Формула тишины

Выручай-комната встретила её запахом старых книг и корицы — Блейз где-то раздобыл булочки с корицей и теперь, развалившись на стуле с той особенной, итальянской небрежностью, которая одновременно раздражала и подкупала, крошил их прямо на пергамент с расшифровкой англосаксонских рун. Гермиона поморщилась, но ничего не сказала — за пару недель их странной дружбы она привыкла к его манере превращать любую работу в хаос. — Ты знаешь, что руна «Эйваз» означает не только «тис», но и «защиту», — сказала она, пытаясь вернуть его внимание к заданию. — А в сочетании с «Альгиз» она усиливает значение до «непреодолимой преграды». Это как… — Как Малфой, когда ты пытаешься заговорить с ним о чём-то, кроме зелий? — перебил Блейз, даже не поднимая глаз от амулета, который он вертел в пальцах. — У него на лбу написано «Эйваз-Альгиз», честное слово. Но ты всё равно пробиваешься. Мне интересно, Грейнджер, это упрямство или самоубийственные наклонности? Она почувствовала, как щёки заливает краска, и уткнулась в учебник, чтобы скрыть это. Блейз хмыкнул — он всегда замечал всё, что она пыталась спрятать. — Я не пытаюсь «пробиться», — буркнула она. — Мы просто работаем вместе над зельями. И он… он не такой, как ты думаешь. — О-о-о, принцесса, поверь, уж я-то знаю, какой он, — голос Блейза внезапно стал серьёзным, и она подняла голову. Он больше не улыбался. — Я знаю его с детства, и я никогда не видел, чтобы он смотрел на кого-то так, как смотрит на тебя. Даже на Пэнси, а она, поверь, очень старалась. Гермиона молчала. Слова застряли в горле — не потому что ей нечего было сказать, а потому что она боялась произнести это вслух. Боялась, что если признает то, что происходит между ними, это станет реальным. А реальное можно потерять. — Знаешь, Грейнджер, — Блейз отложил амулет и потянулся к очередной булочке, — проблема таких, как мы, в том, что мы слишком много думаем о будущем. А будущее — оно не наступает. Есть только сегодня. И если сегодня ты хочешь быть с ним — будь. Завтра может не быть. Она хотела ответить, что это слишком фаталистично, что нельзя строить отношения на «завтра может не быть», что нужно думать о последствиях, об ответственности, о войне, которая дышит в затылок. Но слова не шли. Потому что в глубине души она знала: Блейз прав. Завтра действительно может не быть. — Ты слишком умная для своего же блага, — добавил он, словно прочитав её мысли. — Иногда нужно просто жить. Просто дышать. Просто позволить себе быть счастливой. Даже если это счастье — на час. Он снова стал серьёзным, и в его тёмных глазах мелькнуло что-то, чего она раньше не замечала. Тревога. Или предчувствие. — Береги его, Грейнджер. Он сильнее, чем кажется, но даже сильные ломаются. А он… он уже треснул. В нескольких местах. Если ты не удержишь его — никто не удержит. Она хотела спросить, что он имеет в виду. Хотела потребовать объяснений. Но комната начала расплываться, и голос Блейза стал далёким, как эхо. Последнее, что она увидела, — его глаза, тёмные и серьёзные, смотрящие на неё с выражением, которое она не успела расшифровать. А потом она проснулась. Серый утренний свет сочился сквозь неплотно задёрнутые шторы, и Гермиона лежала, глядя в потолок, пытаясь удержать ускользающие образы сна. Блейз. Выручай-комната. Запах корицы. Его слова — «завтра может не быть» — всё ещё звучали в голове, и она не могла отделаться от странного чувства, что это был не просто сон. Что он пытался сказать ей что-то важное. Что-то, что она должна понять. Вот только её сознание нарочно подкидывало ей искаженные воспоминания. Этот вечер она отчётливо помнила, и тогда они точно не сидели в выручай-комнате. Как и не было тех его последних слов, на которые во сне она так сильно хотела что-то ответить. Рядом на соседней кровати заворочалась Лаванда, пробормотала что-то неразборчивое и перевернулась на другой бок. Джинни спала, сжимая в руке снитч — она теперь всегда держала его при себе, словно талисман. Брайони свернулась калачиком на своём матрасе на полу, и её светлые волосы разметались по подушке. Кровать Пэнси была пуста — она снова не ночевала в комнате, и Гермиона знала, что утром застанет её в кресле у кровати Гарри, спящую сидя, с руками, всё ещё сжимающими его запястья. Она села. Правая рука отозвалась привычной, тупой болью — той самой, что стала фоном её жизни после Мэнора. Мазь уже не требовалась каждый день: боль ушла, но шрамы остались, и иногда, в сырую погоду или после долгой тренировки, они начинали ныть, напоминая о себе. Гермиона посмотрела на слово, вырезанное на коже, — буквы уже не багровели, но и не исчезли. Они стали частью её. Как и всё, что случилось в той гостиной. Она встала, стараясь не шуметь. Натянула тренировочную одежду — старые джинсы, свободную футболку, — и выскользнула в коридор. В штабе ещё царила