гермиона не знала, что ответить. Она не была матерью. Не знала, что значит бояться за того, кто меньше, слабее, беспомощнее. Но она знала, что значит бояться за того, кого любишь. И этого было достаточно. — Ты справишься, — сказала она. — Ты сильная. — Я устала быть сильной, — ответила Тонкс. — Я хочу просто быть. Без войны. Без страха. Без этого… Она не договорила. Не нужно было. Гермиона села рядом. Смотрела на Тедди. На его маленькое личико, на крошечные пальцы, на то, как он спал — спокойно, безмятежно, не зная, что мир вокруг рушится. — Он не знает, — повторила Тонкс. — И я хочу, чтобы он никогда не узнал. — Он не знает. Пока. — Это слово — самое страшное, — эхом отозвалась Тонкс. — Оно не обещает ничего. Оно просто откладывает. Они сидели молча. Смотрели на ребёнка. И война ждала за стенами. Гермиону крайне угнетало то, в каком состоянии находились все жильцы на Площади Гриммо. По всей видимости, что-то явно произошло перед их прибытием. Она ожидала сразу же наткнуться на Грозного Глаза, выслушать очередную поучающую речь и готовилась к обрушению новой тысячестраничной информации, но ничего из её ожиданий не происходило — все будто бы старались обходить стороной важные темы. В груди поселилось нехорошее предчувствие. *** Гарри и Пэнси остались в коридоре. Пэнси прислонилась к стене, скрестила руки на груди. Не смотрела на Гарри. Смотрела в пустоту. — Может, всё-таки расскажешь, почему ты решила присоединиться к Ордену? — спросил он. Не враждебно — устало. Она повернула голову. Посмотрела на него долгим взглядом. — Не знаю, — честно ответила она. Голос её был ровным, но в нём чувствовалось что-то, чего Гарри не мог прочитать. — Наверное, чтобы не сидеть в квартире и не ждать, когда кто-то умрёт. Когда ты умрёшь. Гарри нахмурился. — Я не просил. — Я знаю. — Она пожала плечами. — Но Грейнджер нужна помощь. А ты… ты нужен ей. Значит, и ты нужен мне. Он молчал. Не знал, что ответить. Она не ждала ответа. — У тебя голова болит? — спросила она вдруг. Гарри замер. — Откуда… — Эмпатия, Поттер, — перебила она, подкатывая глаза. — Я не всегда понимаю, что именно, но… твоя боль — она громкая. Очень громкая. Он смотрел на неё. В его глазах было что-то — удивление? Страх? Надежда? — Я могу помочь, я не особо много практиковалась, но… — Не знаю, — ответила он, перебивая. — Может быть. Но не сейчас. Она кивнул. Не спросила больше. Они стояли в коридоре, и тишина между ними была такой густой, что, казалось, её можно было резать ножом. Но это была не враждебная тишина. Не та, которая давит. А та, которая говорит. Которая ждёт. — Спасибо, — сказал Гарри. — За что? — За то, что пришла. Пэнси усмехнулась. Криво, безрадостно. — Не благодари. Я ещё не сделала ничего. — Ты здесь. Этого достаточно. Она не ответила. Отвернулась. Но Гарри заметил, как её пальцы перестали дрожать. *** Вечером они собрались в гостиной, после того, как Гермиона и Пэнси расположились в комнате с Джинни и ещё парой девушек-новобранцев, а Гарри занял пустую кровать в небольшой комнате близнецов, которых до сих пор не было на месте. Присутствовали далеко не все — те, кто мог, те, кто ещё держался. Мало кто говорил. Те, кто говорил, шептали. Гермиона слушала. И понимала, что война стала ещё страшнее. Не потому, что враг сильнее. Потому что своих стало меньше. — На прошлой неделе потеряли ещё троих, — говорил кто-то. Голос был чужим, безликим, как и все голоса в этом доме. — Патруль в Манчестере. Засада. Не успели аппарировать. — А в Ливерпуле? — спросил другой. — Ливерпуль сдался. Пожиратели перекрыли выходы. Те, кто не успел уйти, теперь… — Он