Формула тишины

Она перестала считать дни, когда поняла, что они не кончаются. Они просто есть. Серые, одинаковые, безликие, они вставали в строй каждое утро, и Гермиона смотрела на них из окна своей комнаты — той самой, которую делила с Джинни, но Джинни почти никогда не было рядом, потому что Джинни теперь всегда была там, где Гарри, а Гарри был там, где война. Прошёл месяц. Она не заметила, как. Только однажды открыла глаза и увидела за окном не снег — грязный асфальт, голые ветки, серое небо, которое никак не хотело становиться голубым. Весна. Казалось бы, какая весна, когда мир должен был потухнуть вместе с ней, когда каждое утро начиналось с тишины, которая была громче любого крика, когда люди уходили и не возвращались, а те, кто возвращался, приносили с собой запах смерти, который не выветривался даже после долгого душа. Но весна пришла. Ей было всё равно. Правая рука болела. Всегда болела. Она привыкла — не к боли, к тому, что боль стала частью её, как дыхание, как сердцебиение, как тишина, которая заполняла комнату, когда она оставалась одна. Слово «грязнокровка», вырезанное отравленным кинжалом, пульсировало в такт сердцу, и она чувствовала, как рубцы тянут кожу, когда она сжимает пальцы в кулак. Она сжимала их часто. Чтобы помнить. Чтобы не забывать, что она ещё жива. Гермиона сидела на подоконнике, обхватив колени руками, и смотрела на пустую улицу. Дома напротив зияли чёрными провалами окон, и в этих провалах не было ничего. Ни света, ни движения, ни жизни. Люди, которые жили там раньше — магглы, которые не знали, что война идёт, или знали, но делали вид, что не знают, — исчезли. Кто-то уехал, кто-то спрятался, кто-то просто перестал выходить на улицу. Она не винила их. Она сама хотела спрятаться. Но некуда было. Джинни спала на кровати — или делала вид, что спит. Гермиона не знала. Они почти не разговаривали в последнее время. Не потому, что поссорились — потому, что слов не было. Все слова уже сказали. Все слёзы уже выплакали. Оставалась только тишина. И она давила. Она не знала, который час. Не знала, какой день. Не знала, что происходит за стенами этого дома. Грюм не звал её на собрания. Макгонагалл не спрашивала её мнения. Тонкс проходила мимо, и в её глазах была такая усталость, что у Гермионы перехватывало дыхание. Она была никем. Пешкой, которую списали с доски. Не убрали — просто забыли. Оставили пылиться в углу. *** Возвращение отряда случилось на пятый день после ухода. Она услышала хлопок аппарации, когда спускалась на кухню за чаем. Замерла на лестнице. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, выталкивая слова, которые не могли найти выхода. Она побежала вниз — не помня себя, не чувствуя, как дрожат ноги, как правая рука пульсирует в такт сердцу. В прихожей было тесно. Люди вваливались в дом, пахло кровью, грязью, порохом. Кто-то стонал, кто-то молчал, кто-то смеялся — тем нервным, истерическим смехом, который бывает только у тех, кто только что смотрел смерти в глаза и отвернулся последним. Она увидела Молли. Та стояла у стены, прислонившись плечом к косяку, и сжимала палочку. Её лицо было серым, под глазами — синяки, которых не скрыть. На щеке — глубокая царапина, запёкшаяся кровь, которую она даже не пыталась стереть. Гермиона подошла, не зная, что сказать. Молли посмотрела на неё. В её глазах не было слёз. Не было ничего. — Мы не нашли их, — сказала Молли. Голос её был ровным, чужим, будто она говорила не с ней, а с собой. — Обшарили пол-Ливерпуля. Вскрыли три убежища. Уничтожили отряд — семь человек. Но тех, за кем пришли, там не было. — Вы живы, — ответила Гермиона. — Это главное. Молли покачала головой. — Живы? Мы похоронили их заживо. Мы никого не спасли, милая. Поэтому не это главное. Она ушла. Гермиона осталась стоять в прихожей, глядя на людей, которые проходили мимо, и не знала, что делать. Не знала, кому помочь. Не знала, нужна ли её помощь вообще. Артур прошёл мимо, поддерживая Фреда — у того была разорвана рукав, и под тканью виднелась кровь, чёрная, густая, страшная. Джордж шёл сзади, сжимая палочку так, что костяшки побелели. Билл нёс Флёр на руках — она была без сознания, и её лицо было белым, как мел. Гермиона рванула к ним, схватила Флёр за руку, проверила пульс. Был. Слабый, нитевидный, но был. — В лазарет, — сказала она. — Быстро. Она не помнила, как оказалась на втором этаже госпиталя. Не помнила, как раскладывала бинты, как промывала раны, как зашивала порезы, которые не должны были зашивать — потому что швы оставляли шрамы, а шрамы напоминали о войне, которую никто не мог забыть. Она работала механически, не чувствуя рук, не чувствуя боли, не чувствуя ничего, кроме пустоты, которая разливалась внутри, вытесняя всё остальное. Ремус сидел в углу лазарета, прислонившись спиной к стене, и сжимал палочку. Гарри стоял рядом. Они не говорили. Просто смотрели в одну точку — на дверь, за которой, наверное, была Тонкс, или война, или смерть. Гермиона подошла. Села рядом. Не знала, что сказать. — Ты видел Тонкс? — спросил Ремус. Голос его был чужим — хриплым, надтреснутым, будто он не пользовался им несколько дней. — Она в Ракушке. С Тедди. — Жива? — Жива. Ремус кивнул. Не спросил больше. Не нужно было. Гарри смотрел на него, и в его глазах было то же, что и у Ремуса. Страх. Бессилие. Злость. — Он не сдаётся, — сказал Гарри. — Рон. Он не сдался бы. — Мы не знаем, где он, — ответила Гермиона. — Мы не знаем, жив ли он. — Знаю. — Гарри сжал кулак. — Я знаю, что он жив. Она не спорила. Не могла. *** Тонкс не спала эту неделю. Гермиона видела это по её лицу — серому, осунувшемуся, с тёмными кругами под глазами, которые не скрыть. Волосы тусклые, безжизненные — метаморф устал менять цвет, когда внутри нет красок, когда нет сил даже на то, чтобы быть собой. Она сидела на кровати, держа на руках Тедди, и смотрела в одну точку. Ребёнок спал — не знал, что его отец мог не вернуться. Не знал, что его мать не спала эту неделю. Не знал ничего. И это было единственным, что держало Тонкс на ногах. Гермиона вошла в комнату. Тонкс не подняла головы. — Ты как? — спросила Гермиона. — Держусь, — ответила Тонкс. Голос её был пустым, будто она говорила не с ней, а с собой. — Я всегда держусь. — Ты можешь не держаться. Здесь. Со мной. Тонкс подняла глаза. В них была такая усталость, что у Гермионы перехватило дыхание. — Если я перестану держаться, я упаду, — сказала Тонкс. — А если я упаду, то уже не смогу встать. Она смотрела на неё долгим взглядом. Потом кивнула. — Тогда держись, — сказала Гермиона. — Ради него. Тонкс посмотрела на Тедди. На его маленькое личико, на крошечные пальцы, которые сжимали край одеяла. И улыбнулась. Криво, безрадостно, но улыбнулась. — Ради него, — повторила она. — Всегда ради него. *** Прошёл месяц. Она перестала ждать, когда её позовут на собрание. Перестала надеяться, что её мнение спросят. Перестала верить, что она ещё может что-то изменить. Гермиона сидела в комнате, читала книги, которые уже прочитала, и ждала. Чего — не знала. Может быть, конца. Может быть, начала. Может быть, просто тишины, которая не будет давить. Она помогала в лазарете — перевязывала раны, разливала зелья, меняла простыни. Это было единственное, чем ей разрешали заниматься. Единственное, что она могла делать, не спрашивая разрешения. Чжоу работала рядом. Она не упускала возможности подколоть. — Твои руки трясутся, — сказала она однажды, даже не глядя на Гермиону. — Ты когда-нибудь перестанешь дрожать? Гермиона молчала. Сжимала бинты так, что костяшки белели. — Ты теперь никто, Грейнджер, — продолжала Чжоу. — Такая же пешка, как и мы. Только мы хотя бы что-то делаем. А ты сидишь и ждёшь, когда тебя пожалеют. — Я не жду жалости, — ответила Гермиона. — А чего ты ждёшь? Она не ответила. Закончила перевязку, встала и вышла. Прислонилась к стене в коридоре, закрыла глаза. Дышала. Часто, поверхностно. Считала удары сердца. Один, два, три. *** Вечерами она выходила на задний двор госпиталя вместе