тишина, та особая, предрассветная, когда даже часовые клюют носом, а дом, казалось, затаил дыхание перед новым днём. Полигон встретил её холодным ветром и запахом гари — где-то на горизонте, над Лондоном, поднимался дым от очередного пожара. Война не прекращалась ни на минуту. Но здесь, на пустыре за старыми складами, было тихо. Только ветер гулял между ржавыми остовами машин да птицы кричали где-то в сером небе. Она начала с разминки — руки, ноги, спина, каждое движение отточенное, выверенное за последние два месяца ежедневных тренировок. Потом перешла к заклинаниям. Протего. Ступефай. Экспеллиармус. Раз за разом, пока мышцы не начинали гореть, а дыхание не становилось рваным. Она меняла руку — с левой на правую, с правой на левую, — заставляя тело слушаться, несмотря на дрожь, несмотря на боль, несмотря на всё. Грюм, наблюдавший за ней с импровизированной трибуны (старый ящик из-под боеприпасов, приспособленный под сиденье), однажды сказал: «Ты дерёшься не как солдат, Грейнджер. Ты дерёшься как тот, кто знает, что умрёт, если остановится». В его устах это звучало почти как похвала. Она не останавливалась. Не могла. После тренировки — короткий завтрак, где она просматривала сводки и отчёты, присланные из других штабов. Два месяца, прошедшие после Азкабана, изменили многое. Орден больше не был загнанным зверем, огрызающимся из последних сил. Он наносил удары — продуманные, точные, с минимальными потерями. И за каждым из этих ударов стояла она. Операция «Шахта» — повторный удар по Ливерпулю, когда отряд близнецов проник через вентиляционные ходы, обнаруженные Роном во время его заключения. Двенадцать человек, поднятых на поверхность. Среди них — Алисия Спиннет, бывшая охотница гриффиндорской команды по квиддичу, которая провела в шахтах полгода, но не сломалась. Она позже передала информацию о системе пропусков в Министерство — ту, что позже легла в основу другой операции. Операция «Уэльс» — удар по конвою в Южном Уэльсе, когда отряд Тонкс и Ремуса атаковал колонну пожирателей, перевозивших магглорождённых в лабораторию. Тридцать четыре человека освобождены за двадцать минут — фактор неожиданности, точное знание маршрута и состава охраны, всё это легло на карту благодаря данным, которые Драко передал через кольцо. Один из пленных пожирателей под сывороткой правды рассказал о «Последнем рубеже» в Хогвартсе — слова, которые засели в голове Гермионы как заноза. Две попытки проникнуть в Хогвартс — и обе провалились. Первая: отряд Билла Уизли попытался пройти через тайный ход, отмеченный на картах Снейпа. Дракон — Венгерский Хвосторог, прикованный у ворот, — почуял их на подступах. Рёв, сигнализация, Кэрроу на стенах. Билл получил ожоги, двое раненых. Отступили чудом. Вторая: Гарри, Рон и Невилл попробовали путь через Визжащую Хижину — которым они пользовались на третьем курсе. Дракон снова поднял тревогу. Оказалось, что Волдеморт наложил на него новые чары: зверь чувствовал не тепло, не движение — он чувствовал саму магию. Любое заклинание, любой артефакт, любое зелье в радиусе полумили вызывали его ярость. Гермиона не спала трое суток после второго провала, перебирая карты, схемы, отчёты разведки. Они могли бы убить дракона, пойти на прорыв, ударив в лоб, однако какова вероятность того, что их не схватят ещё у ворот? Хогвартс был неприступен. Но где-то там, в Выручай-комнате, лежала диадема Когтевран — предпоследний крестраж, не считая Нагайны. И она знала: без него война не закончится. Операция «Чистый лист» — самая дерзкая из всех. Проникновение в Министерство, уничтожение архива Отдела регистрации магглорождённых, где хранились списки всех магглорождённых волшебников Британии. Списки, по которым проводились облавы. Списки, по которым семьи сжигали в их собственных домах. Отряд под командованием Кингсли прошёл через служебный вход, используя поддельные пропуска, созданные на основе данных Алисии Спиннет. Архив был уничтожен адским пламенем — без следа и возможности восстановления. Машина геноцида, отлаженная до совершенства, осталась без главного инструмента. Тысячи имён исчезли из реестров. Тысячи людей, которых больше не могли найти по бумагам. Но цена оказалась высокой. Грюм, прикрывавший отход отряда, попал под заклинание, оставившее на его плече рваную рану, которая не заживала даже спустя недели. Он вернулся в штаб на своих ногах, отказался от помощи целителей, сел за стол и налил себе огневиски. «Если ты ещё раз пошлёшь меня прикрывать мальчишек, я сам тебя прокляну», — сказал он, глядя на Гермиону. В его единственном глазу не было злости — только усталость. И что-то ещё. Что-то, похожее на уважение. И за всем этим — невидимая, но жизненно важная нить: финансовая помощь Драко. Он переводил деньги через подставные счета в Гринготтсе, через контрабандистов, через доверенных лиц Нарциссы. Золото