Формула тишины

Вода была чёрной. Не тёмно-синей, не серой от ночного неба — чёрной, как смола, как дёготь, как сама смерть, которая ждала их под этой толщей. Гермиона не видела ничего — ни своих рук, ни палочки, которую сжимала в онемевших пальцах, ни тех, кто плыл рядом. Только холод. Он был везде. Он проникал сквозь зачарованную одежду, сквозь кожу, сквозь мышцы, добирался до костей, и кости начинали ныть так, что хотелось кричать. Но кричать было нельзя. Не здесь. Не сейчас. Она плыла. Считала гребки. Раз, два, три. Правая рука пульсировала, и каждый гребок отдавался болью до плеча, до шеи, до челюсти. Она сжимала зубы и плыла дальше. Четыре, пять, шесть. Мазь Чжоу ещё держалась — она чувствовала её тепло, разливающееся по предплечью, по запястью, по онемевшим пальцам. Но это было временно. Всё было временно. Где-то справа — Гарри. Она не видела его, но чувствовала — по движению воды, по слабому теплу, которое исходило от его тела. Слева — Ремус, он плыл первым, прокладывал путь, и его седеющие волосы сливались с пеной на гребнях волн. За ней — Тонкс и Невилл. Тонкс плыла молча, сосредоточенно, и Гермиона знала: она думает о Тедди. О том, что оставила его в Ракушке с Флёр. О том, что, возможно, не вернётся. Невилл плыл, стиснув зубы, и его лицо было бледным, но решительным — таким она его никогда не видела. Кингсли замыкал, и его присутствие ощущалось как последняя линия обороны. Семь, восемь, девять. Впереди, из чёрной воды, начала проступать скала. *** — Ты не пойдёшь, — сказал Грюм тогда, на совете, и его голос гремел, как гром, как сама война, которая не оставляла им выбора. — Ты едва стоишь на ногах. Твоя рука… — Моя рука — моё дело, — перебила она. — Я составляла план. Я составляла карту. Я единственная, кто был там — пусть и не физически, но я знаю каждый поворот, каждый коридор, каждую смену караула. Без меня вы не пройдёте. Грюм смотрел на неё долго, очень долго. Его единственный глаз — живой, острый, оценивающий — буравил её насквозь. Потом он сплюнул на пол, вытер рот рукавом и буркнул: — Ладно. Но если ты упадёшь — я тебя не понесу. И если твой муженёк узнает, что это я допустил тебя — пусть пеняет на себя. — Я не упаду. Она не упала. Пока. А потом был разговор с близнецами. Она помнила его до мельчайших деталей — как они стояли в углу гостиной, плечом к плечу, и их лица были серьёзными. По-настоящему серьёзными, без привычных ухмылок, без дурацких шуток. Фред смотрел на Джорджа. Джордж — на Фреда. Они не говорили — просто смотрели, и в этом взгляде было столько всего, что у Гермионы перехватило дыхание. — Если кто-то из нас не вернётся… — начал Фред. Голос его дрогнул — впервые за всё время, что она его знала. — …второй разнесёт Азкабан к чертям, — закончил Джордж. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, невесёлой, не имеющей ничего общего с весельем. Они ушли на рассвете — в Ливерпуль, к шахтам, где держали остальных пленников. Вторая группа. Параллельный удар. Гермиона смотрела им вслед и молилась — не богу, в которого не верила, а просто в пустоту, в тишину, в то самое «пожалуйста», которое было единственным, что у неё осталось. «Пожалуйста, пусть они вернутся. Пожалуйста, пусть все вернутся». Пэнси поймала её в коридоре за час до выхода. Схватила за руку — за правую, и Гермиона вздрогнула от боли, но не отдёрнула. — Ты спятила, — прошипела Пэнси. — Ты едва держишь палочку. Ты утонешь там. Или замёрзнешь. Или тебя сожрут дементоры. — Не сожрут. — Салазар, вот почему ты такая упёртая, ответь мне? — Потому что я должна вернуться. Пэнси смотрела на неё долго. Потом отпустила руку. — Я не могу пойти с вами. Грюм сказал, что я нужна здесь. Но если ты… если ты не вернёшься, я… — Она замолчала. Не договорила. — Я вернусь. Пэнси кивнула. Отвернулась. И Гермиона увидела, как она трёт запястья — быстро, нервно, словно пыталась стереть что-то, чего там не было. Чжоу пришла позже. Молча. Без слов. Протянула маленькую баночку с мазью — тёмной, густой, пахнущей травами и чем-то ещё, горьким, резким. — Это обезболит. На несколько часов. Но потом… потом будет хуже. Гораздо хуже. Здесь многим больше мандрагоры, чем в твоей мази. — Я согласна. Чжоу кивнула. Начала втирать мазь — молча, сосредоточенно, не глядя на неё. Гермиона смотрела на её руки — тонкие, ловкие, с коротко остриженными ногтями. На запястье — тонкий браслет. Такой же был у Анджелины. — Спасибо, — сказала Гермиона. Чжоу не ответила. Закончила, убрала баночку, встала. — Вернись живой, Грейнджер. И верни его. Ради неё. Гермиона недоумённо посмотрела на Чанг. — Ради Джинни. Она заслужила. И вот теперь Гермиона плыла в чёрной воде, и холод проникал в каждую клеточку её тела, и где-то там, за сотни миль отсюда, близнецы штурмовали шахты Ливерпуля, а она даже не знала, живы ли они. Эта мысль жгла сильнее холода. Сильнее боли в руке. Сильнее всего. «Пожалуйста. Пожалуйста, пусть они вернутся». *** Вода стала холоднее — если это вообще было возможно. Гермиона чувствовала, как немеют пальцы ног, как сводит мышцы, как каждое движение даётся через усилие, через боль, через желание остановиться и просто… застыть. Дементоры. Они висели где-то там, наверху, у стен крепости, и она чувствовала их присутствие — не холод, нет, что-то другое. Пустоту, которая тянула изнутри, высасывала не тепло, а желание жить. «Зачем? Зачем ты плывёшь? Зачем борешься? Всё равно все умрут. Всё равно ты умрёшь. Остановись. Будет легче». Она сжала зубы. Сильнее. До скрежета. «Рон. Рон ждёт. Джинни ждёт. Молли ждёт. Драко ждёт. Я не остановлюсь». Впереди, прямо перед ней, из воды выросла стена. Чёрная, мокрая, покрытая скользкими водорослями и ракушками, которые впивались в пальцы, когда она коснулась камня. Скала. Они были у подножия Азкабана. Он показал ей не просто картинки — он показал ей ощущения. Холод воды. Солёный вкус на губах. Давление в ушах, когда ныряешь глубже. Он был там. Не в Азкабане — под ним. В воде. В том месте, где скала уходила под волны. Под водой. Вот оно. Не плыть по поверхности — нырнуть. Уйти на глубину, где дементоры не чувствуют. Где холод такой, что даже магия замерзает. Где нужно задерживать дыхание на минуты, которые кажутся вечностью. Где вход в тюрьму — не дверь, не ворота, а решётка. Старая, ржавая и забытая. Она чертила. Линии. Глубины. Расстояния. Время. Даже не замечая, что швы на шраме разошлись и алая кровь запятнала парой капель пергамент в углу. Драко рисковал своим прикрытием ради неё, прыгая в ледяное бушующее море, и сотни раз погружался под воду, шарясь под водой в поисках чёртовой решётки, потому что она хотела спасти того, кого он всей душой ненавидел. Ремус уже был у стены. Его пальцы скользили по камню, искали — и Гермиона знала, что он ищет. Тот самый старый ход, который Драко исследовал для них по её эгоистичной просьбе. Ход, через который когда-то, столетия назад, сбрасывали тела умерших узников в море. Решётка. Она должна быть где-то здесь, под водой, у самого основания скалы. Гермиона нырнула. Вода сомкнулась над головой, и мир исчез. Не было ни звука, ни света, ни верха, ни низа. Только холод. Только давление в ушах. Только её руки, которые шарили по камню, искали, скользили по водорослям, по ракушкам, по ржавому металлу. Вот. Пальцы наткнулись на прутья. Толстые, ржавые, покрытые слоем соли и грязи, которая наросла за столетия. Решётка. Она дёрнула. Не поддалась. Дёрнула ещё раз. Ржавчина скрипнула, но решётка не сдвинулась. Лёгкие горели. Воздух заканчивался. Она чувствовала, как темнота начинает подбираться с краю сознания, как мысли путаются, как тело перестаёт слушаться. Чьи-то руки — Ремус, она узнала его по силе, — схватились за прутья рядом с ней. Вместе они потянули. Решётка заскрежетала, подалась — на дюйм, на два, — и вдруг вывалилась из пазов, ушла в сторону, открывая чёрный провал. Гермиона рванулась вперёд, и вода понесла её — вверх, вверх, вверх, — пока голова не пробила поверхность, и она не вдохнула. Воздух был спёртым, тяжёлым, пах солью и гнилью, но это был воздух. Она дышала. Жадно, хрипло, захлёбываясь. Они были внутри. *** Туннель был узким, низким, и им пришлось идти, согнувшись, касаясь плечами холодных, мокрых стен. Вода здесь доходила до пояса, и каждый шаг отдавался эхом — гулким, неестественно громким в этой мёртвой тишине. Гермиона считала шаги. Раз, два, три. Где-то там, наверху, были дементоры. Где-то там были пожиратели. Где-то там был Рон. Четыре, пять, шесть. Она вспоминала карту. Образы, которые Драко вложил в её сознание. Туннель должен вывести их к старой лестнице — той, которой не пользовались уже несколько лет. Она вела на второй уровень, где были камеры. Но сначала — патруль. Патруль на втором уровне сменяется в полночь. Я помню, спасибо. Его голос в её голове. Усталый, надтреснутый. У вас ровно четыре минуты. Если не успеете — вас заметят. Успеем. Там… Грейнджер, там… На третьем уровне. Не вздумай сунуться туда. Я не показал тебе тогда, потому что… Пауза. Потому что боялся, что ты пойдёшь туда, если узнаешь. Что там? Лаборатория находится в Азкабане. Они держат там самых сильных, кого не смогли сломать в Ливерпуле. Она молчала. Переваривала. Ты должен был сказать! Мы не можем их оставить! Следуй плану! Я сказал не лезть туда! У тебя не хватит людей. У тебя не хватит времени. Ты должна выбрать — Вислый или они. Я выбираю всех. Грейнджер… Я. Выберу. Всех. Вероятно, он пожалел, что сказал ей об этом. Они поднимались по лестнице. Медленно, бесшумно, прижимаясь к стене. Ступени были скользкими, покрытыми солью и плесенью, и каждый шаг мог стать последним — одно неверное движение, один звук, и их обнаружат. Гермиона слышала их шаги. Тяжёлые, размеренные, с металлическим лязгом — пожиратели носили сапоги с железными набойками. Они шли по коридору наверху, и она считала секунды. Раз, два, три. Сейчас. Сейчас они пройдут. Шаги стихли. Повернули. Ушли. Она выдохнула. Только сейчас поняла, что не дышала. — Чисто, — прошептал Ремус. — Двигаемся. Они вышли в коридор. Здесь было темно — только редкие факелы горели на стенах, отбрасывая дрожащие, багровые тени. Пахло сыростью, плесенью и ещё чем-то — сладковатым, приторным. Кровью. Старой, запёкшейся, въевшейся в камень. Камеры были по обе стороны коридора. Тяжёлые железные двери с маленькими зарешёченными окошками. Из