не договорил. Не нужно было. Гермиона смотрела на свои руки. На шрамы. На слово, вырезанное на коже, которое скрывал рукав свитера. — Рона до сих пор не нашли, — сказал кто-то. Гермиона не видела, кто. Слышала только голос — пустой, безжизненный. Гермиона знала, что Уизли уже не надеются. Гермиона сжала кулак. Ногти впились в ладонь. Она не плакала. Не могла. Гарри сидел рядом. Его лицо было бледным, и она видела, как он сжимает челюсть, как желваки ходят под кожей. Пэнси — напротив, смотрела в стену, и её глаза были пустыми. — Ещё ищут, — сказал Гарри. — Мы не сдались. — Мы не сдались, — повторил кто-то. Но в этом повторении не было уверенности. Была только усталость. Гермиона смотрела на них — на этих людей, которые держались, потому что не умели падать. И думала о том, что война — это не тогда, когда стреляют. Война — это когда сидишь в комнате, сжимаешь палочку, и боишься, что следующий шаг будет последним. И делаешь его всё равно. Потому что выхода нет. — Мне кто-то расскажет, что вообще сейчас происходит? Где все Уизли? Почему так мало людей в штаб-квартире? — Они пытаются освободить тех, кто попал в плен в Ливерпуле, Грейнджер, неужели не ясно? — Гермиона не различала, кто это произнёс, потому что в ушах сразу же зазвенело. — Мы просто надеемся, что вернется хотя бы половина. Все и так прекрасно знают, что никого они освободить не смогут. Она пыталась контролировать это, старалась дышать, вдыхать поглубже, но пол уже ушёл из-под ног. Где-то там, вдалеке, она слышала какой-то грохот, но концентрации не хватало, чтобы определить, что именно упала. — Блядь, поднимите её! — Слова словно сквозь толщу воды. Не понимая, кто это говорит и где, Гермиона жадно хватала воздух ртом, но ни капли кислорода в лёгкие, как на зло, не поступало. — …я не знаю, как… Раньше этим занимался… Другой. — …свали отсюда, Поттер. Вдох. Выдох. Грудь невыносимо пекла. Где-то там, она слышала, как кричал младенец. Хлесткий удар по лицу заставил её зрение прояснится. Перед её лицом материализовалась фигура Тонкс, сгорбившейся на коленях перед ней, и держащая одной рукой кричащего малыша. — Соберись, тряпка, — резко прошипела Нимфадора, ударяя девушку по лицу ещё раз. Гул в ушах прекратился. — Грюм отстранит тебя, если до него дойдёт, что тебя мучают панические атаки. Смахивая проступившие крапинки слёз с глаз, Гермиона отползла немного назад. Она упала со стула и сейчас так жалко, наверное, смотрелась со стороны, распластавшись на полу. *** Гермиона не помнила, когда закончился этот бесконечный вечер. Слова людей сливались в один сплошной гул, как вода, которая затекает в уши, когда тонешь, — не разобрать, не оттолкнуть, не остановить. Она слышала обрывки: потери, засады, имена, которых не знала, и лица, которых никогда не увидит. Кто-то плакал в углу — тихо, беззвучно, так, как плачут, когда слёзы уже не помогают. Кто-то молчал, вжимаясь в стену, и его молчание было громче любого крика. Гарри сидел рядом. Она чувствовала его напряжение — через плечо, которое почти касалось её плеча, через дыхание, которое стало слишком ровным, чтобы быть настоящим. Он не смотрел на неё. Смотрел на свои руки, сжатые в кулаки, и, наверное, считал удары сердца, чтобы не сорваться. Пэнси — напротив, прислонившись спиной к холодной стене, и её лицо было пустым, как у человека, который научился не показывать то, что внутри. Только глаза выдавали. Глаза, которые смотрели на Гарри дольше, чем следовало, и отводили взгляд, когда он поворачивался. Когда последние голоса затихли, когда люди разошлись по своим углам, по своим комнатам, по