Малфоев, веками копившееся в их подземельях, теперь шло на зелья, ингредиенты, тёплую одежду на зиму, хоть и предполагалось, что войну удастся закончить до наступления холодов, оружие для Ордена. Без этих вливаний они бы не протянули и месяца — и все в совете знали это, хотя никто не произносил вслух. Гермиона почти не виделась с ним. Совет запретил личные встречи — слишком рискованно, слишком много возможностей для провала. Она понимала разумом, но каждая клетка тела кричала против. Кольцо на пальце — единственное, что осталось. Оно нагревалось по ночам, когда он не спал, и она так тосковала. Она так старалась измениться за эти два месяца. На людях — строгое, почти жестокое лицо. Никаких слёз, никаких сомнений, никакой слабости. Она стала той, кого уважают, с кем считаются, кого могут бояться. Новобранцы, слышавшие о её роли в Азкабане и Ливерпуле, смотрели на неё с благоговением, смешанным со страхом. Старшие члены Ордена — кто с уважением, кто с плохо скрытым недоверием. Но все — с признанием. Только по ночам, когда никто не видел, она оставалась собой. Той Гермионой, которая плакала, глядя на свою правую руку. Которая сжимала кулон с родителями — единственное, что осталось от прошлой жизни. Которая шептала в темноту мольбы о благополучии близких ей людей и засыпала с влажными глазами. *** Третьего июня она искала его, чтобы обсудить план очередной вылазки. Дверь в его комнату была приоткрыта, и она вошла, думая, что он ждал её. Но Грюм не ждал. Он сидел в старом, продавленном кресле, и его протез с металлическими сочленениями и характерным лязгом, который она узнала бы из тысячи, — лежал на полу рядом. Культя торчала из-под закатанной штанины — беспомощно, по-детски, и в этом зрелище было что-то неправильное, почти неприличное. Как будто она увидела то, что не должна была видеть. Он поднял голову. В его единственном глазу не было привычной жёсткости — только усталость. Глубокая, древняя, как само время. — Чего встала? — прохрипел он. — Помоги лучше. Она подошла. Наклонилась, подняла протез — он был тяжёлым, холодным, пах металлом и кожей. Подала ему. Их пальцы встретились, и она почувствовала, как дрожат его руки — те самые руки, которые держали палочку в сотнях боёв, которые убивали и спасали, которые никогда не дрожали при ней раньше. — Спасибо, — сказал он, застёгивая ремни. Движения были медленными, неуверенными — протез, видимо, причинял ему больше боли, чем он показывал. — И не смотри на меня так. Я ещё не на покой собрался. — Я не смотрю, — ответила она, хотя оба знали, что это неправда. Он закончил с ремнями, встал — протез громыхнул по полу, привычно, почти успокаивающе. Прошёл к столу, взял фляжку, сделал глоток. Потом, помедлив, протянул ей. — Пей. Она взяла. Огневиски обжёг горло, разлился теплом по телу. Она вернула фляжку, и он убрал её в карман. — Ты спрашивала, почему я так с тобой, — сказал он. Голос его был глухим, как будто он говорил не с ней, а с самим собой. Она молчала. Ждала. — У меня был ученик, — сказал он. — Давно. Ещё до первой войны. Хороший парень. Смелый. Умный. Слишком умный — думал, что знает всё. Я учил его, как умел. Жёстко. Думал, что так он выживет. Что если я буду достаточно строг, он не совершит ошибок. Он замолчал. Смотрел в стену, но видел что-то другое. Что-то, что было далеко отсюда. — Он ошибся. Один раз. И этого хватило. — Что случилось? — спросила она тихо. — Угадай. Его убили. На его первом же задании. Он полез вперёд, не проверив периметр. Как гриффиндорец. Как герой. Я нашёл его через три часа. Пожиратели… они не просто убили его. Его истерзанное тело бросили у дороги, как мусор. Он снова замолчал. Сжал фляжку так, что костяшки побелели. — Я похоронил его, как следует. А то ты можешь подумать, что во мне совсем нет человечности и сострадания. В тот день я поклялся, что не позволю никому умереть из-за того, что я кого-то недостаточно подготовил. Он повернулся к ней. В его единственном глазу стояла такая боль, что у неё перехватило дыхание. — Ты — лучшая из тех, кого я учил, Грейнджер, — сказал он. — Не потому что сильная, и не потому что быстрая. В тебе этого явно не хватает, не будем лукавить. А потому что думаешь. Твоя ценность в том, что можешь просчитать бой на десять ходов вперёд, пока остальные ещё только достают палочки. Тебя терять мне, поверь, будет больнее всего. Он отвернулся. Снова хлебнул из фляжки. — Ты не потеряешь меня, — сказала она. — Я не полезу вперёд, не проверив периметр. Я… научена опытом. — Очень в это хочу верить, — ответил он. Он снова сел в кресло. Протез громыхнул. Гермиона стояла, не зная, что сказать. Потом подошла и села на соседний стул. Просто села. Просто была рядом. Они молчали. За окном темнело. Где-то в коридоре слышались шаги — кто-то из новобранцев шёл на дежурство. В гостиной внизу тихо разговаривали