некоторых доносились звуки — стоны, шёпот, тихий плач. Из других — ничего. Тишина. Та самая, которая была страшнее любых криков. Гермиона шла, считая двери. Четвёртая справа. Камера Рона. Она остановилась. Заглянула сквозь прутья. Рон сидел в углу, прислонившись спиной к стене. Глаза его были открыты, но смотрели в пустоту. Он не спал — просто был где-то далеко, в том месте, куда уходил, когда реальность становилась слишком невыносимой. Рыжие волосы, грязные, спутанные, почти чёрные от пыли и крови. Лицо — бледное, осунувшееся, с синяками под глазами и запёкшейся кровью на разбитой губе. На руках — следы от цепей. На шее — ожог. Свежий. Красный, воспалённый. — Рон, — позвала она. Шёпотом. Сквозь решётку. Он не пошевелился. — Рон, это я. Гермиона. Мы пришли. Медленно, очень медленно, он повернул голову. Глаза его сфокусировались на ней — не сразу, с трудом, словно он возвращался откуда-то издалека. — Гер…миона? — Голос его был хриплым, надтреснутым, как у человека, который не говорил много дней. — Ты… ты настоящая? — Настоящая. Мы вытащим тебя. Сейчас. Он смотрел на неё. Долго. Очень долго. Потом улыбнулся — криво, безрадостно, но улыбнулся. — Я знал, что ты придёшь. Знал. *** Ремус уже работал над замком — палочка в его руках двигалась быстро, точно, и Гермиона слышала, как щёлкают магические засовы, как поддаётся древняя, проржавевшая магия. Тонкс стояла на страже, вглядываясь в темноту коридора. Невилл и Кингсли ушли дальше — открывать другие камеры, выводить тех, кого ещё можно было спасти. Замок щёлкнул в последний раз. Дверь открылась. Гермиона шагнула внутрь. Рон попытался встать, но ноги не держали — он покачнулся, начал падать, и она подхватила его, прижала к себе, чувствуя, какой он хрупкий, какой… сломанный. — Ты здесь, — прошептал он, уткнувшись лицом в её плечо. — Ты правда здесь. — Здесь. Идти сможешь? — Смогу. Она помогла ему подняться. Он опирался на неё всем весом, и каждый шаг давался через усилие, но он шёл. Потому что должен был. В коридоре уже собирались спасённые. Гермиона считала их взглядом. Женщина с седыми волосами — она не говорила, только смотрела пустыми глазами и прижимала к груди сломанную палочку. Мужчина с лицом, изрезанным шрамами, — он был магглорождённым, она помнила его по фото в «Пророке», его семью сожгли в Манчестере. Девушка, почти ребёнок, лет шестнадцати — она дрожала, но держалась, и в её глазах горел тот самый огонь, который не смогли погасить ни пытки, ни холод, ни дементоры. Шесть человек. Шесть жизней, которые они вырвали из этого ада. — Уходим, — скомандовал Кингсли. — Быстро. У нас меньше минуты. Они двинулись к лестнице — Рон, спасённые, Тонкс, Невилл, Кингсли. Гермиона шла последней, прикрывая спину. И вдруг — шаги. Не патруль. Что-то другое. Тяжёлые, быстрые, с лязгом металла. Пожиратели. Они появились из бокового коридора — в чёрных мантиях, с палочками наготове. Они не патрулировали — они ждали. Будто бы знали. — Тревога! — заорал один из них, и его голос эхом разнёсся по коридору. Всё пошло не по плану. *** Первый луч — зелёный, смертельный — пролетел в дюйме от плеча Гермионы, ударил в стену, выбив фонтан каменной крошкой. Она отреагировала раньше, чем мозг успел обработать информацию, — тело, натренированное годами боёв, сработало само. Протего вспыхнуло перед ней, принимая второй луч на себя, и она ударила в ответ — Конфринго, прицельно, в грудь ближайшему пожирателю. Он отлетел к стене, врезался в камень, сполз на пол и не поднялся. Второй пожиратель целился в Рона. Гермиона увидела это краем глаза — как он вскидывает палочку, как с его губ срывается заклинание, как зелёный свет начинает разгораться на кончике древка. Отбивая от себя заклинания третьего пожирателя, она не успевала. Не успевала! — Невилл! — закричала она. Невилл развернулся. Его лицо было бледным, но в глазах горел тот самый огонь, которого она никогда раньше не видела. Он не думал — просто действовал. Экспеллиармус сорвался с его палочки, ударил пожирателя в грудь, выбил оружие. Палочка отлетела в темноту, звякнула о каменный пол. Пожиратель зарычал, бросился на Невилла с голыми руками. И Невилл встретил его. Не магией — кулаком. Удар пришёлся в челюсть, хрустнула кость, и пожиратель отшатнулся, схватился за лицо. Невилл ударил снова — в живот, в грудь, в лицо, и каждый удар был точным, выверенным, страшным в своей первобытной ярости. Он не останавливался, даже когда пожиратель упал, даже когда перестал двигаться. — Невилл! — Кингсли схватил его за плечо, оттащил. — Хватит. Он готов. Невилл замер. Дышал тяжело, часто, и его кулаки были в крови — чужой, тёмной, густой. Он смотрел на тело у своих ног и, кажется, не понимал, что сделал. — Он… он целился в Рона, — прошептал Невилл. Голос его дрожал. — Ты спас его, — сказал Кингсли. — Ты молодец. А теперь — бежим. Четвёртый пожиратель попытался сбежать — развернулся, бросился в темноту коридора, и Гермиона знала: если он доберётся до подкрепления, им конец. Она вскинула палочку, но Тонкс опередила её. Петрификус Тоталус — и пожиратель застыл на полушаге, рухнул лицом вперёд, даже не успев вскрикнуть. — Чисто, — выдохнула Тонкс. — Уходим. Сейчас же. *** Они бежали. Рон, спасённые, Гарри, который поддерживал седую женщину, Тонкс, прикрывавшая тыл, Ремус, прокладывавший путь, Кингсли, замыкавший строй. Невилл бежал рядом с Гермионой, и она видела его руки — в крови, в ссадинах, но он не замечал. Смотрел вперёд, на темноту, из которой они выбирались. Лестница вниз. Не та, по которой они поднимались, — другая, ведущая на третий уровень. Гермиона знала, что они не должны туда идти. Знала, что времени нет. Знала, что каждый лишний шаг — это риск, смерть и однозначно провал. Но она не могла оставить тех, кто был в лаборатории. Тех, кого ещё можно было спасти. — Драко только что сообщил, что на третьем уровне держат… Там лаборатория. — Мы не можем, — сказал Кингсли, когда она свернула в боковой коридор. — Гермиона, у нас нет времени! — Там люди. Живые. Я не оставлю их. — Если мы пойдём туда, мы не выберемся. Патруль уже поднят. Ты слышала — тревога. Скоро здесь будет весь Азкабан. — Тогда уходите без меня. — Гермиона… — Я сказала — уходите! Она не стала ждать ответа. Побежала вниз, в коридор, который Драко не хотел ей показывать. Сзади — шаги. Невилл. Он не сказал ни слова, просто побежал за ней. Ремус — он тоже не мог оставить её одну. И Гарри. Конечно, Гарри. Он передал спасённую женщину Тонкс и побежал следом, потому что всегда бежал за ней, всегда прикрывал спину, всегда был рядом. Серьги в ушах начали нагреваться. Сначала — едва заметно, просто тепло, как будто кто-то коснулся мочек пальцами. Потом — сильнее. Жар разливался по коже, поднимался к вискам, пульсировал в такт сердцу. Она знала, что это значит. Портключ чувствовал опасность — смертельную, настоящую, ту, от которой нужно было бежать немедленно. Серьги жгли, приказывали, кричали: «Убирайся! Сейчас же!» Она стиснула зубы. Нет. Не сейчас. Не пока она не увидела, что здесь происходит. Не пока не вытащила тех, кого ещё можно спасти. Лаборатория была огромной. Высокие сводчатые потолки терялись в темноте, и только редкие магические светильники отбрасывали дрожащий, болезненный свет на каменные столы, выстроенные ровными рядами, как в морге, как в том самом аду, который она видела в кошмарах, но не могла представить наяву. Пахло кровью. Свежей, тёплой, смешанной с чем-то химическим, резким, от чего першило в горле и слезились глаза. Пахло магией — тёмной, древней, той самой, которую она чувствовала в Мэноре, когда Беллатриса вырезала слово на её руке. Пахло смертью. Не той, что приходит быстро, — медленной, мучительной, растянутой на часы, на дни, на недели. На столах лежали тела. Не мёртвые — живые. Их глаза были открыты, но пусты. Они не моргали. Не двигались. Просто лежали и смотрели в потолок, а из их вен торчали трубки, по которым текла чёрная, маслянистая жидкость. У некоторых были вскрыты грудные клетки — рёбра разведены в стороны металлическими расширителями, и внутри, там, где должны были быть сердце и лёгкие, пульсировало что-то чужое. Что-то, что не имело права существовать в человеческом теле. В углу, на отдельном столе, лежала женщина. Молодая, с тёмными волосами, разметавшимися по каменной плите. Её глаза были закрыты, но грудь вздымалась — она дышала. Ещё жива. Ещё можно спасти. Гермиона рванулась к ней, но чья-то рука схватила её за плечо. — Не трогай, — голос Ремуса. Тихий, но твёрдый. — Посмотри на её руки. И вправду, пальцы женщины были чёрными — не от грязи, не от крови. От магии. И эта магия чуть пульсировала, чернота расползалась. — Мы не можем её оставить. — У нас нет времени. И нет возможности. Если мы возьмём её — она умрёт по дороге. Или убьёт нас. Гермиона смотрела на женщину. На её лицо — бледное, но спокойное, почти умиротворённое. На её руки — чёрные, изуродованные. На её губы, которые чуть шевелились, словно она что-то шептала во сне. Она не могла её спасти. Она должна была выбрать. Гермиона замерла. Её затошнило. Она прижала руку ко рту, пытаясь сдержать рвотный позыв, и почувствовала, как серьги обжигают мочки — теперь уже не предупреждают, кричат. «Беги! Беги! Беги!» — Мерлин… — прошептал Невилл за её спиной. Голос его дрожал. — Что они… что они с ними делают? В центре лаборатории, за широким каменным столом, работали трое. Пожиратели — без масок, в серых окровавленных фартуках поверх мантий, и совсем не замечающие, что у них гости. Один из них, высокий, с длинными сальными волосами, собранными в хвост, держал в руках скальпель — не обычный, а с лезвием, которое светилось тусклым, зеленоватым светом. Он склонился над телом мужчины, распластанного на столе, и делал надрез — медленно, аккуратно, с той особенной, жуткой сосредоточенностью, которая бывает только у тех, кто привык резать живую плоть. Мужчина на столе был в сознании. Его глаза были широко открыты, и в них плескался такой ужас, боль и отчаяние, что у Гермионы перехватило дыхание. Он не кричал — не мог. Его рот был зашит. Грубыми, неровными стежками, через край, и нитки были чёрными, пропитанными какой-то магией, которая не давала ранам заживать, но и не давала ему умереть. Второй пожиратель держал в руках артефакт. Маленький, тёмный, похожий на осколок обсидиана, но