своим кошмарам, Гермиона осталась сидеть на полу, прислонившись к дивану, и смотрела на потухший камин. Зола ещё хранила тепло, но его было недостаточно, чтобы согреть. — Ты не спишь, — сказал Гарри. — Не сплю. — Я тоже. Они помолчали. Тишина между ними была такой же, как всегда — той, которая не требует слов. — Ты как? — спросил он. — Нормально. — Врёшь. Она смотрела на свои руки. Левая дрожала. Правая — та, которая была клеймом, — не двигалась. Застыла в том положении, в котором осталась в последний раз. Она не знала, почему. Может быть, потому, что боялась пошевелить. Может быть, потому, что не могла. — Они вернутся. Да и Рона найдут, — сказал Гарри. — Он жив. Я знаю. — Тебе неоткуда это знать. — Должен быть. Иначе… иначе всё это не имеет смысла. Она не ответила. Потому что знала: смысла нет. Война отняла его давно. Вместе с надеждой, вместе с верой, вместе с теми, кто не вернулся. Пэнси встала. Беззвучно прошла к окну, задернула шторы, которые кто-то забыл закрыть. Свет уличных фонарей погас, и комната погрузилась в темноту. Только силуэты. Только дыхание. Только тишина. — Ложись, — сказала она. — Завтра будет новый день. — Который принесёт новые смерти, — ответил Гарри. — Да. Но ты должен быть готов. Она не сказала «мы». Сказала «ты». Потому что знала. Потому что уж точно чувствовала. Гермиона поднялась. Ноги дрожали. Она сделала шаг, и мир не рухнул. Ещё один — и стены не сдвинулись. Она шла по коридору, считая шаги, и думала о том, что когда-то, в другой жизни, она бы назвала это храбростью. Теперь она называла это необходимостью. Джинни уже лежала на кровати. Не спала — смотрела в потолок, и её глаза были открытыми, но пустыми. Гермиона легла рядом, на самый край, и почувствовала, как Джинни протянула руку, коснулась её пальцев. — Ты дрожишь, — сказала Джинни. — Я всегда дрожу. Просто раньше ты не замечала. — Раньше ты не позволяла замечать. Гермиона не ответила. Закрыла глаза. И провалилась в темноту, которая не принесла покоя. *** Она проснулась от того, что кто-то кричал. Не рядом — где-то далеко, за стенами, за этажами, за той тонкой гранью, которая отделяла сон от яви. Гермиона села на кровати, и мир не поплыл. Не рухнул. Не провалился в ту самую темноту, из которой она так долго выбиралась. Только серый, утренний свет, который пробивался сквозь щели в шторах, ложился на пол бледными, дрожащими полосами, и запах страха, который был здесь везде — в стенах, в половицах, в воздухе, которым она дышала. Рука дёрнулась, будто кто-то ударил по нерву. Боль была тупой, фоновой, привычной. Она уже не кричала от неё. Только сжимала зубы и ждала, когда отпустит. Джинни не было рядом. Простыня остыла, и Гермиона не знала, ушла она давно или только что. Она встала. Ноги дрожали, но держали. Она прошла к окну, раздвинула шторы, и улица ударила в глаза серостью, пустотой, той особенной тишиной, которая бывает только в местах, где война уже всё забрала. В коридоре было пусто. Люди, которые сидели здесь вчера, разошлись — кто в комнаты, кто на задания, кто туда, откуда не возвращаются. Гермиона спустилась вниз, и каждый шаг давался через усилие, через боль, через желание остановиться. На кухне горел свет. Старый, жёлтый, который делал лица ещё более измождёнными, чем они были. Пэнси сидела за столом, сжимая в руках чашку с чаем, и смотрела в одну точку. Гарри — напротив, с газетой, которую не читал. Джинни стояла у плиты, помешивала что-то в кастрюле, и её плечи были напряжены. — Ты как? — спросила Пэнси, даже не поднимая головы. — Жива. — Этого мало. Гермиона села. Пэнси подвинула к ней чашку — горячую, с дымком, с тем самым чаем, который она научилась пить, чтобы не думать. Она обхватила её ладонями, чувствуя, как тепло разливается по пальцам, и не могла согреться. — Под утро должны были быть. Тишина. Джинни не оборачивалась к ним. Она пребывала явно в ужасе. — Мама ушла с ними, — голос её был ровным, но в нём чувствовалось что-то, чему Гермиона не могла подобрать названия. — Папа, Фред, Джордж, Билл. Все. Даже Флёр. Сказала, что не останется. — Ты должна была быть с ними, — сказал Гарри. — Должна была. — Джинни повернулась. В её глазах не было слёз. — Но меня не взяли. Сказали, что кому-то нужно остаться. На всякий случай. — На какой случай? — спросила Пэнси. — На тот, если никто не вернётся. Тишина, которая повисла после этих слов, была такой густой, что, казалось, её можно было резать ножом. Гермиона смотрела на свои руки. Правая дрожала. Левая — та, что не была изранена, — лежала на столе неподвижно. Она думала о том, что когда-то, в другой жизни, она бы вскочила, схватила палочку и побежала за ними. А теперь сидела здесь, сжимала чашку и боялась. Боялась, что если встанет, ноги подкосятся. Боялась, что если побежит, упадёт. Боялась, что если попытается помочь, станет обузой. Никто не говорил ни слова. Только часы тикали на стене. Только чай остывал в чашках. Только где-то далеко, за стенами этого дома, война продолжалась без них. *** Она узнала о собрании случайно. Услышала голоса, когда поднималась на второй этаж, чтобы взять свитки из комнаты Джинни. Грюм. Макгонагалл. Тонкс. Люпина не было — он ушёл в Ливерпуль. Вместо него — чей-то голос, которого она не узнала. Они говорили в гостиной, дверь была закрыта, но стены в этом доме были тонкими, а тишина — слишком громкой. — …не можем рисковать, — говорил Грюм. — Она не готова. — Она прошла через Мэнор, — возразила Макгонагалл. — Она заслужила… — Она едва стоит на ногах. — Грюм перебил, жёстко, грубо. — Ты видела её руки? Она не сможет держать палочку, если дело дойдёт до боя. — Минерва, — сказала Тонкс. Голос её был тихим, усталым. — Если раньше она держалась, то теперь… — Нимфадора замолчала, словно обдумывала, стоит ли ей говорить дальше, или же и сказанных слов было достаточно. Гермиона замерла у двери. Не дышала. Слушала. — Мы не можем её прятать вечно, — сказала Макгонагалл. — Она нужна. — Нужна будет, когда перестанет от слова «плен» впадать в паническую атаку. А пока… пока пусть сидит. Её лучшая помощь — чтобы не лезла и не мешала. Слова ударили её в грудь. Тяжело, больно, неотвратимо. Она смотрела на дверь, за которой решали её судьбу, и чувствовала, как внутри неё что-то обрывается. Не надежда — что-то другое. То, что она носила в себе с того самого дня, когда впервые взяла палочку в руки. Веру в то, что она нужна. Что без неё не обойдутся. А они обходились. Голоса стихли. Шаги приблизились к двери. Гермиона отступила в тень, и дверь открылась. Грюм вышел первым. Увидел её. Остановился. Секунду они смотрели друг на друга. Его единственный глаз — живой, острый, оценивающий. Её — пустые, уставшие, чужие. — Ты чего здесь забыла? — спросил он. — Слушала. — И что услышала? — Что я не нужна. Он усмехнулся. Невесело. — Не нужна? Ты нужна. Живая. А не та, кто сдохнет в первой же вылазке. Он прошёл мимо. Даже не взглянул на неё. Только протез громыхнул по полу, и этот звук отдавался эхом в её голове ещё долго. Макгонагалл вышла следом. Посмотрела на Гермиону долгим, тяжёлым взглядом. — Он не хотел… — Хотел. — Гермиона перебила. — Он прав. Я не готова. — Ты готова, — сказала Макгонагалл. — Просто… мы не можем позволить себе