с Падмой и Чжоу. Собирали травы, которые они стали выращивать, как оказалось, ещё в прошлом году — те, что нужны для зелий, для мазей, для тех, кто возвращался с фронта. Свежий воздух пах сыростью и весной, но она не чувствовала ни того, ни другого. Только холод. Только пустоту. Чжоу снова подкалывала. — Ты хоть помнишь, как это делается? Или рука отвалится? Гермиона молчала. Срезала стебли, складывала в корзину. Пальцы дрожали, но она не позволяла себе остановиться. — Ты хоть слышала, что говорят о тебе? — спросила Чжоу. — Нет. — Уже все знают, что ты больше не та, что была. Что Грюм прав — тебя нельзя пускать на задания. — Грюм не прав во многом, — ответила Гермиона. — В этом он уж точно прав. Она остановилась. Посмотрела на Чжоу долгим взглядом. — Ты не знаешь, через что я прошла, — сказала она тихо. — Ты не знаешь, что такое смотреть, как тебя режут, и не иметь возможности закричать. Ты сидишь в безопасности, не видела и половины того ада, что происходит на войне. Ты не знаешь, что такое держать палочку и бояться, что она выпадет. Ты ничего не знаешь. Поэтому завали своё ебало, Чанг, и подавись своей ебаной травой. Чжоу открыла рот, чтобы ответить, но Гермиона уже ушла. Бросила корзину на землю и пошла к дому. Падма смотрела ей вслед. Чжоу молчала. *** Она аппарировала прямо к крыльцу. Влетела в дом, не глядя по сторонам. Поднялась в свою комнату, закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной и сползла на пол. Правая рука пульсировала. Она сжала её в кулак, и боль пришла сразу — острая, живая, настоящая. Она не плакала. Не могла. Она сидела на полу, в темноте, и думала. О том, что делать. О том, как вернуть авторитет. О том, как заставить их снова слышать её. Она думала о Грюме. О его глазе, который смотрел на неё с презрением. О его словах, которые резали, как нож. О том, что он никогда не верил в неё. Никогда. Она думала о Макгонагалл. О её взгляде, в котором была жалость. Жалость, которая была хуже презрения. Она думала о себе. О том, какой она была раньше — сильной, умной, нужной. И о том, какой стала — сломанной, забытой, бесполезной. — Хватит, — сказала она вслух. Голос прозвучал глухо, чужим. — Хватит быть никем. Она встала. Ноги дрожали, но она не позволяла себе упасть. Подошла к зеркалу, посмотрела на своё лицо — бледное, осунувшееся, с глазами, которые видели слишком много. — Я ещё могу, — сказала она своему отражению. — Я ещё нужна. Никто не ответил. Только тишина. Только пустота. Только война, которая ждала за стенами. *** Она в очередной раз сидела на подоконнике, когда кольцо нагрелось. Сначала она не поняла — подумала, что показалось. Что рука снова начала гнить, что яд вернулся, что всё, за что она боролась последние месяцы, было ложью. Пальцы правой руки дёрнулись, сжались в кулак, и боль пришла — острая, живая, настоящая. Но это была не та боль. Другая. Глубокая. Та, которая шла не от раны — откуда-то изнутри, из самой сердцевины, где пряталось то, что она не могла назвать. Кольцо жгло. Гермиона замерла. Не дышала. Смотрела на ободок краснеющего кольца, который тускло поблёскивал в свете уличных фонарей, и ждала. Чего — не знала. Может быть, чуда. Может быть, конца. Может быть, просто того, что он жив. Что он ещё думает о ней. Что он не забыл. А потом пришло оно. Не слова — образы. Картинки, которые врывались в голову, как осколки, как крики, как та самая боль, которую она научилась не замечать. Драко. Он был в Иране — она узнала холодные залы, мраморные полы, лица чужих магов, которые смотрели на него с холодным, оценивающим интересом. Они торговались, как на базаре, и его голос был ровным, спокойным, почти мёртвым. Он вел переговоры. Он устал. Он был зол. Он хотел домой. А потом картинка сменилась. Серые стены. Ледяной ветер, который пробирал до костей, даже сквозь магию, даже сквозь время, даже сквозь расстояние, которое разделяло их. Дементоры — она узнала их по холодку, который пробежал по спине, по пустоте, которая разливалась внутри, по тому, как кольцо нагрелось ещё сильнее, будто пыталось согреть её, защитить, уберечь. Азкабан. Она никогда не была там, но знала это место по рассказам, по книгам, по кошмарам, которые снились ей после того, как Драко показал метку. Теперь она видела его его глазами. Клетки. Много клеток. В одной из них — Рон. Она узнала его сразу. Рыжие волосы, спутанные, грязные, почти чёрные от пыли и крови. Лицо, которое она знала лучше, чем своё, — бледное, осунувшееся, с синяками под глазами и разбитой губой. Он сидел в углу, сжимая прутья решётки, и смотрел в пустоту. Не сдался. Не сломался. Злой, агрессивный, неуправляемый — таким она его никогда не видела. Охрана говорила о нём. Шёпотом, сквозь зубы, с той особенной злобой, которая бывает только у палачей, которые не могут сломать жертву. «Рыжий — бешеный. Уже трижды пытался сбежать, каждый раз восстание собирает, пару пожирателей эта шайка прикончили шнурками от кроссовок. И это всё без магии. Голыми руками. Пришлось перевести его в Азкабан — в Ливерпуле не справлялись». Гермиона чувствовала, как сердце пропускает удар. Потом бьётся где-то в горле, выталкивая слова, которые не могут найти выхода. Рон жив. Рон в Азкабане. Рон не сдался. Картинка погасла. Кольцо остыло. Она осталась сидеть на подоконнике, глядя на пустую улицу, и не знала, плакать или смеяться. Она не сделала ни того, ни другого. *** Гермиона встала. Ноги дрожали, но она не позволяла себе упасть. Посмотрела в зеркало — на своё лицо, бледное, осунувшееся, с глазами, которые видели слишком много. Хватит. Хватит быть никем. - из раза в раз повторяла себе она, но на этот раз она наконец-таки знала, что делать. Она вышла в коридор. Прошла мимо комнат, в которых люди спали или не спали, мимо лестницы, на которой кто-то сидел, сжавшись в комок, мимо кухни, где горел свет, но не было ни души. Она не знала, который час. Не знала, какой день. Не знала, что происходит за стенами этого дома. Но знала одно: пора. Гостиная была закрыта. Дверь — тяжёлая, дубовая, та, которую она открывала сотни раз, но сейчас она казалась неприступной, как стена, как крепость, как та самая преграда, которую она должна была преодолеть. За ней — голоса. Грюм. Макгонагалл. Кингсли. Тонкс. Ремус. Её снова не позвали. Её никогда не звали. Она не постучала. Нагло кинув отпирающее, и дверь открылась с протяжным, жалобным скрипом. Эй, Грейнджер, я хочу посмотреть на это от первого лица. Гермиона мысленно улыбнулась, снимая внутренний барьер своего сознания, отвечающего за удержку своих мыслей от Драко. Грюм поднял голову. В его единственном глазу — раздражение. Не удивление — раздражение. Будто она была мухой, которая мешала ему работать. — Ты чего, Грейнджер? — Я знаю, где Рон, — сказала она. — И я знаю, где пленники из Ливерпуля. Тишина. Такая густая, что, казалось, её можно было резать ножом. Грюм не ответил. Смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Макгонагалл замерла с чашкой в руках. Кингсли отложил пергамент. Тонкс подняла голову — в её глазах мелькнуло что-то, чему Гермиона не могла подобрать названия. Надежда? Страх? Неважно. — Говори, — сказал Грюм. — Не сейчас, — ответила она, и на лице почти дернулась злорадная ухмылка. — И не так. Она наконец вошла. Закрыла за собой дверь. Прислонилась к ней спиной, чувствуя, как холодное дерево давит на лопатки, и смотрела на них. На людей, которые решали её судьбу, не спрашивая её мнения. На людей, которые списали её со счетов, потому что она сломалась. На людей, которые боялись, что она умрёт, но не боялись, что она исчезнет. — Вы думаете, я не догадалась, — начала она. Голос её был ровным, спокойным, почти мёртвым. — Вы думаете, что я бесполезна. Вы думаете, меня можно не слушать. Вот только ничего не произошло такого, чтобы отстранять меня от своей должности и прекратить считаться с моим мнением. — Грейнджер… — начал Грюм. — Нет, — перебила она. — Я не закончила. Она сделала шаг вперёд. Ещё один. Ещё. Остановилась в