Тонкс и Ремус. Война продолжалась. Но здесь, в этой комнате, на несколько минут наступила тишина. — Ты справилась там, — сказал Грюм наконец. Голос его был хриплым, но в нём не было прежней жёсткости. Он посмотрел на неё. В его единственном глазу было что-то. Признание. Тяжёлое, выстраданное, но настоящее. — Ты молодец, Грейнджер. Не разочаровывай меня. И это было больше, чем все похвалы, которые она слышала в жизни. *** Четвёртого июня они сидели на кухне штаба — поздно вечером, когда все уже разошлись по комнатам, и только тишина осталась им в компанию. Чай в кружках давно остыл, но никто не вставал, чтобы подогреть его. Рон смотрел в окно, на тёмную улицу, где горел одинокий фонарь. Гермиона смотрела на него. Он изменился. Не внешне — хотя шрамы на лице и шее, оставленные пытками, никуда не делись. Изменилось что-то внутри. Исчезла та мальчишеская беспечность, которая когда-то так раздражала её и одновременно была неотъемлемой частью Рона Уизли. Теперь он был другим. Спокойнее. Жёстче. В его глазах поселилось что-то, чего она не могла прочитать. — Я должен извиниться, — сказал он наконец. Голос его был глухим, но твёрдым. — Рон, ты уже извинялся… — Нет, дай мне договорить. — Он повернулся к ней, и она увидела, как трудно ему даются эти слова. — Я сказал такое, что нельзя говорить никому, уж тем более тебе. Ты была моим лучшим другом — ты и Гарри, — а я… я просто сбежал как обиженный мальчишка. Она молчала. Слушала. Он поднял глаза. В них не было прежней злости — только усталость. И что-то ещё. Что-то, похожее на принятие. — Ты любишь его, — сказал он. Не спросил — констатировал. — Я знаю. Я видел. Видел, как ты смотрела на него. И я… я думал, что это пройдёт. Что это какая-то ошибка. Что ты одумаешься. Но ты не одумалась. И теперь я понимаю — ты не одумаешься никогда. Потому что это не ошибка. Это… это по-настоящему. Она смотрела на него, и слёзы жгли глаза, но она не позволяла им пролиться. — Ты прощаешь меня? — спросила она. — Мне не за что тебя прощать, — ответил он. — Это ты должна простить меня. За всё, что я сказал. За то, что бросил вас. За то, что не был рядом, когда ты нуждалась во мне. Она протянула руку через стол, накрыла его ладонь своей. Правая дрожала, но она не отдёргивала. — Я прощаю, — сказала она. — Давно простила. Он сжал её пальцы. Крепко. По-настоящему. — Я рад, что ты вроде как счастлива в браке. Даже если это Малфой. Даже если я никогда не пойму, как это произошло. Ты заслужила счастье, Гермиона. После всего, что ты сделала. Она не ответила. Только сжала его руку в ответ. Они сидели так ещё долго. Два старых друга, прошедших через ад и вернувшихся. Два человека, которые когда-то были почти семьёй, а теперь учились быть друг для друга кем-то новым. Не теми, кем были раньше. Другими. Но всё ещё вместе. *** Пятое июня началось как любой другой день — серое небо, холодный ветер, запах гари на горизонте. Но для Гермионы этот день был особенным. Драко исполнялось девятнадцать. Она проснулась раньше обычного. Кольцо на пальце уже было тёплым — он тоже не спал. Она прижала его к губам, посылая короткий мысленный импульс: «С днём рождения». Через секунду пришёл ответ — такой же короткий, но наполненный теплом: «Спасибо. Увидимся?» «Да. Вечером. Я буду ждать тебя в квартире». Весь день она провела как на иголках. Утренняя тренировка, обсуждение сводок, встреча с Кингсли по поводу возможной вылазки в Хогвартс (снова отложенной из-за дракона), обед в общей столовой, где она механически жевала, не чувствуя вкуса. Её мысли были далеко — там, в маленькой маггловской кондитерской, где она собиралась купить торт. Там, в их квартире, где он будет ждать её. Подарок лежал в расшитой сумке, которую она никогда не снимала. Она работала над ним несколько недель — по ночам, когда никто не видел, втайне от всех. К вечеру она уже не могла усидеть на месте. Переоделась в простые джинсы, лёгкую футболку — начало июня было слишком жарким для Лондона, проверила сумку. И в этот момент в дверях её комнаты возник Грюм. — Грейнджер, — сказал он. Голос его был привычно резким, но что-то в нём было не так. — Отчёты по последней вылазке. Нужно разобрать сегодня. — Они могут подождать до завтра, — ответила она, даже не оборачиваясь. — Нет, не могут. Это срочно. Она повернулась. Посмотрела на него. В его единственном глазу она увидела то, чего не видела раньше. Не злость. Не раздражение. Что-то другое. Что-то, похожее на… страх? — Это подождёт, — сказала она. — У меня дела. — Я запрещаю тебе покидать штаб сегодня. — Что? — Ты слышала. Никаких вылазок. Никаких встреч. Это приказ. Она шагнула к нему. Правая рука сжалась в кулак. — Это не приказ, — сказала она тихо. — Это отговорка. Вы не хотите, чтобы я виделась с ним. Вы все — вы, совет, — вы думаете, что можете контролировать меня. Но вы не можете. Мы