живой — он пульсировал, и от него исходило то самое свечение, которое Гермиона видела в воспоминаниях Драко. Тёмная магия. Та, которую Волдеморт собирал по всему миру, чтобы создать армию, которую нельзя остановить. Третий пожиратель — низкий, коренастый, с лицом, изрытым оспой, — держал палочку наготове. Он не резал. Не вживлял. Он контролировал. Следил, чтобы жертва не дёргалась, чтобы магия не вышла из-под контроля, чтобы эксперимент прошёл успешно. — Начинаем, — сказал высокий. Голос его был спокойным, будничным, как у хирурга, который делает сотую операцию за день. — Внедрение на счёт три. Раз. Два… Гермиона не дала ему досчитать. — Конфринго! — заклинание сорвалось с её палочки раньше, чем мозг успел обработать информацию. Оно ударило высокого в грудь, отбросило к стене, впечатало в камень с такой силой, что кости хрустнули. Скальпель вылетел из его рук, звякнул о пол, покатился в темноту. Второй пожиратель — тот, что держал артефакт, — развернулся, вскинул палочку. Но Невилл оказался быстрее. Экспеллиармус выбил оружие из его рук, и артефакт упал на пол, зазвенел и разбился на осколки, которые разлетелись по каменным плитам, шипя и дымясь. Пожиратель закричал — не от боли, от ярости, — и бросился на Невилла с голыми руками. Невилл встретил его кулаком. Удар пришёлся в челюсть, хрустнула кость, и пожиратель отшатнулся, схватился за лицо. Невилл ударил снова — в живот, в грудь, и тот рухнул на колени, захрипел, закашлялся кровью. Третий пожиратель — коренастый, с рябым лицом — не стал ждать. Он вскинул палочку, и с его губ сорвалось заклинание, которого Гермиона не знала. Чёрный луч ударил в Гарри, отбросил его к стене, и Гарри врезался в камень, сполз на пол, не двигаясь. — Гарри! — закричала она. Ремус уже был там — прикрывал его, ставил щиты, отбивал новые заклинания, которые сыпались одно за другим. Мужчина сыпал заклинания с такой скоростью, что Ремус едва успевал отбиваться. Гермиона не знала ни одного из заклятий, которые слетали с его рта, и страшно было даже представить, что было бы, если бы хоть одно угодило точно в цель. Серьги жгли невыносимо. Она чувствовала, как кожа на мочках начинает гореть, как жар поднимается к вискам, к затылку, к самой макушке. «Беги! Беги! Беги!» Но она не могла. Не сейчас. Не пока этот ублюдок стоял между ней и теми, кого она могла спасти. Перед глазами замаячили заклинания, которые не были английскими. Не были латинскими. Что-то другое. Русское? Она не знала точно. Но она помнила, как они звучали. Помнила, какие руны нужно вырисовать в воздухе кончиком палочки. — Кроволом. Слово сорвалось с её губ раньше, чем она успела подумать. Чужое, тяжёлое, оно резануло язык, обожгло горло, и магия хлынула из палочки — не лучом, потоком. Она даже не кричала. Хватило произнести это одними губами. Заклятие полетело тёмным, багровым, живым. Она ударила пожирателя в грудь, и он закричал. Это был не просто крик. Это был вопль, от которого у Гермионы заложило уши, от которого стены задрожали, а кровь застыла в жилах. Пожиратель схватился за грудь, упал на колени, захрипел. Изо рта у него хлынула кровь — тёмная, густая, она текла непрерывным потоком, заливая пол, забрызгивая стены. Его сосуды разрывало изнутри. Он умирал долго, мучительно, и его хрипы были слышны даже сквозь шум битвы. Гермиона смотрела на него и чувствовала… ничего. Только холод. Только пустоту. Только странное, липкое ощущение, что она перешла черту, за которую не должна была переступать. — Костолом, — второе слово сорвалось с губ легче. Почти привычно. Пожиратель, который пытался подняться после удара Невилла, забился в конвульсиях. Гермиона слышала, как хрустят его кости — противно, мерзко, невыносимо, — как трещит кожа, разрываемая изнутри острыми обломками. Он упал, скорчился, и затих навсегда. Высокий, тот, что лежал у стены после Конфринго, попытался встать. Его лицо было залито кровью, но в глазах горела ярость. Он вскинул палочку, целясь в неё, и она увидела, как с его губ срывается заклинание. Авада. Зелёный свет начал разгораться на кончике древка. Она не успевала. Не успевала! — Тенехват. Третье слово. Самое страшное. Самое тёмное. Она произнесла его, и тьма вырвалась из её палочки — не луч и не поток, как прежде, нечто живое. Она текла, струилась, растекалась по лаборатории, как вода, как масло, как что-то густое и невыносимо холодное. Она нашла пожирателя, впиталась в него, проникла под кожу, в кровь, в кости, в самую душу. Он даже не закричал. Просто… исчез. Растворился в этой тьме, оставив после себя только горстку пепла, которая осела на каменный пол. Тишина. Густая, липкая, невыносимая. Только её дыхание — частое, рваное. Только серьги, которые жгли так, что, казалось, сейчас прожгут кожу до кости. Только кровь, которая капала с её палочки, и разбивалась о каменные плиты. Гермиона стояла посреди лаборатории, окружённая телами — мёртвыми, умирающими, теми, кого уже нельзя было спасти, — и чувствовала, как внутри неё что-то рушится. Не надежда. Не вера. Что-то другое. Что-то, что делало её человеком. Она убила. Снова. Но в этот раз — иначе. Не защищаясь. Не в бою. Она убила их той же магией, которую использовал Драко. Той же магией, которую она поклялась никогда не применять. И она не чувствовала ничего. Только холод. Только пустоту. — Гермиона. — Голос Ремуса. Тихий, осторожный. Он стоял рядом, но не касался её. — Ты… ты как? Она не ответила. Не могла. Отвела глаза от взгляда Люпина. Она даже не хотела задумываться, насколько озадаченным и осуждающим был его взгляд. Её отстранят, если до Грюма дойдёт, какие заклинания она только что использовала. Невилл уже был у стола — того самого, где лежал мужчина с зашитым ртом. Он разрезал нитки заклинанием, осторожно, боясь причинить ещё больше боли, и мужчина закашлялся, захрипел, вдохнул — первый свободный вдох за долгое время. — Вы… вы можете идти? — спросил Невилл. — Да, — прохрипел мужчина. Голос его был сорванным, почти неслышным. — Да, я пойду. Только… только вытащите меня отсюда. В другом углу лаборатории, за грудой каких-то ящиков и опрокинутых столов, Гарри нашёл ещё двоих. Мужчину и женщину — магглорождённых, которых ещё не успели… изменить. Они были слабы, едва держались на ногах, но их глаза были живыми. Они смотрели на Гарри с такой надеждой, с такой отчаянной, безумной надеждой, что у него перехватило дыхание. Кажется, они согласились идти, когда Гарри у них что-то спросил. Гермиона смотрела на них и не двигалась. Серьги жгли. Правая рука пульсировала — мазь Чжоу почти перестала действовать, и боль возвращалась, медленно, неумолимо, как прилив. Она чувствовала, как уходит онемение с пальцев, как слабеет хватка, как палочка начинает выскальзывать. — Уходим, — сказал Ремус. — Сейчас же. Пока не пришли остальные. Она кивнула. Не могла говорить. Повернулась и пошла к выходу, и каждый шаг отдавался болью в руке, в груди, в той самой пустоте, которая разрасталась внутри. У входа в лабораторию она остановилась. Обернулась. Посмотрела на женщину с тёмными волосами, которая всё ещё лежала на столе в углу. Её глаза были закрыты. Грудь едва вздымалась. Она была ещё жива. Но чернота её рук, изуродованных магией, — расползлась уже до шеи и говорила о том, что спасти её уже нельзя. — Прости, — прошептала Гермиона. — Прости меня. И вышла. *** Они бежали по коридору, и сзади уже слышались шаги — много шагов, тяжёлых, быстрых, злых. Пожиратели. Целый отряд. Тревога подняла весь Азкабан. Гермиона бежала, и серьги жгли так, что слёзы текли по щекам. Она не вытирала их. Не могла. Только бежала, прижимая к груди правую руку, которая отказывалась слушаться, и считала шаги. Раз, два, три. Где-то там, впереди, был выход. Где-то там была жизнь. Четыре, пять, шесть. Она выживет. Должна. — Быстрее! — крикнул Кингсли. — К выходу! Первый пожиратель выскочил из-за угла. Гермиона ударила, не целясь, — Редукто сорвался с палочки, попал в стену рядом с ним, и каменная крошка брызнула во все стороны. Пожиратель закричал, схватился за лицо. Второй. Третий. Они лезли из всех щелей, из всех коридоров, и их было слишком много. Гарри сражался рядом с ней — она видела, как его заклинания одно за другим находят цели, как он прикрывает Рона, который едва держался на ногах, но всё равно пытался помочь — подобрал чью-то палочку, посылал слабые, но точные заклинания в сторону врагов. Тонкс билась, как фурия, — её патронус метался по коридору, отгоняя дементоров, которые начали спускаться с верхних уровней, почуяв страх, боль и чёртово отчаяние. Ремус был рядом с ней, и они сражались плечом к плечу — двое против десятков, и не отступали. Кингсли прорубал путь впереди — его заклинания были мощными, точными и смертельными. Он не жалел врагов. Не сейчас и не здесь. Невилл… Невилл сражался так, как Гермиона никогда его не видела. Он не был тем неуклюжим мальчиком, который вечно терял свою жабу и путал ингредиенты на зельях. Он был воином. Солдатом. Тем, кто прошёл через ад и вернулся, чтобы отомстить. Он бил пожирателей одного за другим — Петрификус, Экспеллиармус, Конфринго, — и каждое заклинание находило цель. Его лицо было сосредоточенным, почти спокойным, и только глаза горели — тем самым огнём, который не могли погасить ни годы унижений, ни потери, ни сама война. Один из пожирателей — высокий, широкоплечий, с серебряной маской на лице — бросился на него. Невилл не дрогнул. Вскинул палочку, и заклинание сорвалось с его губ раньше, чем враг успел сделать шаг. — Экспеллиармус! Палочка пожирателя вылетела из рук, отлетела в темноту. Но он не остановился — бросился на Невилла с кулаками. И Невилл встретил его. Удар. Ещё удар. Пожиратель пошатнулся, но устоял. Схватил Невилла за горло, прижал к стене. Гермиона вскинула палочку, но не успела — Ремус оказался быстрее. Ступефай ударил пожирателя в спину, и тот рухнул, увлекая за собой Невилла. Они упали вместе, и Невилл, оказавшись сверху, ударил ещё раз — кулаком, прямо в лицо, в костяную маску, и та треснула, раскололась, открывая перекошенное от ярости лицо. — Это за моих родителей, — прошептал Невилл. И ударил снова. *** Они прорывались к выходу. Коридор сужался, петлял, уводил вниз, к воде. Гермиона бежала, и лёгкие горели, ноги подкашивались, правая рука отказывалась слушаться. Она сменила палочку на левую — неудобно, непривычно, но