центре комнаты, и тени от камина плясали на её лице, делая его чужим, почти нечеловеческим. — Драко — ваш единственный источник информации, — сказала она. — Без него вы слепы, глухи и немы. И он слушает только меня. Только меня, Грюм. Не тебя. Не Орден. Не твои приказы. Меня. Потому что я прошу его давать вам ту информацию, которая вам нужна. Грюм сжал кулаки. Желваки заходили под кожей. — Ты не можешь… — Могу. — Она шагнула ближе, стараясь привнести в голос столько жестокости, сколько только могла. — Я могу всё, что захочу. Потому что без меня вы не справитесь. Вы даже не знаете, где искать. Вы даже не знаете, с кем воюете. Она говорила. Быстро, жёстко, не давая им вставить слово. О лаборатории, о которой Снейп рассказывал им. Об экспериментах над пленными, о том, как Волдеморт создаёт армию, которую нельзя остановить обычными заклинаниями. О деньгах, которые заканчивались, о связи с зарубежьем, которая прервалась, о том, что они сидят здесь, в этом доме, и ждут, когда кто-то решит их проблемы. — У вас нет денег, — сказала она, глядя на Кингсли. — Ты сам сказал. Связь с зарубежьем прервана. Деньги поступают нерегулярно. А я могу договориться с Драко о переводе средств из казны Малфоев. Этого хватит как минимум на всё, что в дефиците. Но вы не знаете, потому что не спрашиваете. Кингсли молчал. Смотрел на неё долгим взглядом. В его глазах — что-то новое. Уважение? Страх? Неважно. — У вас нет связи с внешним миром, — продолжила она. — Патронусы перехватывают, сов не пускают, портключи блокируют. А у меня есть кольцо, которое работает везде. Но вы не интересуетесь. Она повернулась к Грюму. Смотрела на него в упор. — Вы списали меня со счетов, потому что я сломалась. Но я выжила, как вы видите, и я здесь. И я всё ещё могу быть полезна. — Ты смеешь учить меня? — Грюм встал. Протез громыхнул по полу. — Я воевал, когда тебя ещё не было на свете! Я видел, как умирают лучшие! А ты… ты сидела в квартире, ныла, что тебе больно, и ждала, когда тебя обслужат! — Я ждала, когда вылечусь, — её голос не дрогнул. — А вы просто ждали, когда я сдохну, чтобы наконец окончательно списать меня со счетов и больше не возиться. — Заткнись! — Нет! — Она сделала резкий выпад вперёд. — Ты не имеешь права затыкать меня! Ты не имеешь права решать, кому жить, а кому умирать! Ты не имеешь права прятать меня в углу, как ненужную вещь! Грюм смотрел на неё. Долго. Так долго, что, казалось, время остановилось. В его единственном глазу горела такая ярость, что, наверное, если бы он мог убивать взглядом, она упала бы замертво. Она не падала. Стояла. Смотрела в ответ. — Ты думаешь, твой Малфой — это ответ? — процедил он сквозь зубы. — Он чёртов пожиратель. Он предаст, когда станет невыгодно. И ты предашь вместе с ним. Теперь я это отчётливо вижу. — Он-то не предаст, — сказала она тихо. — Скорее это будешь ты. Тишина. Густая, липкая, невыносимая. — Что ты сказала? — Ты хочешь сдать его, — её голос был спокоен, но в нём было столько яда, что, казалось, можно отравиться. — Я знаю, что ты не доверяешь ему. Ты никогда не доверял. И если он станет невыгоден — ты сдашь его Реддлу. Или просто дашь умереть. — Ты… ты… — Грюм задыхался от ярости. — Я знаю, где Рон, — перебила она. — Я знаю, где пленники из Ливерпуля. Я знаю, как их вытащить. Но ты не получишь эту информацию, пока лично не извинишься передо мной за всё, что сказал. И пока не дашь непреложный обет, что не подставишь Драко и поможешь ему после войны. — Ты с ума сошла! — рявкнул Грюм, начиная нервно хохотать. Он прошёлся взглядом по всем присутствующим, в надежде получить поддержку, но все как вкопанные смотрели в её лицо, не переглядываясь. — Возможно. — Она улыбнулась. Криво, страшно, той улыбкой, которая не имеет ничего общего с весельем. — Но ты знаешь, что я не отступлю. Макгонагалл смотрела на неё. В её глазах — что-то новое. Уважение? Надежда? Кингсли молчал. Тонкс молчала. Грюм сжимал кулаки, и желваки ходили под кожей. — Ты не имеешь права требовать обет, — прошипел он. — Имею. — Она шагнула к нему. — Потому что без меня вы не спасёте никого. Ни Рона, ни остальных. Вы будете сидеть здесь, ждать, и ваши люди будут умирать в тюрьмах. Они будут кричать на лабораторных столах как испытуемые, вы даже не будете об этом осведомлены. А я буду знать, что могла предотвратить это, но вы не захотели. Она повернулась к Макгонагалл. К Кингсли. К Тонкс. — Вы тоже молчите? Вы тоже позволите ему решать? Кингсли наконец встал. Смотрел на Грюма долгим взглядом. — Она права, Аластор. Мы не можем больше терять людей. Если она знает — мы должны использовать это. — Она шантажирует нас! — Она требует гарантий. Это разные вещи. Мы допустили ошибку и теперь всего-лишь столкнулись с последствиями подорванного авторитета. Грюм сжал кулаки. Смотрел на неё. Долго. Так долго, что, казалось, время остановилось. Выудив из внутреннего кармана пиджака флягу, смачно отхлебнул содержимого. — Прости, — процедил он сквозь зубы. — Я был… неправ. — Продолжай, — её голос не дрогнул. — Я… — он задыхался от ярости. — Я не должен был говорить, что ты бесполезна. Ты… Ты нужна. Довольна? — Нет, — ответила она. — Но достаточно. Теперь обет. Кингсли встал между ними. Достал палочку. Читал слова непреложного обета — древние, страшные, те, что связывают навсегда. Грюм клялся. Золотая нить обвила их руки, и Гермиона смотрела на неё, и чувствовала, как внутри неё что-то оттаивает. Не надежда — что-то другое. То, что она носила в себе с того самого дня, когда впервые взяла палочку. Веру в то, что она может изменить. Сделав вид, будто только что ничего и не произошло, она не стала ждать, пока Грюм заговорит. Не стала ждать, пока кто-то из них задаст вопрос, который повис в воздухе, как топор, готовый упасть. Она шагнула к столу — не к центру комнаты, а именно к столу, за которым они сидели, отделённые от неё полированным деревом, которое блестело в свете камина, как зеркало, в котором она видела только себя — бледную, исхудавшую, с горящими глазами. Она упёрлась ладонями в столешницу, правая рука пульсировала, но она не обращала внимания. — Азкабан, — начала она, и голос её прозвучал ровно, холодно, как у человека, который просчитал всё на десять ходов вперёд. — Вы думаете, это крепость. Неприступная. Непробиваемая. Вы ошибаетесь. Это тюрьма. А у каждой тюрьмы есть слабые места. — Продолжила она. — Дементоры — главная защита вокруг. Но они же — главная слабость. Они не видят. Они чувствуют. Эмоции. Страх. Отчаяние. А если нет страха? Если нет отчаяния? Если идёт тот, кто не боится? Они ослепнут. Грюм открыл рот, чтобы перебить, но она не дала. — Пока что у нас нет ничего, но это не значит, что мы не можем действовать. Это значит, что мы должны действовать умнее. Чуть позже Драко достанет карту. Я попрошу его достать планы патрулей. Он достанет всё, что нужно. Вы знаете его связи. Вы знаете, что он может. Вопрос не в том, сможет ли он. Вопрос в том, дадите ли вы мне время. — Сколько? — спросил Кингсли. Голос его был ровным, но в глазах — интерес. Настоящий, живой интерес, которого она не видела здесь месяцами. — Неделю. Максимум. — Она смотрела на него, не отводя взгляда. — За неделю я свяжусь с ним, получу карту, планы, графики смен. За неделю я проложу маршрут, который позволит нам войти и выйти без потерь. За неделю я подготовлю всё, чтобы мы могли ударить по двум точкам одновременно. — По двум? — переспросила Тонкс. — Азкабан и Ливерпуль? — Да. — Гермиона повернулась к ней. — Пленников держат в Азкабане. Тех, кого не успели вывезти из Ливерпуля — насколько я поняла, в заброшенных шахтах. Но сам Ливерпуль — это перевалочный пункт. Если мы ударим только по Азкабану, они просто перекроют пути и перебросят остальных в другое место. Мы должны забрать всех сразу. Она говорила быстро, чётко, как на экзамене, как на допросе, как в тот день, когда ворвалась на кухню в Норе с требованием пустить её на собрание. Она не давала им опомниться. — Мы разделимся на две