это уже обсуждали. — Грейнджер… — У него день рождения, — перебила она. — День рождения, Грюм. Сколько их ещё будет — учитывая всё, что происходит? Сколько раз я ещё смогу сказать ему это лично, а не через кольцо? Сколько раз я ещё смогу быть с ним — не как связная, не как стратег, а как жена? Он молчал. Смотрел на неё, и в его глазу что-то менялось. На шум в коридоре появилась Тонкс. Она была в домашней рубашке, с растрёпанными волосами, — и выглядела уставшей, но решительной. Быстро оценила ситуацию, перевела взгляд с Гермионы на Грюма и обратно. — У её мужа день рождения, Аластор, — сказала она. Голос её звучал ровно, но в нём была сталь. — Мы и без того контролируем и ограничиваем её во всём. Запрещаем видеться с Малфоем, запрещаем участвовать в вылазках, запрещаем делать то, что она хочет и умеет. Это уже слишком. — Тонкс… — Я сказала — хватит. — Она встала рядом с Гермионой. — Она идёт. И если ты попытаешься её остановить, тебе придётся иметь дело со мной. Грюм смотрел на них обеих. Долго. Очень долго. Потом отступил. — К полуночи чтобы была здесь, — бросил он и, развернувшись, вышел. Тонкс проводила его взглядом, потом повернулась к Гермионе. — Иди, — сказала она. — И… передай ему от меня поздравления. Гермиона не ответила. Только сжала руку Тонкс — коротко, благодарно, — и вышла. Путь до квартиры занял чуть больше времени, чем планировалось. Маггловская кондитерская на углу ещё работала, и она купила небольшой торт — шоколадный, с вишней, — и свечи. Продавщица, пожилая женщина с добрыми глазами, улыбнулась. — День рождения? — Да, — ответила Гермиона, отбрасывая прилипающие к лицу блондинистые волосы за плечи. — И кто же удостоится такого торта? — Муж. Гермиона сняла маскирующие чары, возвращая своё лицо прям напротив дверей в дом. В подъезде её, как всегда, встретила консьержка — миссис Томпсон, которая так любила пикироваться с ней каждый раз. — Вы к кому? — спросила она, подозрительно щурясь, словно её кучерявые волосы можно было так часто забывать. — Мы ещё не развелись, к вашему великому сожалению, поэтому мой ответ такой же, как и каждый раз прежде. Я к себе домой. — Девушка раздраженно хмыкнула. Гермиона прошла мимо, чувствуя странное, почти детское удовлетворение. Дверь квартиры открылась раньше, чем она успела вставить ключ. Он ждал её в прихожей — в простой чёрной рубашке, без мантии, без формы, без масок. Просто Драко. — Ты здесь, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я здесь. Извини, опоздала. Некрасиво появляться на празднике без подарка. Она шагнула вперёд, и он обнял её — крепко, жадно, будто пытался впитать каждую секунду, каждое мгновение, которое им удалось украсть у войны. — Ты — лучший подарок, — прошептал он в её волосы. — Ничего больше не нужно. Она улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло. — У меня есть для тебя кое-что ещё, — сказала она. — Но сначала — торт. В гостиной горел камин — он разжёг его заранее, хотя июньский вечер не требовал тепла. Для атмосферы. Для того уюта, которого у них никогда не было на войне. Для того, чтобы этот вечер — их вечер — стал тем воспоминанием, которое они оба пронесут через всё, что ещё ждало впереди. На журнальном столике, помимо торта, который она принесла, она заметила то, чего явно не ожидала — её любимые пирожные. Шоколадные, с малиновым кремом, из крошечной маггловской кондитерской. До начала войны эти пирожные родители пару раз на год отправляли ей в Хогвартс. — Ты… — она повернулась к нему, не зная, что сказать. Слова застряли в горле. — Я всегда был одержимым тобой, ты это уже знаешь, — ответил он просто. Она смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается тепло. Не жаркое, не обжигающее — мягкое, глубокое, как огонь в камине, который он разжёг для неё. — Ты заказал ужин? — спросила она, хотя ответ уже стоял на столике: две тарелки, два бокала, бутылка вина. И коробка из маггловской пиццерии, с популярным логотипом. — Пиццу, — подтвердил он. — Ты не любишь пиццу? — Его глаза замешкались так, словно он допустил самую огромную оплошность в своей жизни. — Люблю, — Гермиона улыбнулась, стараясь сдержать смех. — Меня больше интересует, как ты это сделал? Сам? — Тут он чуть поморщился, как всегда морщился, когда признавался в чём-то, что считал проявлением слабости, — Я попросил Тинки заказать её после пары провальных попыток разобраться с телефоном. Она рассмеялась — легко и искренне. Представила домового эльфа, который, путаясь в маггловских деньгах и названиях, заказывает пиццу с доставкой, и курьера, который звонит в дверь элитного дома в центре Лондона, не подозревая, что за этой дверью скрывается квартира генерала армии Тёмного Лорда. — Ты невыносим, — сказала она, всё ещё улыбаясь. Они сели на диван — тесно, плечом к плечу, как сидели когда-то очень давно, когда им удавалось