лучше, чем ничего. Позади — крики. Пожиратели не отставали. Их было слишком много. И вдруг — свет. Яркий, серебристый, живой. Патронус. Огромный, мохнатый, с рогами — она не узнала его, но он был мощным, почти первобытным. Он встал между ними и пожирателями, и те отшатнулись, закрывая глаза руками от ослепляющего света. — Быстрее! — закричал кто-то. — К воде! Гермиона не помнила, как они добежали до туннеля. Не помнила, как нырнула в ледяную воду, как плыла, захлёбываясь, теряя сознание, снова выныривая. Помнила только руки — чьи-то руки, которые тащили её вверх к воздуху. *** Она открыла глаза. Небо. Серое, низкое, но уже не такое чужое. Она лежала на холодном песке, и кто-то держал её за руку. Рон. Он был рядом — бледный, дрожащий, но живой. — Ты… ты пришла за мной, — прошептал он. — Как же я могла не прийти за тобой, Рон? Вокруг них были люди. Гарри, который помогал выбраться спасённым — восьмерым, они вытащили восьмерых. Тонкс, которая прижимала к груди Ремуса и плакала — впервые за всё время, наверное. Кингсли, который стоял на страже, вглядываясь в море, готовый к новой атаке. Невилл — он сидел на сером песке, опустив голову, и его руки дрожали, но в глазах было что-то новое. Что-то, чего она раньше не видела. Покой. Он сделал это. Он отомстил хотя бы в какой-то степени. Гермиона смотрела на них и считала. Ремус. Тонкс. Гарри. Кингсли. Невилл. Рон. Восемь спасённых. Все, кто пошёл с ней, — живы. А потом она увидела их. Фред и Джордж. Они шли по берегу, поддерживая друг друга, и их лица были в крови, в грязи, в усталости, но они шли. Живые. Оба. — Вы… вы живы, — прошептала Гермиона. — А ты сомневалась? — Фред попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, усталой. Повернувшись к Кингсли, тот комично приставил руку к виску, отдавая честь и докладывая: — Шахты взяты. Пятнадцать человек вытащили. Трое из наших ранены, один в крайне плохом состоянии, но целители уже работают над ним. Мы справились. Джордж ничего не сказал. Просто сел рядом с братом, опустил голову и закрыл глаза. Гермиона смотрела на них и чувствовала, как внутри неё что-то отпускает. Не всё. Не до конца. Но достаточно, чтобы вдохнуть. Она смотрела на Фреда и Джорджа, которые сидели на холодном песке, плечом к плечу, и молчали. Не шутили. Не улыбались. Просто сидели, глядя на серое, бесконечное море, и в их глазах было что-то, чего Гермиона никогда раньше не видела. Не усталость. Не страх. Что-то другое. Что-то, что появляется у людей, которые заглянули за край и вернулись, но оставили там часть себя. За несколько часов до выхода на она спустилась на кухню за водой и замерла в дверях, потому что оттуда доносились голоса. Молли кричала на Грюма, и её голос — тот самый, которым она звала детей к ужину, которым отчитывала Фреда и Джорджа за их шалости, которым пела колыбельные Джинни на каникулах в Норе на первом курсе, — сейчас был чужим. Сорванным. Полным такой боли, что у Гермионы перехватило дыхание. «Ты не можешь отправить их всех! — кричала Молли. — Ты не можешь забрать у меня всех детей разом! Не отправляй Фреда и Джорджа в Ливерпуль, найди кого-то более подходящего! Рон — в Азкабане, Джинни тренирует бойцов на полигоне, где в любой момент может быть облава! Артур — на постоянных дежурствах, я прекрасно знаю, что ты заставляешь Билла и Флёр допрашивать и пытать пленников! Ты понимаешь, что я остаюсь одна? Что я сижу здесь, в этом проклятом доме, и жду! Жду, когда кто-то постучит в дверь и скажет: «Молли, мне очень жаль…»!» Грюм что-то отвечал — тихо, глухо, — но она не слушала. Она плакала. Гермиона слышала её всхлипы, слышала, как она хватает ртом воздух, как стучит кулаком по столу. «Я устала, Аластор. Я устала пить успокоительные зелья при каждой вылазке. Я устала просыпаться по ночам и проверять, все ли дома. Я устала считать, сколько их ушло и сколько вернулось. Я устала бояться, что однажды в списке погибших я услышу имя кого-то из своих детей. Ты понимаешь это? Понимаешь?!» Гермиона тогда не стала заходить. Отступила в тень, прижалась спиной к холодной стене и закрыла глаза. Она не имела права это слышать. Не имела права видеть Молли такой сломленной, отчаянной и кричащей в пустоту. Но она запомнила. Каждое слово. Каждый всхлип. Каждую секунду этого разговора. И теперь, глядя на близнецов — живых, вернувшихся, но изменившихся, — она думала о том, что Молли была права. Война забирала всех. Даже тех, кто возвращался. Кольцо на пальце нагрелось. Ты вернулась. Его голос. Усталый. Тихий. Живой, но одновременно сухой. Вернулась. Я знал, что ты вернёшься. Она закрыла глаза. И впервые за долгое время улыбнулась. По-настоящему. *** Полигон находился за чертой города, там, где старые маггловские склады переходили в пустырь, заросший жухлой травой и утыканный ржавыми остовами машин, брошенных здесь ещё до начала войны, и которые никто не удосужился убрать. Рассвет только начинался — серый, холодный, безразличный, — и в этом сером свете лица собравшихся казались ещё более измождёнными, ещё более чужими, чем обычно. Но они были здесь. Все. Те, кто выжил после Ливерпуля. Те, кто вернулся из Азкабана. Те, кто ждал их в штабе, сжимая палочки и молясь, чтобы на этот раз потери были не такими страшными. Гермиона стояла в стороне, прижимая к груди правую руку — та снова начала дрожать, и мазь Чжоу, которую она нанесла час назад, почти не помогала. Она смотрела на людей, которые собирались вокруг импровизированного помоста — несколько досок, положенных на ящики, — и считала их взглядом. Тридцать. Сорок. Пятьдесят. Больше, чем она ожидала. Лица. Она вглядывалась в них, пытаясь найти знакомые, и находила — но какими они стали? Осунувшиеся, с тёмными провалами глаз, с заострившимися скулами, с губами, сжатыми в тонкую линию. Они не были солдатами — не теми, кого показывают на парадах, в отглаженной форме, с выправкой и блеском в глазах. Это были выжившие. Те, кто прошёл через ад и вернулся, но оставил там части себя. У кого-то не хватало пальцев. У кого-то через всё лицо тянулся шрам — рваный, уродливый, оставленный не заклинанием, а осколком стекла или камня. Кто-то опирался на самодельный костыль, и его нога ниже колена отсутствовала — оторвало взрывом, не хватило времени нарастить, не хватило зелий, не хватило ничего, кроме желания выжить. Они стояли молча. Не перешёптывались, как обычно бывает в толпе. Ждали. И в этой тишине было что-то древнее, почти ритуальное. В этой тишине вибрировал страх ожидания. Кингсли поднялся на помост первым. Он был в своей неизменной мантии — тёмно-синей, почти чёрной, с серебряной вышивкой по вороту, которая тускло поблёскивала в сером утреннем свете. Палочка за поясом. Лицо — тёмное, с резкими, словно вырубленными из камня чертами, — было непроницаемым. Он обвёл собравшихся долгим, тяжёлым взглядом, и Гермиона видела, как этот взгляд проходит по лицам, задерживается на каждом — на долю секунды, но достаточно, чтобы человек почувствовал: он увидел. — Вы знаете, зачем мы здесь, — начал Кингсли. Голос его был низким, глубоким, и он не повышал его — ему не нужно было. Этот голос разносился над пустырём сам, проникал под кожу, заставлял кровь бежать быстрее. — Не для того, чтобы считать мёртвых. Их мы считаем каждую ночь. Каждое утро. Каждый раз, когда кто-то не возвращается с задания, а мы делаем вид, что так и должно быть. Он сделал паузу. Ветер донёс запах гари — где-то далеко, может быть, в Лондоне, может быть, ближе, — и Гермиона почувствовала, как внутри неё что-то сжимается. — Мы здесь, потому что впервые за долгое время у нас есть то, чего не было уже много месяцев, — продолжил Кингсли. — Победа. Не та, о которой напишут в газетах. Не та, которой можно хвастаться перед теми, кто остался дома. Настоящая победа. Та, после которой люди возвращаются живыми. Он обвёл рукой группу спасённых, стоявших чуть поодаль. Восемь из Азкабана. Пятнадцать из Ливерпуля. Они жались друг к другу, кутались в чужие мантии, и в их глазах было то самое выражение, которое Гермиона узнавала в зеркале каждое утро. Пустота. Та самая, которая остаётся, когда из тебя вынимают всё, что делало тебя человеком, и оставляют только оболочку. — Двадцать три человека, — сказал Кингсли. — Двадцать три жизни, вырванные из лап смерти. Среди них — Рональд Уизли. Он указал на Рона в толпе, и тот вздрогнул, как от удара. Гермиона видела, как он сжал кулаки, как побелели костяшки, как он заставил себя поднять голову и посмотреть на толпу. Пять месяцев. Пять месяцев в аду, из которого не было выхода, а он стоял здесь — живой, израненный, но не сломленный. — Пять месяцев, — повторил Кингсли, и его голос стал жёстче. — Этот парень много чего успел повидать. И сегодня он стоит здесь. С нами. По толпе пробежал шёпот — не громкий, не возбуждённый, а тот, что бывает, когда люди не могут поверить в чудо, но чудо происходит у них на глазах. Гермиона видела, как меняются лица. Как в глазах, которые ещё минуту назад были пустыми, загорается что-то. Не надежда даже — что-то другое. Что-то, чему она не могла подобрать названия. Может быть, вера. В то, что они ещё могут. Что эта война ещё не проиграна. Что смерть — не единственный исход. — Эта операция, — продолжил Кингсли, и его голос стал громче, твёрже, — была спланирована и проведена человеком, которого многие из вас знают. Человеком, который прошёл через пытки Беллатрисы Лестрейндж. Который неоднократно лез в пекло: операции в Гринготтсе и Министерстве, и каждая из них — также успешна. Он повернулся к Гермионе. Протянул руку. — Гермиона Грейнджер. Она шагнула вперёд. Ноги дрожали. Правая рука пульсировала, и она чувствовала, как боль поднимается от запястья к локтю, от локтя к плечу, но она заставляла себя идти. Шаг. Ещё шаг. Доски помоста скрипнули под её ногами, и этот звук показался ей оглушительно громким в этой неестественной, выжидательной тишине. В этот момент она ненавидела того, что придумал это, и каждого, кто эту идею поддержал. Она встала рядом с Кингсли и подняла глаза. Десятки лиц. Десятки взглядов, устремлённых на неё. Она видела их всех — усталых, настороженных, недоверчивых. Видела, как некоторые перешёптываются, прикрывая рты руками, как будто боялись, что она услышит. Видела, как кто-то хмурится, скрещивает руки на груди, отводит взгляд. Видела сомнение, недоверие