группы. Первая — ударная. Входит в Ливерпуль и берёт штурмом шахты. Отвлекает внимание, вскрывает камеры, выводит пленников. Вторая — вспомогательная. Идёт по второму маршруту в Азкабан, обезвреживает охрану с тыла. Перехватывает тех, кто попытается вызвать подкрепление. — Разделимся? — Грюм нахмурился. — Ты предлагаешь рисковать двумя группами вместо одной? — Я предлагаю рискнуть один раз, — ответила она. — И вытащить всех. Потому что если мы пойдём одним отрядом, нас заметят. Если разделимся — у нас будет больше шансов. — Это безумие, — сказал Грюм. — Это стратегия, — ответила она. — Разница между ними — в результате. Тонкс усмехнулась. Криво, безрадостно, но усмехнулась. — Она права, — сказала Тонкс. — Мы не можем позволить себе потерять ещё людей. — Откуда ты знаешь, что есть второй маршрут? — спросил Грюм. Голос его был жёстким, но в нём не было привычной насмешки. — Не знаю. — Она посмотрела на него в упор. — Но я найду. У нас есть небольшой набросок Снейпа. Этого достаточно, чтобы начать. Остальное доделает Драко. — Ты предлагаешь в очередной раз положиться на пожирателя? — Грюм усмехнулся. — На того, кто через месяц может оказаться на другой стороне? — Я предлагаю положиться на человека, который рисковал жизнью ради нас больше раз, чем ты за всю свою карьеру, — ответила она, и в голосе её зазвенел металл. — И который до сих пор не получил ничего взамен, кроме обещаний, которые никто не собирался выполнять. Грюм замолчал. Смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Она не отводила глаз. — У нас есть люди, — продолжила она. — У нас есть оружие. У нас есть информация. Но у нас нет времени. Каждый день, который мы тратим на споры, на совещания, на то, чтобы решать, кому доверять, а кому нет — это чья-то жизнь. Чья-то смерть. Кого-то, кого мы могли бы спасти, если бы не сидели здесь и не ждали. Тишина. Густая, липкая, невыносимая. Кингсли смотрел на неё. Макгонагалл — на Грюма. Тонкс — на свои руки, которые сжимали край стола. — Ты предлагаешь нам ждать неделю? — спросил Кингсли. — Я предлагаю вам дать мне неделю, — ответила она. — А самим готовиться к операции. Распределить роли. Подготовить снаряжение. Отработать манёвры. Чтобы когда я скажу «пора», мы были готовы. Она перевела взгляд на Грюма. — Я знаю, что ты не веришь в меня. Я знаю, что ты считаешь меня слабой, сломанной, бесполезной. Но это не имеет значения. Важно то, что я могу сделать. А я могу сделать это. Если вы дадите мне шанс. Грюм молчал. Смотрел на неё. В его единственном глазу было что-то, чему она не могла подобрать названия. Уважение? Сомнение? Или страх? — У нас нет другого плана, — сказал он наконец. Голос его был глухим, будто он выплёвывал слова, которые не хотел говорить. — У нас нет ничего. Так что… делай. Она кивнула. Не улыбнулась. Не позволила себе расслабиться. Кингсли встал. Подошёл к ней. Смотрел долгим взглядом. — Ты предлагаешь нам не просто информацию. Ты предлагаешь нам стратегию. Координацию. Связь. — Он помолчал. — Это не работа бойца. Это работа командующего. — Я не командующая, — ответила она. — Я просто хочу, чтобы мы перестали терять людей и мои идеи хотя бы рассматривались. — То есть ты просишь место в первичном отряде. — Я требую место в первичном отряде, — поправила она. Он смотрел на неё долгим взглядом. Потом кивнул, чуть улыбаясь. — Хорошо, — сказал он. — Ты получишь его. — Кингсли повернулся к Грюму, — я предлагаю назначить её советником по стратегическим операциям. С правом голоса на совете. — Что? — Грюм вскочил. — Ты спятил? — Она только что доказала, что знает больше, чем мы. И что у неё есть связи, которых нет у нас. И что она готова рисковать. Чем не советник? — Она — ребёнок! — Она — та, кто вытащит нас из дерьма, когда мы потонем, — ответил Кингсли. — И ты это знаешь. Грюм сжал кулаки. Желваки ходили под кожей. Смотрел на неё. Долго. Так долго, что, казалось, время остановилось. — Советник по стратегическим операциям, — процедил он сквозь зубы. — Звучит как плевок в лицо каждому, кто здесь сидит. — Звучит как признание того, что мы ошибались, — сказала Макгонагалл. Голос её был тихим, но твёрдым. — Она заслужила это. Грюм молчал. Потом плюхнулся на стул, отвернулся к стене. — Делайте что хотите, — буркнул он. — Я в этом не участвую. — Участвуешь, — сказал Кингсли. — Потому что без тебя операция провалится. И ты это знаешь. Грюм не ответил. Кингсли повернулся к Гермионе. — Добро пожаловать в совет, советник. — Он протянул руку. Она смотрела на его ладонь. Широкая, мозолистая, с кольцом, которое она видела сотни раз. Потом подала свою. Ту, на которой горело слово «грязнокровка». — Я сделаю всё, что смогу, — сказала она. — Я знаю, — ответил Кингсли. — В случае неудачи операции ты снимешься с должности. Будем считать это своеобразной стажировкой. Он пожал её руку. Крепко, как мужчина, который знает цену рукопожатию. Не отпускал несколько секунд. Смотрел в глаза. Гермиона коротко кивнула. — У тебя есть ещё какие-то требования? Она посмотрела на Грюма. На его спину, которая была напряжена, как струна. На его плечи, которые опустились, будто он нёс на них весь мир. — Да, — сказала она. — Я хочу, чтобы меня допустили к тренировкам. — К тренировкам? — переспросила Тонкс. — Я потеряла форму, — ответила Гермиона. — Я не могу держать палочку дольше десяти минут. Я не могу бегать. Я не могу драться. Я хочу это исправить. — Это опасно, — сказала Макгонагалл. — Твоя рука… — Моя рука — моя проблема. — Она подняла правую руку, повернула её ладонью вверх, и задирая край рукава до локтя. Шрамы горели в свете камина, розовые, страшные, навсегда. — Она не станет лучше, если я буду сидеть в комнате и жалеть себя. — Она права, — сказал Кингсли. — Ей нужно быть в форме. Если она хочет воевать — пусть воюет. — Она не будет воевать, — рявкнул Грюм, не оборачиваясь. — Она будет сидеть в штабе и думать. Её голова нужна нам больше, чем её палочка. — Её голова не будет работать, если тело развалится, — ответил Кингсли. — Ты это знаешь. Грюм промолчал. — Хорошо, — сказал Кингсли. — Ты будешь тренироваться. Но сначала — план. Через неделю мы должны быть готовы. — Будем, — ответила она. Она повернулась и вышла из комнаты. Не оглядываясь. Не замедляя шаг. Ты сверкала ярче золота. Я горжусь тобой. Спасибо, Драко. — Ты как? — спросила Тонкс, выходя следом. — Нормально, — ответила Гермиона. — Впервые за долгое время — нормально. Тонкс смотрела на неё долгим взглядом. Потом кивнула. — Ты была… впечатляющей, — сказала она. — Я не думала, что у тебя хватит смелости. — У меня не было выбора, — ответила Гермиона. — У меня никогда не было выбора. Она открыла глаза. Посмотрела на свои руки. Правая — израненная, с пульсирующим словом, которое никогда не исчезнет. Левая — целая, но дрожащая. — Я справлюсь, — сказала она. — Должна. — Ты… ты не та, кем была, Грейнджер. Гермиона не ответила. Просто стояла рядом. И тишина между ними была не враждебной — той, которая говорит. Которая ждёт. — Я не говорила, но… я очень виню себя. Прости меня. Если бы я знала, что пожиратели нашли способ перехватывать патронусы, я бы никогда не попросила тебя о встрече. — Ты не виновата, Дора, — разглядывая носки своих дорогих туфель, подаренных ей Драко, Гермиона хмыкнула, находя их совсем не вписывающимися в интерьер. — Никто не виноват. — Ты самая сильная из нас всех. Я не доверяю Малфою, но я верю тебе, а значит верю и ему. — Она похлопала ей по плечу в ободряющем жесте и поспешила удалиться. Гермиона осталась одна. Стояла в коридоре, глядя на закрытую дверь, и думала о том, что война не заканчивается. Что она не закончится никогда. Что они будут сражаться, терять, умирать, пока кто-то не останется один. Она сжала кулак. Ногти впились в ладонь. Боль пришла сразу — острая, живая, настоящая. — Я справлюсь, — сказала она. — Должна. Никто не ответил. Только тишина. Только пустота. Только война, которая ждала за стенами. Коридор был пуст. Тонкс ушла, и её шаги затихли где-то в