потерять тебя. Слишком многих уже потеряли. Она ушла. Гермиона осталась стоять в коридоре, глядя на закрытую дверь, и чувствовала, как правая рука пульсирует. Как слово, вырезанное на коже, горит. Как внутри неё всё сжимается в тугой, болезненный комок. Она не плакала. Не могла. В груди щемило. Она устроилась на подоконнике в комнате девочек и смотрела на пустую улицу. Снег, который лежал здесь неделями, почернел, превратился в грязное месиво. Ветер гнал по асфальту обрывки газет, и она читала заголовки, которые не могла разобрать. Думала. О квартире, где она провела два месяца, прикованная к кровати, истекая кровью, сходя с ума от боли. О том, как Драко держал её за руку, когда она кричала. О том, как она смотрела в потолок и не знала, живёт или умирает. Она была неучастна там. Сидела в четырёх стенах, пока другие сражались. Пока люди умирали. Пока война шла без неё. И теперь — то же самое. Только стены другие. Она здесь, в штабе, где кипит жизнь, где принимают решения, где готовятся к боям. А она сидит на подоконнике и смотрит в окно. Её не пускают на собрания. Не зовут на задания. Не спрашивают мнения. Она смотрела на свои руки. Правая — израненная, с пульсирующим словом, которое никогда не исчезнет. Левая — целая, но дрожащая. Обе дрожали. Она не знала, от чего. От слабости? От страха? От того, что внутри неё давно уже что-то треснуло и теперь разваливалось на куски? Почему её списали со счетов? Потому что она сломалась. Потому что два месяца не могла встать с кровати. Потому что она кричала по ночам, и стены в квартире были тонкими, а слухи — ещё тоньше. Потому что Грюм видел её в деле. Видел, как она отбивается от пожирателей. Видел, как она убивает. И видел, как она падает. Как не может подняться. Конечно же, Драко докладывал ему абсолютно всё, не имея права хоть что-то утаить. Гермиона прекрасно понимала, какую власть имел Грюм над ним теперь. Гермиона больше не отгавкивалась за своего мужа, не имела и права голоса, и Аластор дёргал за ниточки так, как ему хотелось. Ей было страшно, что однажды он скомпрометирует Малфоя, если тот перестанет быть им полезен. И страшно даже не столько от того, что он это сделает, сколько от того, что он это действительно может. Грюм был неразгаданной картой в игре в бильярд. Он не верил, что она снова сможет. Может быть, он был прав. Она так и не решила показать им карты и рассказать об лаборатории. Возможно, это было эгоистично, но в дальнейшем она сможет сыграть на своих знаниях. К тому же, новой загадкой оставался набросанный неполный план Азкабана, который вместе с картой Хогвартса передал Снейп. Ей ещё предстояло узнать, для чего бы им понадобилось пробираться в тюрьму. Она сжала кулак. Ногти впились в ладонь. Боль пришла сразу — острая, живая, настоящая. Она смотрела на эту боль, на эту кровь, которая выступила из прокушенной кожи, и думала о том, что это единственное, что она сейчас чувствует по-настоящему. — Хватит, — сказала она вслух. Голос прозвучал глухо, чужим. Она не знала, кому сказала. Себе? Стенам? Войне? Она встала. Ноги дрожали, но она стояла. Посмотрела в окно. На пустую улицу. На серое небо. На войну, которая ждала. — Я справлюсь, — прошептала она. — Должна. Никто не ответил. *** Она лежала на кровати, не раздеваясь, и смотрела в потолок. Джинни не было — ушла к Гарри, наверное, или просто не могла сидеть в четырёх стенах. Тишина давила. Пальцы правой руки пульсировали в такт сердцу, и она считала удары, чтобы не думать. Один. Два. Три. О Драко. О том, как он смотрел на неё перед уходом. О том, как его руки дрожали, когда он обнимал