и мерзкое презрение. Она слышала ужасные слова не ушами — скорее самой кожей. Они висели в воздухе, как запах гари, как холод, который шёл от дементоров. Она сжала кулак. Правая рука пульсировала, но боль уже не была такой острой. Или просто перестала замечать. — С сегодняшнего дня, — сказал Кингсли, и его голос разнёсся над пустырём, отразился от ржавых остовов машин, от каменных развалин, от серого, низкого неба, — Гермиона Грейнджер официально вступает в должность советника по стратегическим операциям Ордена Феникса. С правом принимать решения и с правом вести вас туда, куда она сочтёт нужным. Гул голосов стал громче. Гермиона слышала обрывки фраз — резких, как пощёчины: «…после того, что с ней случилось…», «…она же едва стоит…», «…её рука…». Она не отводила взгляда. Смотрела на них — прямо, не мигая. И постепенно голоса стихали. Не потому, что они приняли её. Потому что она не давала им повода продолжать. Грюм поднялся на помост следом. Его протез громыхнул по доскам — тяжёлый, металлический, с характерным лязгом, который Гермиона узнала бы из тысячи. Он встал рядом с ней, и она почувствовала запах — старый табак, огневиски, порох. Запах войны. Запах человека, который прошёл через такое, что другим и не снилось, и выжил только потому, что не умел умирать. Он обвёл толпу своим единственным глазом. Живым. Острым. Оценивающим. И гул стих окончательно. Наступила та самая тишина, в которой слышно только дыхание десятков людей и ветер, завывающий в развалинах. — Я слышу, о чём вы шепчетесь, — сказал Грюм. Голос его был грубым, резким, как ржавое железо. — Девчонка. Едва держит палочку. Рука у неё дрожит. В бою от неё толку — как от маггла с палкой. Что она может? Как она поведёт нас в бой, если сама едва стоит на ногах? Он сделал паузу. Смотрел на них, и в его единственном глазу горел тот самый огонь, который заставлял людей идти за ним даже тогда, когда надежды не оставалось. — А я вам скажу, что она может, — продолжил он. — Она может то, чего не можем мы. Она видит то, чего мы не видим. Потому что мы смотрим на карты, на схемы, на отчёты разведки, а она смотрит на войну. На всю эту проклятую мясорубку — сверху, сбоку, изнутри. Она видит связи, которых мы не замечаем. Просчитывает ходы, которые нам даже в голову не приходят. И пока вы тут шепчетесь о том, что она «убогое дитя», — он выплюнул это слово, как ругательство, — она вытащила из Азкабана восемь человек. Из Ливерпуля — пятнадцать. И не потеряла ни одного бойца. Он ткнул пальцем в сторону Рона. Тот стоял, вжав голову в плечи, и смотрел в землю. — Этот парень, — сказал Грюм, — пять месяцев гнил в камере. Если бы не она — он до сих пор был бы там. Или уже сдох бы. А те, кто вернулся из Ливерпуля, — он обвёл рукой спасённых, — были бы мертвы. Или, что хуже, стали бы теми тварями, которых Том, драккл его дери, Реддл создаёт в своей лаборатории. Тишина стала ещё гуще. Гермиона чувствовала её кожей — как она давит, сжимает, не даёт дышать. — Без единой потери, — сказал Грюм. — Вы слышите? Без. Единой. Потери. За всю эту проклятую войну у нас не было ни одной операции, где мы не оставили бы на поле боя своих. А она сделала это. С этой рукой. — Он кивнул на правую руку Гермионы, которая дрожала, несмотря на все её усилия. — С этим телом, которое едва держит её на ногах. С этой головой, которая работает даже тогда, когда всё остальное отказывает. Он повернулся к ней. Посмотрел долгим, тяжёлым взглядом. В его единственном глазу она видела что-то, чего никогда раньше не замечала. Не жалость. Не снисхождение. Признание. Тяжёлое, выстраданное, неохотное — но признание. — Вы все можете её не выбирать, — сказал он. Голос его был тихим, но в этой тишине его слышали все. — Но я выбираю её. Он протянул ей руку. Широкую, мозолистую, со шрамами, которые пересекали ладонь в разных направлениях. Пальцы, которые держали палочку, убивали, спасали, сжимались в кулак, когда не было сил идти дальше. Руку человека, который прошёл через ад и вернулся, но оставил там всё, что делало его человеком. Гермиона смотрела на эту ладонь. На шрамы. На въевшуюся грязь, которую не брали никакие очищающие чары. На кольцо — старое, потускневшее, с гербом, который она не узнавала. Она подала свою. Грюм сжал её. Крепко. До хруста в костях. До боли, которая была почти приятной, потому что напоминала: ты ещё здесь. Ты ещё жива. Ты ещё можешь. И толпа взорвалась. Не аплодисментами — чем-то другим. Криками. Выкриками, которые она не сразу разобрала, а когда разобрала — почувствовала, как внутри неё что-то переворачивается. Они скандировали её имя. Просто — имя. Её имя. То самое, которое она носила с гордостью, а потом — как клеймо. А теперь они кричали его — громко, яростно, с той самой надеждой, которая появляется только тогда, когда люди понимают: мы ещё можем, ведь мы ещё не проиграли. Она стояла на помосте, сжимая руку Грюма, и смотрела на них. На эти лица — измождённые, израненные, но живые. На эти глаза, в которых горел огонь. На эти рты, которые выкрикивали её имя снова и снова. И впервые за долгое время она почувствовала не пустоту. Что-то другое. Что-то, чему она не могла подобрать названия. Что-то похожее на… Она не знала. Но ей хотелось верить, что это — надежда. *** После завтрака Тонкс грандиозно сообщила всем в штабе, что из «неизвестного источника» сегодня на рассвете на резервный счёт Сопротивления был совершён перевод крупной суммы в размере, которой, по прогнозам, должно хватить, чтобы протянуть, по меньшей мере, пару месяцев широкой на траты жизни. Гермиона улыбнулась. Этот перевод из «неизвестного источника» походил на вознаграждение за сохранность её жизни. «Без единой потери». Эта фраза звенела в её голове весь день. Она звучала, когда Гермиона шла по коридорам штаба, и люди, которые раньше отводили взгляды, теперь смотрели на неё — кто с уважением, кто с любопытством, кто с завистью. Она звучала, когда она сидела на кухне, сжимая в руках кружку с остывшим чаем, и смотрела на свои руки. На правую, которая дрожала. На левую, которая дрожала тоже. На шрамы, которые никогда не исчезнут. «Без единой потери». Но потери были. Всегда были. Просто не в этот раз. Она думала о женщине с тёмными волосами и чёрными руками, которую оставила в лаборатории. Об умирающих людях на операционных столах, которых даже не успела рассмотреть. О десятках, может быть, сотнях других, которые остались там, в темноте, на других уровнях Азкабана. Они не были «потерями» в отчёте. Они просто… не были спасены. Но она помнила их. Каждого. Каждое лицо, которое видела мельком, краем глаза, пока бежала к выходу. Каждый крик, который слышала сквозь шум битвы. Каждую жизнь, которую не смогла вырвать из лап смерти. «Без единой потери». Красивые слова. Пламенная речь. Поднятый боевой дух. Всё это было нужно. Всё это было важно. Но она знала правду. Знала, что победа всегда пахнет кровью. Даже когда потерь нет. Гермиона уже изрядно успела расслабиться после вылазки, направляясь в спальню, чтобы немного отдохнуть, когда прыткая рука сомкнулась чуть выше её локтя и дёрнула в небольшую подсобку. — Какие заклинания ты использовала на пожирателях в Азкабане? — Голос Тонкс был жестоким и властным, таким, что вселенский ужас хватал сердце и не отпускал его. — Я… — вдыхая воздух рваными глазками, Гермиона попыталась рассмотреть лицо Нимфадоры, находящейся в экстремальном близости к её лицу. — Усеки вот что: Ремус не сдал тебя с потрохами Грюму лишь по причине того, что слишком сильно верит в тебя. Оправдай его надежды и поимей совесть. Ещё раз подобное повториться — полетишь впереди тапочек к своему пожирателю, и я не посмотрю на то, что ты такая талантливая, — ядовитые слова били один за другим словно пощёчины. — Если ты думаешь, что оказала всем услугу — ты идиотка. Русская магия слишком тёмная, даже для того, чтобы просто о ней читать. Тонкс вышвырнула Гермиону из подсобки как котёнка настолько быстро, что она даже не успела набрать воздуха в лёгкие, чтобы хоть как-то ответить на её слова. *** Вечер опустился на штаб серыми, тягучими сумерками. Закат уже догорел, и небо над Лондоном налилось тем свинцовым оттенком, который бывает только ранней весной, когда зима ещё не сдалась, но уже отступает. Гермиона сидела на подоконнике в комнате, которую делила с девочками, и смотрела на пустую улицу. Было тихо — Джинни ушла выпрашивать у Ремуса минуту, чтобы её подпустили к Рону, Лаванда дежурила в лазарете, Брайони и Пэнси где-то бродили по штабу, — и она была почти благодарна этой тишине. Почти. Потому что тишина означала, что никто не задаёт вопросов. Не смотрит с тем выражением, которое она видела на лицах весь день. Не ждёт, что она скажет что-то важное, мудрое, правильное. Пальцы правой руки пульсировали, и она машинально тёрла их, хотя знала, что это не помогает. Она смотрела в окно и считала. Не удары сердца — лица. Тех, кого они спасли. Восемь из Азкабана, пятнадцать из Ливерпуля. Двадцать три жизни, вырванные из лап смерти. Двадцать три человека, которые сегодня ночью будут спать в безопасности, в тепле, под защитой чар, а не на холодном каменном полу, не под крики дементоров, не в ожидании очередной пытки. Двадцать три. И тех, кого они не смогли спасти. Женщина с тёмными волосами и чёрными руками. Те люди, что уже погибли, или только начинающие умирать на операционных столах, которых она даже не успела рассмотреть — только мельком, краем глаза, пока бежала к выходу. Десятки, может быть, сотни других, которые остались на других уровнях, куда они даже не сунулись, потому что времени не было. Они не видели даже половины. Азкабан огромен, а они побывали лишь в паре помещений. Рон вернулся. И это было чудо. Но чудеса не случаются сами по себе. За каждым чудом стоит кто-то, кто заплатил за него. Кто-то, кто отдал больше, чем мог. Близнецы. Она возвращалась к ним мысленно снова и снова — к тому, как они сидели на холодном песке, плечом к плечу на фоне серого, бесконечного моря, и молчали. Не так, как молчат уставшие после боя, — иначе. Их молчание было плотным, осязаемым, заполненным тем, что не требовало слов. Фред больше не улыбался своей прежней улыбкой — той, от которой даже в самые тёмные времена что-то теплело внутри. Эта улыбка исчезла где-то в шахтах Ливерпуля. Джордж смотрел на брата так, словно