глубине дома, поглощённые тишиной, которая здесь была гуще, чем где-либо. Гермиона стояла, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрела на свои руки. Правая дрожала — мелко, противно, неконтролируемо. Левая — целая, но дрожала тоже. Она сжала их в кулаки, и боль пришла сразу, острая, живая, настоящая. Боль, которая напоминала, что она ещё здесь. Ещё жива. Ещё дышит. Она оттолкнулась от стены и пошла. Ноги не слушались, подкашивались на каждой ступеньке, но она заставляла их двигаться. Шаг. Ещё шаг. Ещё. Лестница скрипела под ногами, и этот скрип был единственным звуком в доме, где все либо спали, либо делали вид, что спят. Она считала ступеньки. Раз, два, три. На четвёртой остановилась — правая рука прострелила болью до локтя, до плеча, до шеи. Она сжала зубы, переждала. Пошла дальше. Дверь в комнату была не заперта. Она толкнула её, вошла, закрыла за собой. В комнате было темно — только узкая полоска лунного света падала на пол из-под неплотно задёрнутых штор, рисовала на половицах бледные, дрожащие квадраты. Джинни лежала на кровати, но не спала. Гермиона поняла это по дыханию — слишком ровному, слишком контролируемому, чтобы быть сонным. Так дышат, когда хотят, чтобы думали, что спят. Она подошла, села на край своей кровати. Стянула свитер через голову — правое плечо отозвалось тупой, ноющей болью. Осталась в тонкой рубашке, которая прилипла к спине, влажная от пота. Легла. Потолок над ней был серым, в трещинах, и она смотрела на эти трещины, пытаясь найти в них узор, смысл, что-то, за что можно зацепиться. — Ты не спишь, — сказала Джинни. Не спросила — констатировала. Голос её был глухим, безжизненным, как у человека, который уже давно не ждёт от жизни ничего хорошего. — Не сплю. — Я тоже. Тишина. Густая, липкая, наполненная тем, что они не говорили друг другу. Гермиона слышала, как Джинни дышит — часто, поверхностно, словно каждый вдох давался ей через усилие. Слышала, как скрипит кровать, когда она переворачивается на бок. Слышала, как что-то маленькое, металлическое падает на пол и катится по половицам. Снитч. Она не видела его в темноте, но знала этот звук. Слышала его раньше, в другой жизни, на квиддичном поле, когда Гарри ловил его и победно вскидывал руку. Теперь этот звук был другим. Тихим. Жалобным. Как будто даже снитч знал, что всё изменилось. Джинни свесилась с кровати, нашарила его в темноте, сжала в кулаке. Гермиона видела только силуэт — рука, тонкая, бледная, сжимающая маленький золотой шарик, который когда-то был символом победы, а теперь стал символом ожидания. — Мама сказала… — Джинни замолчала, сглотнула. Гермиона слышала, как дёрнулся её кадык. — Мама сказала, что Рона, возможно, уже нет. Что мы должны смириться. Что его не найдут. Что он… что он, наверное, уже… Она не договорила. Не нужно было. Гермиона слышала, как дрожит её голос, как срывается на шёпот, как слова застревают в горле, не желая выходить. — Он жив, Джинни. Тишина. Такая густая, что, казалось, её можно было резать ножом. — Откуда ты… — Я знаю, где он. Джинни села на кровати. Гермиона не видела её лица в темноте, но чувствовала взгляд — тяжёлый, давящий, полный того, чему она не могла подобрать названия. Не радость. Не надежда. Страх. Тот самый, который появляется, когда то, чего ты ждал так долго, вдруг становится возможным. Когда ты боишься поверить, потому что верить — значит рисковать. Значит открыться. Значит снова дать жизни шанс разбить тебя. — Азкабан, — сказала Гермиона. — Его перевели туда из Ливерпуля. Он… он держится. Он не сдался. Джинни молчала. Гермиона слышала только её дыхание — частое, рваное, как у загнанного зверя. — Что… Он был в Ливерпуле… Ты уверена? — Уверена. Джинни закрыла глаза. Гермиона не видела этого в темноте, но знала — по тому, как изменилось её дыхание, как плечи опустились, как пальцы, сжимавшие снитч, разжались на секунду, а потом сжались снова, ещё крепче. — Не говори маме, — прошептала Джинни. Голос её дрожал, срывался, но в нём была сталь. Та самая, уизлиевская, которая не ломалась даже тогда, когда всё вокруг рушилось. — Пока не будем уверены. Пока он не будет здесь. Пока я не увижу его своими глазами. — Обещаю. Джинни легла обратно. Гермиона слышала, как она повернулась на бок, лицом к стене. Спустя, наверное, полчаса, Джинни наконец уснула — Гермиона слышала её дыхание, ровное, спокойное, почти детское, и думала о том, что во сне подруга выглядит так же, как в школе, когда они делили комнату в Норе, и война была где-то далеко, за горизонтом, за гранью, за той чертой, которую они ещё не пересекли. Гермиона смотрела в потолок. На трещины, которые никуда не вели. На серую штукатурку, которая осыпалась по краям. На тени, которые ползли по углам, когда ветер за окном качал голые ветки. Она думала о Джинни. О снитче, который та сжимала в руке даже во сне. О Роне, который сидел в камере Азкабана и шептал что-то в темноту — молился, проклинал, считал дни. О том, что война отнимает не только жизни. Она отнимает братьев. Сестёр. Тех, кто должен был быть рядом, но оказался за сотни миль, за каменными стенами, за решётками, за холодом, который не пробить. Она думала о том, что завтра она начнёт работать над планом. Что она вытащит его. Чего бы это ни стоило. Она закрыла глаза. Сон не пришёл. Но она лежала в темноте, слушала дыхание Джинни, и впервые за долгое время чувствовала не пустоту. Что-то другое. Что-то, чему она не могла подобрать названия. Что-то похожее на надежду. *** Она лежала в темноте, глядя в потолок, который перестала видеть, поскольку наступило самое темное время — перед рассветом луна не светила, и считала удары сердца. Один, два, три. Четыре, пять, шесть. Сон не шёл. Тело ныло, правая рука пульсировала в такт сердцу, и она чувствовала, как рубцы натягивают кожу, когда она сжимает пальцы в кулак. А потом кольцо нагрелось. Не резко — мягко, как будто он коснулся её руки. Как будто он сидел рядом, в этой же комнате, и просто положил ладонь поверх её пальцев, давая почувствовать тепло. Она замерла. Закрыла глаза. Сосредоточилась. Сняла барьер — тот самый, который держала почти всё время, потому что боялась. Боялась, что он услышит её страх. Боялась, что он почувствует её боль. Боялась, что он бросит всё и примчится сюда, рискуя жизнью, рискуя прикрытием, рискуя всем. Образы пришли не сразу. Сначала — только темнота. Потом — стол. Заваленный свитками, картами, какими-то амулетами, которые она не узнавала. Свеча горела, и пламя плясало, отбрасывая тени на его лицо. Он сидел, сгорбившись, и она видела его плечи — напряжённые, острые, чужие. Под глазами — тени, глубокие, как провалы. Кожа бледная, почти серая. Волосы — растрёпанные, будто он не прикасался к ним несколько дней. Перчатки. Он был в перчатках. Даже сейчас. Даже один. Она смотрела на его руки, и что-то внутри неё сжималось. Ты не спишь. Его голос в её голове. Усталый. Тихий. Не тот, которым он отдавал приказы. Не тот, которым он говорил с пожирателями. Тот, который был только для неё. Не сплю. Я достал карту. Она почувствовала, как сердце пропустило удар. Покажи. Он не ответил словами. Вместо этого образы хлынули в её сознание — не просто картинки, не просто мысли. Это было другое. Глубже. Ярче. Словно она смотрела не его глазами, а стояла рядом с ним в том самом месте, где он находился. Словно она могла обернуться и увидеть то, что он видел. Словно она была там. Омут памяти. Но не в чаше, не в камне — в его сознании. Он научился этому. Драко научился показывать Гермионе не просто образы, а полноценные «погружения», похожие на Омут памяти. Просто потому, что хотел, чтобы она видела. Чтобы она понимала. Чтобы она знала. Азкабан. Она никогда не была там, но знала это место по рассказам, по книгам, по кошмарам, которые снились ей после того, как он показал метку. Теперь она видела его его глазами. И это было страшнее любых рассказов. Чёрная скала, вгрызающаяся в серое, бесконечное море. Волны бились о камни, и пена была не