украсть у войны несколько часов. Он разлил вино по бокалам — красное, терпкое, одно из тех, что хранились в подвалах Малфой-Мэнора ещё с прошлого века. Драко рассказывал ей, что эту бутылку выбирал ещё его дед, Абраксас Малфой, для какого-то торжественного приёма, который так и не состоялся. Теперь они пили это вино вдвоём, на полу гостиной, и свечи — девятнадцать штук, которые она воткнула в торт, — горели, отбрасывая тёплые, золотистые блики на их лица. — Загадай желание, — сказала она. Он посмотрел на неё долгим взглядом. В серых глазах плясали отражения свечей, и она видела, как он молча шевелит губами — произносит что-то, чего она не могла расслышать. — Что ты загадал? — спросила она, когда он задул свечи — все девятнадцать, одним выдохом. — Не скажу, — ответил он. — Иначе не сбудется. — Ты веришь в это? — Я верю в то, что если я произнесу это вслух, оно станет реальным, — сказал он тихо. — А реальное можно потерять. Она не стала настаивать. Только взяла его за руку — за левую, где под тканью рубашки скрывалась Чёрная Метка, — и сжала пальцы. Они ели пиццу, сидя на ковре перед камином, и это было так далеко от всего, что происходило снаружи — от войны, от смертей, от бесконечных отчётов и карт, — что на несколько мгновений Гермиона почти забылась. Почти поверила, что они — просто муж и жена, празднующие день рождения, и что за стенами этой квартиры нет ни пожирателей, ни Ордена, ни Волдеморта. Только они. Только этот вечер. — Знаешь, — сказал Драко, отставляя тарелку, — когда я был ребёнком, дни рождения были… не такими. Отец устраивал приёмы. Огромные, на сотни гостей. Я должен был стоять в парадной мантии, принимать поздравления от людей, которых знать не знал, и улыбаться. Всегда улыбаться. Это было… — он замолчал, подбирая слово, — как спектакль. Где я — главный актёр, но роль мне не нравилась. Она слушала, не перебивая. Он редко говорил о своём детстве — о том, что было до Хогвартса, до метки, до войны. Каждое такое признание было драгоценным. Каждое слово — окном в ту часть его души, которую он никому не показывал. — А подарки? — спросила она. — Дорогие. Конечно же очень дорогие. Реликвии, редкие книги, даже нахуй не нужные ребёнку золотые статуэтки. Всё, что можно купить за деньги. — Он усмехнулся. — Но ни один из них не был выбран для меня. Их выбирали для статуса. Для положения. Для того, чтобы показать: Малфои должны получать только сливки. Малфои могут позволить себе только самое роскошное. — Она так давно не видела его в весёлой язвительности, что боялась даже громко вздохнуть, чтобы не спугнуть его хороший настрой. Он повернулся к ней. В его глазах было что-то новое — не усталость, не боль, не обычная настороженность. Что-то другое. Что-то, чему она не могла подобрать названия. — А сегодня у меня есть ты, — шепотом, еле слышно, — и пицца, — он взорвался смехом, откидываясь всем телом на диван, заражая своим смехом и Гермиону. — И этот чёртов торт со свечами, которые я задувал, как ребёнок, — продолжая хохотать, дополнял Драко, -и это… — он замолчал, сглотнул, успокаиваясь. — Это лучший день рождения в моей жизни. Потому что он настоящий. Потому что ты — настоящая. Потому что всё это — не спектакль. Она подалась вперёд, прижалась губами к его виску — коротко, почти невесомо. — Это ещё не всё, — прошептала она. — Я принесла тебе кое-что. Она призвала с помощью акцио расшитую бисером сумочку, и достала небольшой свёрток, завёрнутый в тёмно-синий бархат. Он смотрел на неё с любопытством, смешанным с настороженностью, и она знала, о чём он думает. Сама ломала голову и задавала себе этот вопрос сотни раз. «Что можно подарить тому, у кого есть всё?» Повертев пару минут подарок в руках, сомневаясь в своём выборе, она медленно подняла глаза на блондина, что не мигая наблюдал за ней, и протянула его ему. — С днём рождения, Драко. Он нетерпеливо развернул ткань. Внутри была колдография в простой серебряной рамке — та самая, где они целовались в Выручай-комнате, и которую она стащила с его стола перед тем, как вернуться в Орден. Он смотрел на колдографию долго, очень долго. На то, как они — те, прежние, ещё не знающие, что ждёт впереди, — целовались среди стеллажей с книгами. На её лицо, запрокинутое к нему. На его руки, обнимающие её так, будто она была единственным, что имело значение. — Ведьма, а я всё думал, куда она делась? — Прикоснись, — сказала она. Он поднял глаза — в них был вопрос, — но она только кивнула. Он протянул руку, коснулся пальцами стекла — и замер. Она знала, что он видит. Потому что сама создавала это — ночь за ночью, воруя часы у сна, вливая магию в колдографию, пока пальцы не начинали дрожать. Гермиона провела не один час за разработкой такого, казалось бы, просто заклинания. Она вложила туда не просто воспоминания. Она вложила туда себя. Всё, что чувствовала, всё, что