боялся: если отвести взгляд хоть на секунду, Фред исчезнет. Растворится в сером воздухе, в холодном песке, в этой войне, которая уже забрала слишком многих. Гарри. В лаборатории, когда чёрный луч ударил его в грудь и отбросил к стене с такой силой, что камень треснул, он даже не вскрикнул. Сполз на пол, встряхнул головой, поднялся — и снова был в бою. Снова прикрывал её спину. Снова принимал на себя удары, предназначенные другим. Он делал это не из героизма — из чего-то более глубокого, въевшегося в саму его суть: из убеждения, что его жизнь стоит меньше, чем жизни других. Что он — всего лишь оружие, которое должно выдержать до конца, а потом — неважно. Драко. Здесь мысли спотыкались. Думать о нём было всё равно что прикасаться к открытой ране: боль начиналась где-то в груди, под рёбрами, и растекалась по телу медленно, неумолимо, как тот самый яд, который Беллатриса впрыснула в её кровь отравленным кинжалом. Только этот яд не убивал — он заставлял чувствовать. Вся эта операция — Азкабан, Ливерпуль, двадцать три спасённые жизни, Рон, вернувшийся из ада, — была бы невозможна без него. Без всей информации, что он добыл для них, и, конечно же, его обратной легилименции — магии, не описанной ни в одном учебнике, освоенной им самостоятельно только ради того, чтобы она видела. Она кричала в Ордене, что она ценный боец, и это было правдой. Но настоящая правда, которую она не произносила вслух, заключалась в том, что абсолютно всё держалось на нём. Не на Грюме с его опытом и паранойей, не на Кингсли с его стратегическим мышлением, не на Гарри с его готовностью умереть за всех — на Драко Малфое, существовавшем в двух мирах одновременно. Там, среди пожирателей, где каждый неверный взгляд мог стоить ему жизни. И здесь, среди них, где его ненавидели за фамилию и терпели только потому, что без него они были бы слепы, глухи и обречены. Он выкладывался за гранью возможного — там, где уже не осталось ничего, кроме пустоты и боли. Не спал ночами: кольцо на её пальце нагревалось в одно и то же время, и она знала — он лежит без сна, глядя в потолок. Он почти потерял себя — за окклюменционными барьерами, за масками, за малфоевской бронёй - ещё оставался человек, но тот был… сломанный. Потерявший отца — не физически, хуже: Люциус стал врагом, пытавшим его жену под оборотным зельем. Потерявший мать — она выжила, но прежней уже не будет. Потерявший друзей, разлетевшихся по миру. Потерявший самого себя — того мальчишку, верившего когда-то в чистоту крови, а теперь смотревшего на чёрную метку с пониманием: обратного пути нет. И всё это — из-за неё. Не из-за великой победы добра над злом. Потому что он выбрал её — тогда, когда впервые поцеловал её, не зная, что этот поцелуй перевернёт всю его жизнь. Он бы не предавал Волдеморта, не передавал бы информацию Ордену, не влезал бы в это дерьмо по самые уши. Он мог бы остаться в стороне. Мог бы выжидать. Мог бы, в конце концов, просто сбежать — туда, где нет войны, где нет смерти, где можно начать всё заново. Но он выбрал её — и теперь расплачивался за этот выбор каждой секундой своего существования. Кольцо на пальце было тёплым. Находился где-то там, в квартире или в очередной командировке, и думал о ней. Она чувствовала это через связь, через тепло металла на коже, через ту невидимую нить, которая держалась между ними уже больше года и не рвалась, сколько бы испытаний ни выпало на их долю. Она ничего не могла с этим сделать. Только стоять в полутьме, прижимая руку к груди, и повторять про себя — не молитву, что-то другое, единственное, что осталось: «Пожалуйста. Пусть он выживет. Пусть вернётся. Пусть снова станет собой — ради себя. Потому что он заслужил. Потому что без него этот мир не имеет смысла». Дверь скрипнула. Она не обернулась — узнала шаги. Гарри всегда ходил немного тяжелее, чем нужно, словно нёс на плечах невидимый груз, который не позволял ему ступать легко. Он вошёл, прикрыл за собой дверь и замер. Она чувствовала его взгляд — на своей спине, на своих плечах, на правой руке, которая снова начинала дрожать. — Тонкс… она отчитала тебя за те заклинания, да? Голос его звучал странно. Не так, как обычно. В нём было что-то, чего она не могла распознать — не осуждение, не страх, не любопытство. Что-то другое. Глядя в отражение Гарри в окне, она видела, как он мялся, переступал с ноги на ногу, и ей стало физически некомфортно находиться рядом с ним. Она повернулась. — Давай, отчитай и ты меня, — сказала она. Голос прозвучал резче, чем она хотела, но она не стала смягчать его. — Скажи, что я перешла черту, что я стала той, кого мы поклялись победить. Гарри смотрел на неё. Долго. Очень долго. Его зелёные глаза — те самые, которые она знала с одиннадцати лет, смотрели на неё с выражением, которого она не могла прочитать. — Нет-нет-нет, — сказал он наконец. Тихо. Почти шёпотом. — Я… я хотел сказать совсем не это. Он шагнул ближе. Остановился в паре футов от неё, и она видела, как он сжимает и разжимает кулаки — привычка, которая появилась у него после смерти Сириуса и так и не исчезла. Как он поправляет очки — машинально, хотя они сидели идеально. Как он кусает губу — с той стороны, где был шрам, которого почти не видно, но она знала, что он там. — Я не разделяю твоего мнения насчёт тёмных искусств, — сказал он. — Ты знаешь это. Я всегда считал, что есть черта, которую нельзя переходить. Он замолчал. Сглотнул. Она видела, как дёрнулся его кадык. — Но я также считаю, — продолжил он, — что эта война не оставляет нам выбора. Что иногда… иногда то, что мы считали невозможным, становится единственным способом выжить. И если эта магия — эти заклинания, которые ты использовала, — если они смогут спасти тебя в решающем бою, то так тому и быть. Она смотрела на него и не верила своим ушам. Гарри Поттер. Мальчик-Который-Выжил. Тот, кто всегда верил в светлую магию, в добро, в то, что правильные средства ведут к правильной цели. Он только что сказал ей, что принимает её выбор. Даже если не согласен с ним. — Я не хочу терять тебя, Гермиона, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я уже… я уже терял слишком многих. Родителей. Сириуса. Дамблдора. Если я потеряю ещё и тебя… — Он не договорил. Отвернулся, снял очки, потёр глаза — быстро, зло, словно пытался стереть что-то, чего там не было. — Гарри… — начала она, но он перебил. — Те два месяца. — Он надел очки, но не повернулся к ней. Смотрел в стену, и голос его был глухим, как будто он говорил не с ней, а с самим собой. — Когда ты лежала и не могла даже говорить… я думал, что потерял тебя. Не физически — ты была жива, я видел тебя каждый день, я сидел у твоей кровати, держал тебя за руку и говорил с тобой, хотя ты не отвечала. Но та Гермиона, которую я знал… её не было. Ты была где-то далеко. В том аду, из которого не могла выбраться. Он повернулся. Посмотрел на неё, и она увидела его глаза — без очков они казались ещё более зелёными, ещё более уязвимыми. — Я каждый день говорил с тобой, — продолжил он. — Я говорил и говорил, и мне казалось, что ты не слышишь. Что ты уже не вернёшься. Что та Гермиона, которая спорила со мной о домашних заданиях, которая тащила нас с Роном за шкирку через все испытания, которая всегда знала, что делать, даже когда никто не знал, — что она умерла. Осталась там, в Мэноре. Она молчала. Не могла говорить. Слова застряли в горле, и она только смотрела на него — на его бледное лицо, на тени под глазами, на шрам, который, казалось, стал ещё темнее за последние месяцы. — А потом ты вернулась, — сказал он. — Не сразу. Не вдруг. Медленно. По кусочкам. Сначала — просто открыла глаза и посмотрела на меня. Потом — заговорила. Потом — встала. Потом — пошла. И я смотрел на тебя и не верил. Ты была другой. Но ты была здесь. Живая. Настоящая. И я… — Он осёкся. Сжал кулаки. — Я так боялся, что ты не вернёшься. Что я останусь один. Что мне придётся идти до конца без тебя. А я не знаю, смог бы я. Без тебя. Без Рона. Без всех, кто всегда был рядом. Он замолчал. Опустил голову. Плечи его дрожали — едва заметно, но она видела. Гермиона шагнула к нему. Протянула руку — правую, ту самую, на которой горело слово, — и коснулась его щеки. Он вздрогнул, но не отдёрнулся. — Я здесь, — сказала она. Это всё, на что её хватило. Сегодняшний день успел вымотать её до предела. Он поднял глаза. В них стояли слёзы — он не позволял им упасть, но они были там, на самой границе, и она видела их. — Я рад, что ты — снова ты, — сказал он. Голос его был тихим, почти неслышным. — Другая, но ты. Я не хочу, чтобы ты притворялась, что всё в порядке. Я не хочу, чтобы ты прятала свою боль, свою магию. Ты — это ты. Та, кто прошла через ад и вернулась. Та, кто спасла Рона. Та, кто спланировала операцию, которую никто не смог бы спланировать. Та, кто… кто всегда была сильнее меня. Даже когда я этого не понимал. — Гарри… — Нет, дай мне договорить. — Он взял её за руку — за правую, и она почувствовала, как его пальцы сжимаются вокруг мелких шрамов на пальцах. — Та магия, которую ты применила в лаборатории, — это не то, что делает тебя другой. Я смотрел на тебя там, я видел, как ты убила их — всех троих, — и я не видел чудовища. Я видел человека, который защищал тех, кого любит. Который делал то, что должен был сделать, который выжил — и дал выжить другим. Она смотрела на него. На его лицо, которое было таким родным, таким знакомым, что у неё сжималось сердце. — Ты — Гермиона Грейнджер, мой самый верный друг. Та, кто всегда знала, что делать, даже когда я не знал. И я не позволю тебе забыть это. Никогда. Она не выдержала. Шагнула вперёд, обняла его — крепко, так крепко, что он, кажется, даже охнул, — и уткнулась лицом в его плечо. Он замер на секунду, а потом обнял в ответ. Его руки были тёплыми, живыми, настоящими, и она чувствовала, как он дрожит — или это она дрожала, она уже не понимала. — Спасибо, — прошептала она в его свитер. — Я всегда буду рядом, — ответил он. — Ты и я. И Рон. Мы всегда будем вместе. Что бы ни случилось. Она отстранилась. Посмотрела на него. На его лицо, которое было серьёзным, но в глазах — в этих зелёных, родных глазах — горел тот самый огонь, который делал его Гарри Поттером. Не Избранным. Не Мальчиком-Который-Выжил. Просто Гарри. Её другом. Они замолчали. Тишина между ними была привычной — той, которая не