её. О том, как он сказал: «Если ты не вернёшься, я убью их всех». Она вернулась. А он остался там, в квартире, один. И теперь кольцо не грело. Она не знала, спит он или нет. Думает о ней или нет. Жив ли вообще. Четыре. Пять. Шесть. Она сжала кулон с родителями. Металл был холодным, но она чувствовала под ним тепло — то, которое осталось от той жизни, которую она убила своими руками. Семь. Восемь. Девять. Она закрыла глаза, но не провалилась в темноту, которая принесла бы хоть немного покоя. Поворочавшись какое-то время, она встала с кровати. Пэнси тоже не было. Устроившись на подоконнике в коридоре, она смотрела на улицу, где под лунным светом на ступеньках небольшой террасы сидел Гарри, и ждала. Чего — не знала. Через какое-то время, словно по велению Гермионы, явилась Пэнси. — Ты как? — спросила наконец. — Нормально. — Врёшь. — Знаю. Они находились рядом, глядя в окно. Гермиона чувствовала, как Пэнси смотрит не на улицу — на Гарри, который сидел внизу, сжимая палочку, и, наверное, считал минуты до возвращения отряда. Словно они могли вот так легко взять и вернуться. — Ты смотришь на него, — сказала Гермиона. — Смотрю. — Он не замечает. — Он занят. — Он всегда занят. Гермиона видела, как он постоянно сжимал виски, знала как белели костяшки пальцев, как он старался не показать, что боль стала невыносимой. Пэнси смотрела на него долгим взглядом, и в этом взгляде было что-то, чего Гермиона не могла прочитать. — Он не справляется, — сказала Пэнси, когда они остались вдвоём. — Он всегда не справляется. Просто раньше это было не так заметно. — Я могу ему помочь. Гермиона повернулась к ней. — Как? Пэнси помолчала. Смотрела на свои руки, на пальцы, которые дрожали. — Я уже говорила. Я могу… я могу забирать боль. Не всю. Но достаточно, чтобы он мог расслабиться. — Ты делала это раньше? По долгому молчанию стало понятно, что практики у неё особо и не было. — А теперь? Пэнси подняла глаза. В них не было привычной насмешки, привычной защиты, привычного «мне всё равно». Было что-то другое. Что-то, чему Гермиона не могла подобрать названия. — Теперь я боюсь, что он умрёт, если я не попробую. — Гермиона не знала, что ответить. Смотрела на Пэнси — на её бледное лицо, на дрожащие руки, на то, как она сжимала пальцы, чтобы унять эту дрожь. — Тогда в чём проблема? — Он не доверяет. — Тогда докажи, что он может. — В глазах Паркинсон промелькнуло что-то, чего Гермиона раньше не видела на её лице. — Иди, — наконец закончила Гермиона, отвернувшись и как бы показывая, что диалог окончен. Пэнси кивнула. Сделала шаг. Остановилась. — Ты не скажешь ему? — Не скажу. — Почему? — Потому что это не моя тайна. Пэнси смотрела на неё долгим взглядом. Потом вышла. Гермиона осталась одна. Сидела на подоконнике, прислонившись к стене, и смотрела то на потухший камин, то на то, как в ночную темноту из дома выходит Пэнси и неловко устраивается рядом с Гарри. Зола ещё хранила тепло, но его было недостаточно, чтобы согреться. Думала о том, что война не заканчивается. Что она не закончится никогда. Что они будут сражаться, терять, умирать, пока кто-то не останется один. Она думала о Гарри, о Пэнси, о том, как они сидят внизу, и она касается его висков, а боль уходит. Не вся. Но достаточно, чтобы он мог вдохнуть. Она думала о Драко. О том, что он сейчас там, в квартире, один, и, наверное, смотрит на дверь, и ждёт. Ждёт, когда она вернётся. Ждёт, когда кольцо нагреется. Ждёт, когда он сможет выдохнуть. Она сжала кулак. Ногти впились в ладонь. Она считала. Один, два, три. Потом перестала. Потому что счёт не помогал. Никогда не помогал.