не могла сказать, всё, что хранила в сердце с того самого дня, когда он впервые поцеловал её под проливным дождём у плачущей ивы. Вспышка за вспышкой, как мыльные пузыри, летящие друг на друга: короткие искрящиеся взгляды через весь Большой зал, их первый случайный поцелуй, вкус яблока и табака на его губах; озеро, гроза, и он вжимает её в себя, целует так, будто завтра не наступит, а дождь хлещет по лицу, и она ловит губами капли воды, смешанные с его дыханием; их танец на хэллоуине в самом центре Большого зала; выручай-комната, где они работали над книгами, и он заснул у неё на коленях, а она не смела пошевелиться, чтобы не разбудить, и думала о том, что никогда, ни за что не сможет его отпустить; матч по квиддичу, он ловит снитч, застывает в воздухе недалеко от нее и, она смотрит на него во все глаза; ванная старост, и он впервые прикасается к ней так, будто она — что-то хрупкое, бесценное, она задерживает дыхание, и мир сужается до одной точки — его рук на её коже, его губ на её шее; их свадьба, и венок из красного шалфея на её голове, и его глаза — переполненные тем, что он никогда не произносил вслух, — и её голос, дрожащий, когда она произносила клятву; он гладит её, когда ей плохо, не отходит от кровати — и она цепляется за этот шёпот, как за единственную нить, связывающую её с миром живых; дарит тот портрет, увиденный ею случайно. Воспоминания сменяли друг друга, наслаивались, перетекали одно в другое, создавая картину — не хронологическую, не логическую, а эмоциональную. Картину их истории. Их пути от вражды к тому, что они имели сейчас. А потом — голос. Её голос, записанный и вплетённый в магию колдографии. Он звучал мягко, интимно, так, как она говорила только с ним — никогда на людях, никогда при других. «Ты говорил мне когда-то, что не любишь меня. Что то, что ты чувствуешь — больше, чем любовь. Я тогда не поняла. Теперь понимаю. Любовь — это когда хочешь быть с кем-то. А то, что у нас — это когда не можешь быть без кого-то. Когда каждая минута порознь — как рана, которая не заживает. Когда его боль — твоя боль. Когда каждая минута вместе — как глоток воздуха после долгого погружения. И когда его жизнь — твоя жизнь. Когда ты готова умереть за него — не потому что ты герой, а потому что жизнь без него не имеет смысла. Ты дал мне всё, Драко. Ты дал мне себя — такого, какой ты есть. Без масок и притворства. Без этой чёртовой малфоевской брони, за которой ты прятался годами. Ты дал мне свою уязвимость — и я поняла: вот он. Тот, кого я искала. Ты дал мне свои страхи. Ты дал мне свою надежду — когда сказал, что хочешь быть со мной, несмотря ни на что, когда надел мне кольцо на палец и сказал слова, которые я запомнила навсегда. Ты дал мне свою жизнь — в прямом смысле, — твоя кровь течёт по моим сосудам, стучит в моём сердце, греет меня изнутри. Ты — часть меня. Навсегда. Я дарю тебе это не для того, чтобы ты помнил. Ты и так помнишь. Я дарю тебе это, чтобы ты знал: что бы ни случилось, где бы ты ни был, у тебя всегда будет это. Наша история. Наша надежда на то, что однажды всё это закончится — и мы сможем просто быть. И однажды, когда всё это закончится, мы создадим новые воспоминания. О том, как мы живём — по-настоящему, без страха, без масок, без этой проклятой войны. Я жду этого дня. Я верю в него. Потому что ты дал мне эту веру. С днём рождения, самый значимый человек в этой вселенной». Голос затих. Воспоминания погасли. Он открыл глаза — очень медленно, будто выныривал из глубокой воды, — и их взгляды встретились. Он просто сидел, сжимая рамку в руках, и смотрел на неё так, будто видел впервые. — Гермиона… — выдохнул он. И осёкся. Потому что все слова, которые он мог сказать, уже были сказаны — её голосом, в её подарке. Всё, что он чувствовал, всё, что носил в себе годами, всё, что боялся произнести вслух, — она сказала за него. Он притянул её к себе — крепко, жадно, так, как обнимают единственное, что имеет значение. И поцеловал — не с отчаянием, не с жадностью, не с желанием доказать что-то. По-другому. Будто этот поцелуй был его ответом. Будто в нём было всё, что он не мог сказать словами. — У меня затекли ноги, переместимся на диван? — Озорные огоньки в её глазах плясали как чёртики. Драко быстро разлил по бокалам алкоголь, пока Гермиона располагалась на диване, а после спешно приземлился рядом и, закинув руку ей на плечо, расстегнул свободной рукой первые две пуговицы рубашки. Он усмехнулся — уголком губ, как всегда, когда пытался спрятать что-то важное за привычной маской. — Я загадал, чтобы это никогда не кончалось, — ответил он. — Чтобы вот так — ты, я, эта комната, эта тишина — длилось вечно. Глупо, да? — Нет. Не глупо. Она взяла его за руку — за правую, погладила костяшки, чувствуя под пальцами старые шрамы и новые ссадины. Он носил тонкие перчатки даже сейчас, и