требует слов. — Я думал, что потерял его, — сказал он тихо спустя какое-то время. — Рона. Когда он исчез… я думал, что это конец. Что мы уже его не сможем увидеть. — Мы смогли. — Смогли. Но какой ценой? Она не ответила. Потому что не знала ответа. Потому что цена была слишком высока, чтобы произносить её вслух. — Он изменился, — продолжил Гарри. — Рон. Его держат запертым в комнате Регулуса. Я упросил Тонкс дать мне минуту, чтобы просто его увидеть. Я смотрел на него сегодня, и… я не узнавал его. Он был там, рядом, но как будто… как будто часть его осталась в Азкабане. В той камере. — Так и есть, — сказала Гермиона. — Часть его действительно осталась там. Как часть меня — в Мэноре. Как часть тебя — в той ночи, когда погиб Седрик. Мы все оставляем части себя там, где нам было больно. Это не делает нас слабее. Это делает нас… другими. — Другими, — повторил Гарри. — Я не хочу быть другим. Я хочу быть собой. Тем, кем был до войны. Тем, кто верил, что добро побеждает зло, что справедливость существует, что… — Что Дамблдор всё исправит? — перебила она. — Что кто-то другой решит наши проблемы? Что мы просто должны дождаться, и всё станет хорошо? Он замолчал. Смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Ты так стала похожа на Малфоя, — сказал он. — Куда больше, чем я думал. — Я и есть Малфой, забыл? Гарри растянул губы в горькой улыбке. — Когда-то я бы и сама ужаснулась от подобных слов, — Гарри кивнул. Отвёл взгляд. Снова сжал кулаки. — Я боюсь, — сказал он тихо. — Не смерти. Не боли. Я боюсь, что когда всё это закончится… я не смогу вернуться. Что тот Гарри, которым я был, — он умер. И я никогда не смогу быть собой. Настоящим. Гермиона протянула руку, накрыла его ладонь своей. Правая дрожала, но она не отдёргивала. — Ты будешь собой, — сказала она. — Другим, но собой. Мы все будем. Просто нужно время. И нужно… позволить себе быть. Не сражаться. Не выживать. Просто быть. — А ты? — Он поднял глаза. — Ты позволяешь себе быть? Она молчала. Долго. Смотрела на свои руки, на дрожащие пальцы. — Я учусь, — сказала она наконец. — Каждый день. Иногда получается. Иногда — нет. Но я пытаюсь. Гарри сжал её руку. Крепко. По-настоящему. — Мы справимся, — сказал он. — Вместе. Как всегда. — Как всегда, — повторила она. *** Совет собрали в гостиной, когда за окнами окончательно стемнело. Гермиона вошла одной из последних и сразу почувствовала напряжение — густое, липкое, висящее в воздухе, как дым. Грюм сидел во главе стола, сжимая в руках свою неизменную флягу. Кингсли — справа от него, с прямой спиной и непроницаемым лицом. Макгонагалл — слева, и её пальцы нервно постукивали по столешнице. Тонкс, Ремус, Артур, Билл — все были здесь. И Рон. Он сидел напротив всех за столом в одиночку, сгорбившись, и смотрел в пол. Его рыжие волосы — спутанные, но уже не чёрные от крови — падали на лицо, и он не убирал их. Пять месяцев. Пять месяцев он провёл в аду, и теперь, вернувшись, должен был отвечать на вопросы. Доказывать, что не сломался. Что не предал. Что всё ещё свой. Гермиона села рядом с Биллом. Не касалась — просто была рядом. Он чуть повернул голову, и она увидела его глаза — усталые, пустые, но живые. В них читался страх потерять брата, которого и так успел уже похоронить, навсегда. — Начинай, — сказал Грюм, кивая Рону. — Рассказывай. Всё. С того момента, как исчез. Рон поднял голову. Обвёл взглядом собравшихся. Сглотнул. — Я знаю, о чём вы думаете, — сказал он. Голос его был хриплым, надтреснутым. — Что меня могли завербовать. Что я мог предать. И я… я понимаю. На вашем месте я бы подозревал себя ещё больше. Гермиона открыла рот, чтобы возразить, но Рон остановил её жестом. — Не надо, — сказал он. — Я знаю, что ты скажешь. Я виноват. Я ушёл. Бросил вас. Бросил Гарри. Бросил тебя. И если бы я мог вернуться и всё изменить… Он замолчал. Сжал кулаки. Костяшки побелели. — После того, как мы поругались, — продолжил он, — я аппарировал. Не знаю куда. Просто… просто хотел исчезнуть. Провалиться сквозь землю. И меня расщепило. Он задрал штанину. На его ногах не было обуви. Он рывком стянул с левой носок, и Гермиона увидела — там, где должны были быть пальцы, зияли уродливые, затянувшиеся рубцы. Двух пальцев не было. Отрезало начисто. — Выкинуло меня на берегу где-то у моря. Я даже не знал, где я. Просто лежал на песке, истекал кровью, и думал, что умру. А потом… потом меня нашла семья магглорождённых. Они прятались в небольшой деревне, делали вид, что они магглы. Они обработали рану, залечили ногу, дали кров. Я пробыл у них несколько дней. А когда собрался возвращаться… не смог вызвать патронуса. Он замолчал. Смотрел на свои руки. — На душе было слишком много… всего. Я не мог. Просто не мог. А в тот же вечер на деревню напали. Они жгли дома, убивали всех, кто попадался под руку. И я… я не мог просто стоять и смотреть. Я собрал их — эту семью, обычных магглов, которые ничего не понимали в магии, и ещё пару семей полукровок и магглорождённых, которые тоже прятались там. Мы с трудом отбились и покинули выжженную землю. Гермиона слушала и чувствовала, как внутри неё что-то сжимается. Он не просто выживал. Он спасал. Всё это время, пока они думали, что он мёртв или в плену, он спасал людей. — После этого я решил, что не вернусь, — продолжил Рон. — Что я бесполезен в Ордене. Без Гарри. Без тебя, Гермиона. Я думал, что куда полезнее буду там — помогать таким же, как они. Мы перекочевали в соседнюю деревню, потом в другую. Находили ещё семьи. Прятались. А через несколько недель нашли в порту человека, который вывозил грязнокровок за границу. За деньги. Небольшие, но у нас было немного галеонов — то, что собрали по крупицам. Я отправил первую группу. Потом ещё одну. Он сглотнул. Голос его дрогнул. — Я хотел вернуться. Каждый день хотел. Но прошло уже столько времени… я думал, что вы меня не простите. Что я предал вас. Ведь я… я клялся Тонкс, что до последнего буду с Гарри. Что буду оберегать его. Что не оставлю вас в беде. Что помогу тебе, Гермиона, потому что ты была слишком слаба, слишком… слишком нуждалась в защите. А я бросил вас. И это… это было предательство. Тонкс отвела взгляд. Гермиона видела, как она сжала кулаки. — Я скитался по Британии, — продолжил Рон. — Сам не знал зачем. Пытался найти след пожирателей, понять, куда они направляются, что планируют. Но они нашли меня раньше. Я попал в плен. Меня держали с парой чистокровных «предателей», пытали около двух недель. Собирались отправлять в лабораторию — ту, о которой вы говорили. Но мы сбежали. Убили пятерых пожирателей, украли палочки. И попали в Манчестер. Он замолчал. Гермиона видела, как его лицо становится серым. — Там было… кровавое месиво, — прошептал он. — Пожиратели жгли целые кварталы. Мы пытались помочь, но нас было слишком мало. Мы потеряли двоих. А потом узнали, что Ливерпуль берут штурмом, и отправились туда. Думали, что сможем помочь. — И вас взяли в плен, — сказал Грюм. Не спросил — констатировал. — Да. В шахтах. Они держали там пленников — магглорождённых, полукровок, «предателей крови». Заставляли добывать медь, которая никому не была нужна. Зачем-то брали кровь. Наказывали за каждую провинность. И я… я трижды поднимал восстание. Первый раз — нас избили так, что я чудом выжил. Второй — убили почти всех, кто пошёл за мной. А третий… Он замолчал. Сжал кулаки так, что костяшки побелели до синевы. — Третий раз случился после того, как я узнал, что операция Ордена провалилась. Что взяли практически всех. Я думал сдаться. Думал, что это конец. Что мы проиграли. Но сдаться — значит проиграть войну. И я не мог. Не после всего. Мы проработали план — все пленники, кто ещё мог оказывать сопротивление. Первых псов нам удалось задушить шнурками от обуви. Мы убили где-то дюжину пожирателей, забрали их оружие. Мы почти выбрались. Но у них был артефакт. Какая-то древняя штука, которая выпускает ультразвук и блокирует магию. Нас вырубили всех разом. А когда я очнулся… я уже был в Азкабане. И сбежать оттуда было никак. Тишина. Густая, липкая, полная недосказанного. Гермиона смотрела на Рона. На его бледное лицо. На дрожащие руки. На шрамы, которых она раньше не видела. — Ты не предатель, Рон, — сказала она тихо. — Ты герой. Ты спас десятки людей. Ты боролся, даже когда не было надежды. — Я бросил вас, — перебил он. Голос его дрожал. — Я оставил Гарри одного. Оставил тебя одну. И если бы не Малфой… если бы не он, ты была бы мертва. Гарри был бы мёртв. Все были бы мертвы. Он поднял глаза. Посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Я был неправ, — сказал он. — И я… я должен извиниться перед тобой. Перед всеми. Гермиона не ответила. Только сжала его руку. Крепко. По-настоящему. Грюм откашлялся. — Хватит нежностей. Теперь к основной части. Аластор посмотрел на Нимфадору и коротко кивнул. Та встала из-за стола, обогнула его дугой и остановилась прямо напротив рыжего, крепко сжимая в кулаке что-то. Когда она разжала пальцы, Гермиона увидела маленький стеклянный пузырёк. Жидкость внутри была прозрачной, как вода. Веритасерум. Внутри неё всё похолодело. — Это обязательно? — спросила она, и голос её прозвучал резче, чем она хотела. — Он только что вернулся. Он едва стоит на ногах. Вы хотите допрашивать его под сывороткой? — Именно потому, что он едва стоит на ногах, — ответила Тонкс, не глядя на неё. Она смотрела на Рона — прямо, не мигая, тем самым взглядом, который Гермиона видела у неё только во время допросов. — Его организм ослаблен. Разум — тоже. Легилименция сейчас может сломать его окончательно. Сыворотка — безопаснее. — Безопаснее? — Гермиона вскочила. — Вы собираетесь накачать его зельем, которое выворачивает наизнанку, и называете это «безопаснее»? — Гермиона. — Рон поднял руку, останавливая её. Голос его был тихим, усталым, но в нём была та самая сталь, которую она не слышала уже очень давно. — Всё нормально. Я понимаю. На их месте я бы сделал то же самое. Он посмотрел на Тонкс. На пузырёк в её руке. На лица собравшихся — Грюма, Кингсли, Макгонагалл, Ремуса, Артура, Билла. Все они смотрели на него, и в их взглядах было разное. У кого-то — сочувствие. У кого-то — холодная, профессиональная отстранённость. У кого-то — та самая подозрительность, которая появляется у людей, слишком долго проживших на войне. — Я знаю, — сказал Рон. — Я знаю слишком