белой — серой, грязной, как всё в этом месте. Небо — низкое, тяжёлое, без просвета. Дементоры. Они не летали — висели в воздухе, как тряпки, забытые на верёвке, и от них исходил холод, который чувствовался даже через расстояние, даже через его сознание, даже через кольцо. Крепость. Высокие стены, чёрные, мокрые от вечной сырости. Башни, уходящие в небо, и окна — узкие, как бойницы, забранные решётками, за которыми не было света. Внутри — лабиринт. Коридоры, петляющие, уходящие вниз, в темноту, в те уровни, куда не спускались даже дементоры. Там, внизу, у самой воды, были камеры. Камеры для тех, кого не должны были найти. Для тех, кого не должны были освободить. Рон. Она увидела его. Она видела его камеру. Маленькую, сырую, с каменными стенами, на которых выступала соль. Решётка — толстая, ржавая, с рунами, которые слабо светились в темноте. Он сидел в углу, прислонившись спиной к стене, и сжимал прутья. Рыжие волосы — спутанные, грязные, почти чёрные от пыли и крови. Лицо — бледное, осунувшееся, с синяками под глазами и разбитой губой. Не спал. Смотрел в одну точку, и губы его шевелились. Она не слышала слов, но видела — он что-то шептал. Молился? Проклинал? Считал дни? Она не знала. Она видела охрану. Пожиратели ходили по коридору, и их шаги отдавались эхом в этой гулкой, мёртвой тишине. Они говорили о нём. Шёпотом, сквозь зубы, с той особенной злобой, которая бывает только у палачей, которые не могут сломать жертву. Лорд отправил меня убить парочку ваших в Азкабане ради забавы перед отправлением в Иран. Она даже не хотела представлять, кого ему пришлось убить. Ты не знаешь их, прости. Зато таким образом я узнал, где держат всех пленников. Я вытащу его. Знаю. Его голос. Усталый. Надтреснутый. Он даже не стал спорить. Ты всё равно не послушаешь, блядь. Эй. Лучше уж я буду знать, чем я запрещу и ты скроешь от меня это. Будь осторожна. Там… там есть кое-что ещё. Что? Пауза. Долгая. Слишком долгая. Она чувствовала, как он колеблется. Как что-то сжимается в его груди. Как он решает — сказать или промолчать. А потом связь прервалась. Не по её воле. По его. Он отгородился — резко, грубо, как захлопнул дверь перед её лицом. Кольцо остыло. Она лежала в темноте, глядя в потолок, и чувствовала, как внутри неё разрастается холод. Не от дементоров. Не от Азкабана. От него. От того, что он скрывал. От того, что он не хотел, чтобы она видела. Перчатки. Он не снимал их уже месяц. С тех пор, как она вернулась в Орден. Каждый раз, когда они говорили через кольцо, он был в перчатках. Каждый раз, когда она видела его руки, они были скрыты. Она не придавала этому значения — война, холод, привычка. Но теперь… Теперь она думала. Думала о том, как он вёл себя в последние недели. Короткие ответы. Рваные фразы. Молчание, которое длилось дольше обычного. Он что-то скрывал. Что-то, что случилось после её возвращения. Что-то, что он не хотел, чтобы она знала. Она сжала кулак. Правая рука пульсировала. Боль пришла сразу — острая, живая, настоящая. Она смотрела на свои шрамы, на слово, вырезанное на коже, и думала о том, что он видел её боль. Он чувствовал её через кольцо. Он знал, через что она прошла. А она… она не знала ничего. Потому что он не позволял. Потому что он защищал её. Потому что он думал, что так лучше. «Там есть кое-что ещё». Что? Что он увидел в Азкабане? Что заставило его оборвать связь? Она не знала. Но собиралась узнать. *** Утро пришло серым, холодным, безразличным. Гермиона не спала — лежала, глядя в потолок, и чертила в голове линии, которых не видела. Рядом, на соседней кровати, ворочалась во сне Лаванда — бормотала что-то неразборчивое, сжимала край одеяла, и Гермиона на секунду замерла, прислушиваясь. Нет, не кричит. Просто сон. Просто ещё одна ночь в комнате, которую они делили впятером — она, Джинни, Лаванда, Брайони и Пэнси. Кровать Пэнси была пуста. Гермиона скользнула по ней взглядом, не задержалась. Пэнси часто не ночевала в комнате — где она была, Гермиона не знала и не спрашивала. Может быть, дежурила. Может быть, не могла спать, как и все они. Может быть, сидела где-то внизу, сжимая в руках остывшую кружку чая, и смотрела в стену. Это было не её дело. Брайони спала на полу, на тонком матрасе, свернувшись калачиком. Гермиона почти не знала её — девушка вступила в Орден уже после того, как они с Гарри и Роном ушли на поиски крестражей. Рыжие волосы, веснушки, тихий голос. Кто-то сказал, что она из Хогвартса, с Когтеврана, но Гермиона не помнила её лица со школы. Может быть, она была на курс младше. Может быть, просто не запомнилась. Теперь они делили комнату, дышали одним воздухом, и Гермиона даже не знала, откуда она родом. Она перевела взгляд на Джинни. Та спала, сжимая в руке что-то маленькое, блестящее. Снитч. Старый, потускневший, с потрескавшейся эмалью. Тот самый, что Гарри поймал на первом курсе. Рон отдал его сестре перед тем, как они ушли. «На хранение», — сказал он тогда. «Вернусь — заберу». Она смотрела на снитч, и внутри неё что-то сжималось. Она встала. Ноги дрожали, но держали. Перешагнула через спящую Брайони, стараясь не разбудить, и прошла к столу — маленькому, шаткому, заваленному чужими вещами. Достала свитки. Карты. Те, что передал Снейп, — старые, потрёпанные, с пометками на полях, сделанными его убористым, летящим почерком. Разложила на полу, подобрав под себя ноги, и замерла. Она не смотрела на карты Снейпа. Смотрела внутрь себя. Туда, где ещё горели образы. Те, что Драко вложил в её сознание прошлой ночью. Она закрыла глаза и позволила образам всплыть. Азкабан. Чёрная скала, вгрызающаяся в серое, бесконечное море. Волны бились о камни с такой силой, что брызги долетали до нижних окон, и стёкла были покрыты коркой соли — толстой, старой, наросшей за десятилетия. Она видела это его глазами. Чувствовала холод, который пробирал до костей, даже сквозь расстояние, даже сквозь время. Слышала, как воет ветер в бойницах — протяжно, жалобно, как умирающий зверь. Дементоры. Они не летали — висели в воздухе, как тряпки, забытые на верёвке. Она видела их чёрные, рваные силуэты на фоне серого неба. Они не двигались, но она чувствовала их присутствие — холод, который высасывал не тепло, а что-то другое. Что-то, чему она не могла подобрать названия. Она заставила себя смотреть дальше. Крепость. Высокие стены, чёрные, мокрые от вечной сырости. Башни, уходящие в небо. Окна — узкие, как бойницы, забранные решётками. Внутри — лабиринт. Коридоры, петляющие, уходящие вниз, в темноту. Драко шёл по ним — она чувствовала его шаги, слышала, как эхо разносит каждый звук, множит его, делает громче, чем он был. Патрули. Она видела их. Пожиратели ходили парами, с палочками наготове, и их лица были скрыты капюшонами, но она чувствовала их взгляды — холодные, пустые, мёртвые. Драко знал график. Знал, когда сменяется караул. Знал, в какое время коридор пустеет на несколько минут. Он показывал ей это — не словами, образами. Часы на стене. Стрелки, застывшие на цифрах. Пустой коридор. Тишина. Она запоминала. Впитывала. Считала. Чиркала на полях пергамента. Три уровня под землёй. На первом — охрана, караульные помещения, склад оружия. На втором — камеры для «обычных» заключённых, тех, кого ещё не сломали, кого допрашивали, пытали, но не убивали. На третьем, самом нижнем, у самой воды, — камеры для тех, кого не должны были найти. Для тех, кто знал слишком много. Для тех, кто не должен был выйти живым. Рон был там. Она смотрела на его лицо — бледное, осунувшееся, с синяками под глазами и разбитой губой. Он был жив. Держался. Не сдался. Она открыла глаза. Выдохнула. Рука дрожала, и она сжала её в кулак, чувствуя, как боль отзывается в каждом пальце, в каждом суставе, в каждой клеточке. Карта Снейпа лежала перед ней. Старая, потёртая, с пометками на полях. Она скользнула по ней взглядом — восточная стена, пометка «старый ход?», несколько линий, которые обрывались, не доведённые до конца. Снейп не знал точно. Он предполагал, догадывался, строил