много. Он протянул руку. Ладонь дрожала, но он не отдёргивал её. — Давай. Спрашивай. Я отвечу. Тонкс взяла стул, поставила его напротив Рона и села. Её лицо было спокойным, почти безэмоциональным, но Гермиона видела, как она сжимает пузырёк — слишком сильно, до побелевших костяшек. Она не хотела этого делать. Но должна была. Потому что Рон знал о Драко. Знал о связи Ордена с ним. Знал о крестражах. Знал всё. И если хоть слово из этого дошло до Волдеморта… Рон взял пузырёк, откупорил и выпил залпом. Поморщился. Отставил пузырёк на стол и посмотрел на Тонкс. Его глаза — голубые, усталые, но живые — встретились с её. — Начинай, — сказал он. Тонкс подалась вперёд. Её голос стал другим — тихим, вкрадчивым, с той особенной интонацией, которая не оставляла шанса на уклончивый ответ. — Назови своё полное имя и дату рождения. — Рональд Билиус Уизли. Первое марта тысяча девятьсот восьмидесятого года. — Где ты находился последние пять месяцев? Рон сглотнул. Гермиона видела, как дёрнулся его кадык. — После того, как я… после ссоры я аппарировал. Меня расщепило. Выкинуло на берегу, где-то у моря. Меня нашла семья магглорождённых, они выходили меня. Потом я помогал им и другим семьям прятаться от пожирателей. Отправил несколько групп за границу. Потом меня схватили. Держали с другими «предателями крови». Мы сбежали, убили пятерых пожирателей. Попали в Манчестер, там была бойня. Потом — Ливерпуль, шахты. Там я поднимал восстания. Трижды. Нас ломали, но мы поднимались снова. Потом — Азкабан. Одиночная камера. И вот я здесь. — До того, как ты выпил сыворотку правды, ты говорил только правду? — Да. Тонкс не дала ему передышки. — Тебя пытали? — Да. — Кто? — Разные. Я не знаю имён. Они не представлялись. — Беллатриса Лестрейндж была среди них? Пауза. Рон сжал кулаки. Гермиона видела, как побелели его костяшки, как напряглись плечи, как он борется с собой, чтобы не отвести взгляд. — Да. — Сколько раз? — Три. Может, четыре. Я не считал. После второго раза перестал считать. Гермиона почувствовала, как внутри неё всё сжимается. Беллатриса, которая наслаждалась болью, как другие наслаждаются музыкой или вином, пытала Рона, а он даже не помнил точно сколько раз — потому что после определённого порога боль перестаёт быть событием и становится фоном. — Что она хотела узнать? — спросила Тонкс. — Всё. Где Орден. Кто входит в совет. Какие операции планируются. Где Гарри. Где Гермиона. — И ты рассказал? — Нет. — Почему? Рон усмехнулся — криво, безрадостно, той усмешкой, которая не имела ничего общего с весельем. — Потому что я не знал. Я ушёл от ребят пять месяцев назад, Тонкс, а на миссию с ними — ещё раньше. Я не знал, где вы, что вы планируете, кто в совете. Я даже не знал, живы ли вы вообще. Всё, что я знал, — устарело на месяцы. Они поняли это быстро. И очень злились. Тонкс чуть склонила голову. Её взгляд стал острее. — Ты знал о нашем информаторе. О том, кто работает на нас среди пожирателей. — Знал. — Ты испытываешь к нему ненависть? Рон сжал челюсти. Гермиона видела, как желваки заходили под кожей. Сыворотка не давала ему солгать, но и не заставляла говорить то, чего он не хотел. Он мог молчать. Но он ответил. — Да. — Ты хотел бы, чтобы он умер? Пауза. Долгая. Слишком долгая. — Да… раньше… Сейчас… сейчас я не знаю. Я не могу его ненавидеть так, как раньше. Но и простить… простить пока не могу. — Гермиона видела, как он пытается не говорить тех слов, которые говорит, как пытается противиться веритасеруму, но у него совсем это не получалось, должно быть, ему было очень больно. Тонкс подалась вперёд ещё ближе. Её голос стал тише, но в нём появилась та самая сталь, которая не оставляла шанса на увиливание. — Ты выдал его? Под пытками, в бреду, случайно — ты назвал его имя? Ты хоть словом, хоть намёком дал понять, что Драко Малфой работает на Орден? Рон посмотрел ей прямо в глаза. Его взгляд был твёрдым. Ясным. Живым. — Нет. Ни намёком. Ни в бреду, ни под Круцио, ни когда меня резали. Я не выдал его. — Почему? — спросила Тонкс. — Ты ненавидишь его. Ты только что признался в этом. Почему ты не выдал его, если хотел его смерти? Рон молчал. Долго. Так долго, что Гермиона уже думала — он не ответит. Но сыворотка не давала ему такой роскоши. Он открыл рот, и слова полились сами — медленно, с трудом, как будто каждое из них вырывали из него клещами. — Потому что если бы я выдал его, погибла бы Гермиона. Он был единственным, кто мог её защитить. Единственным, кто… кто любит её так же, как я. И я не мог… не мог отнять у неё это. Даже если ненавидел его. Даже если хотел, чтобы он исчез. Она была важнее. Всегда была важнее. Гермиона почувствовала, как в уголках глаз скапливались слёзы. Она не вытирала их. Просто сидела и смотрела на Рона — на его бледное, осунувшееся лицо, на дрожащие руки, на глаза, в которых было столько боли, что у неё перехватывало дыхание. Он потерял всё. Он мог предать, сломаться, выдать — и никто бы не осудил его. Но он ничего из этого не допустил. Ради неё. Тонкс откинулась на спинку стула. Её лицо оставалось спокойным, но Гермиона видела, как она выдохнула — медленно, с облегчением, которое не могла скрыть. — Последний вопрос, — сказала она. — Почему Сам-знаешь-кто не трогал тебя? Ты — ближайший друг Гарри Поттера. Ты знаешь его лучше, чем кто-либо. Почему Лорд не вытащил из тебя всё это? Почему не использовал тебя как приманку, как оружие, как способ добраться до Гарри? Рон смотрел на неё. Долго. Очень долго. Его глаза — голубые, усталые, с красными прожилками на белках — казались выцветшими, как старая ткань, которую слишком долго держали на солнце. — Я ждал его, — сказал он наконец. Голос его был глухим, безжизненным, как у человека, который уже давно не ждёт от жизни ничего хорошего. — Каждую ночь. Каждый раз, когда открывалась дверь камеры, я думал: «Вот сейчас. Сейчас он придёт. И тогда всё кончится». Потому что если бы он пришёл — я бы не выдержал. Против него у меня нет ни шанса. Он замолчал. Сглотнул. Гермиона видела, как дёрнулся его кадык, как он сжал кулаки, пытаясь унять дрожь в пальцах. — Но он не пришёл. Ни разу. Меня таскали на допросы — каждый день, иногда по два, по три раза. Меня пытали — не просто круциатусом, какими-то заклинаниями, названия которых я даже не знал. Меня ломали, резали и жгли. Но его не было. И я не понимал — почему? Он поднял глаза. Посмотрел на Тонкс, и в его взгляде было что-то, смутно походящее на обиду. — А потом я услышал, — продолжил он. — Это было в Ливерпуле, ещё до шахт. Меня вели по коридору после очередного допроса, и двое пожирателей, которые меня конвоировали, разговаривали между собой. Думали, что я не слышу — или что мне уже всё равно. Они говорили о том, что он… изменился. Рон сделал паузу. Обвёл взглядом собравшихся — Грюма, Кингсли, Макгонагалл, Ремуса, Артура, Билла, — и в его глазах мелькнуло что-то похожее на мрачное удовлетворение. — «Он слабеет», — сказал один из них. Я запомнил это слово. «Слабеет». Они говорили, что в последнее время он почти не колдует сам. Что даже Легилименцию — Легилименцию! — он перестал применять лично. Слишком много сил забирает. Они не говорили прямо — пожиратели никогда не говорят прямо о своём хозяине, если не хотят умереть, — но я слышал достаточно. Что-то высасывает из него силы. Что-то, о чём они боятся даже шептаться. Вы ведь что-то сделали, да? У вас получилось? Гермиона почувствовала, как внутри неё всё сжалось. Крестражи. Уничтоженные крестражи — кольцо, медальон, чаша. Каждый из них отнимал часть его души. Волдеморт слабел. И это знание — то самое, которое они хранили как главное оружие, — подтверждалось даже из уст его собственных слуг. Рон безумными глазами смотрел на Гермиону и ждал её ответа. Он столько всего успел пропустить и сейчас хотел получить хоть каплю важной информации. Она коротко кивнула и испарина на его лбу словно растворилась. — А Беллатриса, — продолжил Рон, и его голос стал жёстче, — Беллатриса была слишком безумна, чтобы думать о Легилименции. Она наслаждалась болью. Круцио был её любимой игрушкой, а я — её любимой мишенью. Она могла пытать меня часами, наблюдать, как я корчусь на полу, как кричу, как захлёбываюсь собственной кровью. Ей не нужны были мои мысли. Ей нужна была моя боль. И это… это спасло меня. Он усмехнулся — криво, страшно, той усмешкой, которая не имела ничего общего с весельем. — Если бы она хоть раз попыталась залезть мне в голову, она бы нашла всё. Всё, что я знал об Ордене. Всё, что я знал о Гарри. Всё, что я знал о… — Он осёкся. Посмотрел на Гермиону. — О нём. Но ей было плевать. Она хотела слышать, как я кричу. И я играл по её правилам, я кричал. Каждый раз. А когда она уставала — меня бросали обратно в камеру. И я лежал там, на холодном полу, и благодарил Мерлина за то, что она — безумная сука, которая не видит дальше собственного носа. Тишина. Густая, липкая, полная недосказанного. Гермиона смотрела на Рона и думала о том, что он только что сказал. Беллатриса, которая наслаждалась её криками так же, как криками Рона, — сама того не зная, спасла их всех. Своей одержимостью болью. Своей неспособностью видеть дальше собственных желаний. — Достаточно, — сказал Грюм. Голос его был хриплым, но в нём не было прежней жёсткости. — Вопросов больше нет. Рональд Уизли, ты чист. Добро пожаловать домой, солдат. Рон кивнул. Не улыбнулся. Но в его глазах что-то изменилось. Что-то, чему Гермиона не могла подобрать названия. Может быть, облегчение. Может быть, прощение — самому себе. Может быть, просто усталость от того, что война ещё не закончена, но он всё ещё здесь. Всё ещё жив. Всё ещё борется. Тонкс встала, убрала пустой пузырёк в карман и, проходя мимо Гермионы, на секунду задержалась. Положила руку ей на плечо. Сжала. Ничего не сказала — просто сжала. И вышла. Гермиона осталась сидеть, глядя на Рона. На его бледное лицо. На дрожащие руки. На шрамы, которых она раньше не видела — длинный, через всё предплечье, и ещё один, на шее, уходящий под воротник. Он был здесь. Живой. Вернувшийся. И он не предал. Она протянула руку, накрыла его ладонь своей. Правая дрожала, но она не отдёргивала. — Спасибо, — прошептала она. — За что? — За то, что вернулся. Он сжал её руку. Крепко. По-настоящему. — Я всегда вернусь, Гермиона. Всегда. Она кивнула. И впервые за долгое время поверила.