гипотезы. Но его набросок был лишь тенью того, что она видела. Вспомогательным инструментом. Основой было то, что показал Драко. Она взяла перо. Начала чертить. Не по карте Снейпа — по памяти. По тем образам, которые ещё горели в её сознании, яркие, живые, настоящие. Она чертила стены, коридоры, уровни. Отмечала, где стоят патрули. Где сменяется караул. Где дементоры висят в воздухе, а где их нет — потому что слишком близко к воде, слишком холодно, слишком мокро. Вход. Где вход? Драко не показывал его. Не знал? Или не хотел показывать? Снейп писал, что в Азкабан можно попасть только одним способом — через главные ворота, которые открываются изнутри. Но он также писал, что есть старый путь. Забытый и замурованный. Где он точно? Снейп не знал. Знал только, что вход где-то на восточной стене, у самой воды, в том месте, где скала уходит под воду. Она отложила перо. Смотрела на черновик. Грубый, неполный, держащийся на честном слове. План, который мог сработать, а мог убить всех. Но это был **её** план. И она собиралась довести его до конца. Где-то в углу комнаты заворочалась Брайони. Гермиона замерла, но девушка не проснулась — только перевернулась на другой бок, подтянула колени к груди и затихла. Лаванда что-то пробормотала во сне — неразборчиво, жалобно. Джинни сжимала снитч, и её пальцы побелели от напряжения. Гермиона смотрела на них. На этих девушек, с которыми делила комнату, воздух, войну. На Брайони, которую почти не знала. На Лаванду, с которой когда-то, в другой жизни, ссорилась из-за Рона. На Джинни, которая держалась за снитч, как за единственную нить, связывающую её с братом. Она вернёт его. Чего бы это ни стоило. *** День перевалил за половину, когда комната наконец опустела. Лаванда ушла на дежурство в лазарет — она помогала мадам Помфри с ранеными, и Гермиона видела, как она собиралась: молча, сосредоточенно, застёгивая мантию на все пуговицы, словно это была броня. Брайони умчалась на тренировку — Грюм гонял новобранцев каждый день, не давая поблажек, и она, кажется, была одной из немногих, кто не жаловался. Пэнси не появлялась с ночи. Гермиона сидела на полу, скрестив ноги, и перебирала свитки. План Азкабана лежал перед ней — грубый, неполный, но уже обретающий форму. Она водила пальцем по линиям, которые начертила по памяти, и пыталась найти слабые места. Вход. Патрули. Время. Всё должно было сойтись с точностью до минуты, иначе — смерть. Джинни лежала на кровати, закинув ногу на ногу, и смотрела в потолок. Снитч лежал у неё на животе, и она машинально крутила его пальцами, заставляя крылышки слабо трепыхаться. Молчала. Но Гермиона чувствовала — она хочет заговорить. Просто не знает, с чего начать. — Ты когда-нибудь думаешь о том, что будет после? — спросила Джинни наконец. Голос её был тихим, почти ленивым, но Гермиона слышала в нём что-то другое. Напряжение. Тоску. Вопрос, который Джинни, наверное, задавала себе каждую ночь, но не решалась произнести вслух. Гермиона отложила перо. Посмотрела на неё. — Иногда. Не часто. Боюсь сглазить. — Я тоже. — Джинни усмехнулась — криво, безрадостно. — Но иногда… иногда я лежу и представляю. Дом. Не Нора. Другой дом. Маленький, у моря. Как «Ракушка», только наш. И чтобы никого — только я и… — Она замолчала. Сглотнула. — И кто-то. Гермиона молчала. Ждала. — Гарри, — выдохнула Джинни. Имя сорвалось с её губ, как признание, как приговор, как что-то, что она держала в себе слишком долго. — Я хочу, чтобы это был Гарри. Но он… он не хочет. Или хочет, но боится. Или я не знаю. Она села на кровати, поджала под себя ноги. Снитч выпал из её рук, покатился по одеялу, и она даже не попыталась его поймать. Смотрела на Гермиону, и в её глазах было столько всего — боль, злость, отчаяние, надежда, — что у Гермионы перехватило дыхание. — Мы переспали несколько раз, — сказала Джинни. Голос её был ровным, но в нём чувствовалась та самая дрожь, которую она пыталась скрыть. — Перед тем, как вы ушли. Я думала… я думала, это что-то значит. Что после этого мы… ну, ты понимаешь. Будем вместе. По-настоящему. А он… — Она сжала кулаки. Костяшки побелели. — Он сказал, что не может. Что боится привязывать к себе кого-то во время войны. Что если с ним что-то случится, я… что мне будет больно. Как будто мне не больно сейчас! Как будто я не… Она замолчала. Отвернулась к окну. Гермиона видела, как её плечи напряглись, как челюсть сжалась, как она борется с собой, чтобы не заплакать. — Я понимаю его, — сказала Джинни тихо. — Правда, понимаю. Он боится. Он всегда боится за тех, кто рядом. Он думает, что если будет держать дистанцию, то защитит нас. Защитит меня. Но от этого только хуже. Я не хочу, чтобы меня защищали. Я хочу, чтобы меня… любили. Чтобы он был рядом. Чтобы он смотрел на меня не как на «сестру друга», не как на «девушку, которую надо беречь», а как на… как на свою. Она повернулась к Гермионе. В глазах её стояли слёзы, но она не позволяла им упасть. — А эта… Паркинсон. — Имя прозвучало как ругательство, как плевок, как что-то, что Джинни не могла проглотить. — Она крутится вокруг него. Постоянно. Я вижу, как она смотрит на него. Как она сидит с ним по ночам. Как она… что она вообще для него делает? Почему он её подпускает, а меня — нет? Гермиона молчала. Долго. Смотрела на Джинни — на её сжатые кулаки, на дрожащие губы, на глаза, полные слёз и злости. — Пэнси помогает ему, — сказала она наконец. Голос её был тихим, ровным. — С головной болью. Она… у неё есть некоторые способности. Она может забирать боль. Не всю, но достаточно, чтобы он мог спать. Шрам снова начал болеть так, что он почти не спит. Джинни молчала. Смотрела на неё. — Я не знала, — прошептала она. — Никто не знал. Он не говорит. Ты же знаешь его — он никогда не говорит о том, что ему плохо. А Пэнси… она чувствует. И помогает. Не потому что хочет что-то взамен. Просто потому что может. Потому что не может не помочь. Джинни опустила голову. Пальцы её разжались, и она смотрела на свои ладони, словно видела их впервые. — Я ревную, — сказала она тихо. — Я знаю, что это глупо. Что это неправильно. Что она помогает ему, а я… я просто злюсь, потому что она может быть рядом, а я — нет. Потому что он ей позволяет, а мне — нет. И я не понимаю, почему. — Он боится за тебя, — сказала Гермиона. — Пэнси — она помогает ему выжить. Джинни подняла глаза. В них всё ещё стояли слёзы, но теперь в них было что-то ещё. Что-то, чему Гермиона не могла подобрать названия. Надежда? Понимание? Боль, которая стала чуть легче? — Я хочу, чтобы он просто… был рядом, — прошептала Джинни. — Не защищал. Не оберегал. Просто был. Держал за руку. Смотрел на меня так, как смотрит, когда думает, что я не вижу. Я не хочу быть «той, кого надо беречь». Я хочу быть той, кого он любит. По-настоящему. Без этих… стен. Гермиона протянула руку, накрыла её ладонь своей. Правая рука пульсировала, но она не обращала внимания. — Просто он… он не умеет по-другому. Он всю жизнь терял тех, кого любил. Родителей. Сириуса. Дамблдора. Он боится, что если позволит себе быть с тобой, то потеряет и тебя. Это не значит, что он не хочет. Это значит, что он слишком сильно хочет, и от этого ещё страшнее. Джинни смотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом вытерла слёзы — быстро, зло, как будто они были врагами, которых надо уничтожить. — Я подожду, — сказала она. Голос её был твёрдым. — Я не собираюсь сдаваться. Если ему нужно время — я дам ему время. Если ему нужно, чтобы я была рядом, но не слишком близко — я буду. Но когда эта война закончится… — Она сжала кулаки. — Когда она закончится, я заставлю его посмотреть на меня. По-настоящему. И сказать, чего он хочет. Без этих… «я боюсь», «я не могу», «так будет лучше». Просто правду. Гермиона сжала её руку. — Он скажет. Я уверена. Джинни кивнула. Отвернулась к окну. Снитч снова оказался в её руке — она даже не заметила, как подняла его. Пальцы машинально крутили крылышки, и они слабо трепыхались, ловя свет. — Спасибо, — сказала она тихо. — За то, что слушаешь. За то, что… не осуждаешь. — Я никогда не осуждаю, — ответила Гермиона. — Особенно тех, кого люблю. Джинни не ответила. Но её плечи чуть расслабились. И когда она снова заговорила, голос её был тихим, но уже не таким надтреснутым. — Расскажи мне о нём. О Роне. Что ты видела. Гермиона отложила свитки. Подвинулась ближе. И начала рассказывать. *** Ночь опустилась на штаб быстро, незаметно, как опускается тьма в местах, где не зажигают свет. Гермиона не могла уснуть. Снова. Встала, накинула свитер, вышла в коридор. Ноги сами несли её — не на кухню, не в гостиную, а туда, где горел свет. Туда, где были они. Дверь в комнату Гарри была приоткрыта. Она замерла, не решаясь войти. Заглянула. Пэнси сидела на полу, скрестив ноги, и держала руки у висков Гарри. Не касалась — между ладонями и кожей была тонкая прослойка воздуха, которая светилась тусклым, серебристым светом. Гермиона видела это впервые. Не просто эмпатию — что-то большее. Что-то, что требовало концентрации, силы, жертвы. Гарри лежал на кровати, лицом вниз, вцепившись пальцами в подушку. Плечи его были напряжены, дыхание — рваное, частое. Очередной приступ. Шрам жёг, и она знала эту боль. Не свою — его. Боль, которую он носил в себе с того дня, когда Волдеморт вернулся. Боль, которая становилась только сильнее с каждым уничтоженным крестражем. Пэнси работала. Гермиона видела, как по её рукам пробегают тёмные прожилки — боль перетекала в неё, впитывалась, оседала где-то глубоко внутри. Пэнси вздрагивала, но не отдёргивала рук. Её лицо было бледным, под глазами — тени, губы сжаты в тонкую линию. Она дышала в такт с Гарри — медленно, размеренно, забирая его боль и отдавая что-то взамен. Что — Гермиона не знала. Гарри затих. Дыхание выровнялось. Пальцы разжались, отпустили подушку. Он заснул — глубоко, спокойно, так, как не спал уже много ночей. Пэнси отстранилась. Руки её дрожали. Она сжала их в кулаки, прижала к груди и закрыла глаза. Гермиона видела, как она трёт запястья — там, где боль входила в неё. Тёрла сильно, до красноты. А после того, как она прекратила перетирать руки, взору Гермионы открылись синяки — чёрные и пугающие. Гермиона отступила в тень. Не решалась войти. Но теперь она знала: Пэнси не просто «помогала». Она расплачивалась. Каждый раз. Каждую ночь. За него. *** Утро. Кухня. Чай остывал в кружке, и Гермиона смотрела на пар, который поднимался над ней тонкими, призрачными струйками, и думала о том, что война — это не только смерть. Это ещё и ожидание. Ожидание, которое выедает изнутри, как яд, как та самая боль, которую Пэнси забирала у Гарри, но не могла забрать у себя. Чжоу вошла бесшумно. Села напротив. Сжимала в руках кружку, но не пила — просто держала, грела пальцы, смотрела в одну точку. Гермиона не заговаривала. Ждала. — Ты тоже была там, — сказала Чжоу наконец. Голос её был тихим, почти неслышным. — Когда она умерла. Гермиона замерла. — Она стояла рядом со мной. Мы прикрывали друг друга. Я — слева, она — справа. Мы всегда так стояли. Всегда. С первого дня, как попали в Орден. — Чжоу говорила, не глядя на неё. Смотрела в кружку, на тёмную, остывшую жидкость. — А потом… зелёный свет. Я даже не поняла, откуда. Просто вспышка. И она упала. Даже не вскрикнула. Просто… упала. Она замолчала. Гермиона видела, как её пальцы сжимают кружку — слишком сильно, до побелевших костяшек. — Я не успела её поймать. Я даже не успела крикнуть. Я просто… стояла. И смотрела. А потом меня оттащила Дафна. Чжоу подняла глаза. В них не было злости. Не было язвительности. Была пустота. Та самая, которую Гермиона видела в зеркале каждое утро. — Я не виню тебя, Грейнджер, хоть это был и твой «самый лучший» план. Я злюсь, потому что… потому что ты выжила. А она — нет. И это несправедливо. Неправильно. Но я не виню тебя. Гермиона молчала. — Ты не виновата. — Я знаю. — Чжоу усмехнулась — криво, безрадостно. — Но от этого не легче. Она встала, собираясь уйти. Но на пороге остановилась. Полезла в карман, достала что-то маленькое, тёмное. Лоскут мантии. Прожжённый, с запёкшейся кровью. Той самой мантии, в которой Анджелина была при нападении на Нору. Наверное, Чанг нашла его на пепелище. Единственное, что осталось. — Твоя рука, — сказала она, не оборачиваясь. — Я могу посмотреть. Позже. Когда будет время. Это не было извинением. Но это было шагом. Гермиона кивнула. Чжоу не видела. Но, наверное, почувствовала. Потому что ушла не сразу — задержалась на секунду, сжала лоскут в кулаке, и только потом вышла. *** Весь день она работала. Чертила, перечёркивала, снова чертила. Рука болела, пульсировала, но она не останавливалась. План обрастал деталями. Временами ей удавалось связываться с Драко и уточнять некоторые детали, которые ей были не совсем понятны. Старый вход на восточной стене. Добраться можно только по воде. Лодка? Слишком заметно. Портключ? Барьер. Аппарация? Барьер. Она перебирала варианты. Драко входил через главный вход. Стражников, кроме дементоров, было море, и все они склоняли головы перед генералом Малфоем. Гермиона вздохнула. Эх, если бы они только могли пройти в Азкабан также, как входил любой пожиратель. Выкинь нахуй эту идею. Не подслушивай меня! Даже если мне и удалось бы достать вам несколько волос пожирателей для оборотного, чтобы вы спокойно вывели своих каким-нибудь заурядным способом, вы бы не прошли дальше входа. Почему? Потому что на входе каждый пожиратель смерти отмечается кровью, проходит проверку, что это точно он, и точно также делают все, кто покидают Азкабан. Забываешь, что Лорд не дебил. После ваших легендарных выходок, ограбления в Гринготтсе и нападения в Министерстве, Волдеморт словил паранойю и всех проверяет на оборотное. Ты занят? Переварив его слова, у Гермионы появился другой план. Грейнджер, я всегда занят. Что ты от меня хочешь? Ей стало его безумно жаль. Он и без того всегда был уставшим, а её просьба… Мне надо, чтобы ты кое-что проверил. Пожалуйста. Когда она рассказала ему о своей идее, он ответил лишь: Блядь, моя жена — самый ебанутый человек на планете. И после связь растворилась, оставляя после лишь гул тишины в голове. *** Ночь. Она лежала в темноте, и кольцо снова нагрелось. Не образы — только голос. Тихий, усталый, надтреснутый. Я вернусь в Британию завтра утром. Как только появится возможность — я сделаю то, что ты просишь. Прости, ты и так делаешь слишком много, но было бы очень замечательно, если бы ты проверил. Он ничего не ответил. Она чувствовала головную боль. Чёртово кольцо так отчетливо это передавало. Страшно представить, каково было Драко, когда её… Что ты скрываешь? — Выпалила она, не сдержавшись. Пауза. Долгая. Слишком долгая. Не сейчас. Когда вернёшься. Драко… Я обещаю. Когда вернёшься — я расскажу. Всё. Но сейчас… сейчас просто вернись. Живой. Она закрыла глаза. Чувствовала, как кольцо пульсирует в такт его сердцу. Быстро. Тревожно. Живо. Я вернусь. Я знаю. Связь не прервалась. Он не отгородился. Просто затих. Остался где-то там, на другом конце, и она чувствовала его присутствие — слабое, далёкое, но живое. Она лежала в темноте, смотрела в потолок и думала о его руках. О перчатках, которые он не снимал. О том, что случилось после её возвращения в Орден. О том, что он скрывал. Она думала о Роне. О плане, у которого вероятность успеха едва ли достигала пятидесяти процентов. Она думала о войне. О том, что она не закончится никогда. Но сегодня она сделала шаг. И завтра сделает ещё один. И послезавтра. И так — пока не дойдёт до конца. До того самого конца, который она не могла предсказать, но к которому шла. Потому что выбора не было. Потому что она должна была. За окном занимался рассвет. Серый, холодный, безразличный. Но она смотрела на него и видела не смерть. Не войну. Не тех, кто не вернётся. Она видела карту. Линии, которые вели к нему. К Рону. К тем, кто ещё ждал. Она не знала, получится ли. Не знала, выживет ли. Но знала одно: сегодня она начала. И это уже было больше, чем ничего.