она знала, что он прячет — не только метку, но и следы того, что случилось после её возвращения в Орден. Он до сих пор не рассказал ей. Она до сих пор не спрашивала. Всему было своё время. — Знаешь, о чём я думаю? — сказал он, глядя на их переплетённые пальцы. — О шуме. — О шуме? — Да. Я всю жизнь жил в шуме. Мой отец — он никогда не молчал. Всегда говорил, всегда требовал, всегда осуждал. «Малфой должен», «Малфой не может», «Малфой — это честь, это долг, это ответственность». Я засыпал под этот голос и просыпался под него же. Он был везде — в Мэноре, в письмах, в моей собственной голове, даже когда отца не было рядом. Он замолчал на секунду, подбирая слова. Гермиона не торопила. — А потом началась школа, — продолжил он. — И шум стал громче. Крики болельщиков на квиддиче. Шёпот за спиной. Смешки. «Малфой — трус», «Малфой — папенькин сынок». Я ненавидел этот шум, но научился жить в нём. Привык. А потом Лорд вернулся — и шум превратился в ад. Крики пытаемых в подвалах Мэнора. Приказы, которые я не мог ослушаться. Звон цепей. Стоны. Зелёные вспышки. Авада Кедавра — она ведь звучит, знаешь? Не просто свет. У неё есть звук. Как хлопок. Как выдох. Как будто сама жизнь вырывается из тела с этим звуком. Он снова замолчал. Сжал её пальцы — сильнее, чем нужно. — Я очень ценю секунды, проведённые в тишине. Я так надеюсь, что когда-нибудь она наконец наступит. Она не ответила. Не могла. Слова застряли в горле, и всё, что она могла сделать, — это прижаться к нему, уткнуться лицом в изгиб его шеи, вдохнуть его запах — табак, дорогой одеколон, что-то ещё, неуловимое, что было только его, — и замереть. Просто быть рядом. Просто дышать с ним в унисон. Просто побыть его тишиной. Они сидели так долго — она не знала, сколько прошло времени. Минута, час, вечность. За окном шумел ночной Лондон — машины, сирены, чей-то далёкий смех. Но здесь, в этой комнате, был только он. Только она. Только пламя в камине, которое уже догорало, отбрасывая на стены последние золотистые блики. — Я хочу подарить тебе кое-что ещё, — прошептала она наконец, отстраняясь. Он приподнял бровь — привычный жест, за которым пряталось любопытство. — Ещё? После такого подарка? Ты уверена, что у меня не остановится сердце от переизбытка? — У тебя слишком здоровое сердце, чтобы остановиться, — ответила она, и в её голосе появилась та самая интонация, которую он узнавал безошибочно. Интимная. Ниже обычного. Та, что была только для него. Она встала. Он следил за ней взглядом — внимательным, чуть настороженным, — пока она не опустилась на колени между его разведённых ног. Вот теперь он перестал дышать. — Грейнджер… — Ш-ш-ш. — Она положила ладони на его бёдра, чувствуя, как напряглись мышцы под тканью брюк. Она провела ладонями вверх, к ремню, и он вздрогнул. — Знаешь, — начала она, расстёгивая пряжку, — тому, у кого есть всё, можно дать только одно. То, что не купишь за деньги. Не получишь по наследству. Не отвоюешь в бою. Она расстегнула молнию. Медленно. Очень медленно. Она наклонилась, и её губы коснулись его плоти — легко, почти невесомо. Он замер, запрокинув голову, и она услышала его рваный, сдавленный вдох. — Легко любить тебя, когда ты побеждаешь, — прошептала она, прерываясь на поцелуи, которые оставляла на его коже — от основания до головки, медленно, томительно. — Легко быть с тобой, когда ты — генерал. Стратег. Победитель. Тот, кто принимает решения и ведёт за собой. Она провела языком по всей длине, и он застонал — низко, гортанно, сжав пальцами край дивана. — Но я люблю тебя не за это. Я люблю тебя тогда, когда ты проигрываешь. Она вобрала его в рот — глубоко, насколько могла, — и он выгнулся дугой, запрокинув голову ещё дальше. Его рука метнулась к её волосам, но замерла в воздухе, не решаясь коснуться. И с каких пор он стал таким робким? Вместо ответа она взяла его руку и положила себе на затылок. Его пальцы тут же зарылись в её волосы — не грубо, но требовательно, с той сдерживаемой страстью, которая всегда была в нём, даже когда он пытался казаться холодным. — Я здесь не потому, что ты сильный, — продолжила она, отстраняясь на секунду, чтобы перевести дыхание. Её губы блестели в свете камина, и он смотрел на неё так, будто она была единственным, что существовало в этом мире. — Я здесь потому, что ты — это ты… Она не договорила — он не дал. Рывком поднял её с колен, притянул к себе, впился в её губы — и она почувствовала вкус соли. Его слёзы. Или её. Они смешались, и было уже не разобрать, где заканчивается один и начинается другой. — Я не заслуживаю тебя, — прошептал он, оторвавшись от её губ. — Заслуживаешь, — ответила она, глядя ему прямо в глаза. — Ты заслуживаешь больше, чем кто-либо. Он не ответил. Только прижал её к себе крепче и поцеловал снова. И в этом поцелуе было не обещание, не клятва — что-то другое. То, что не требовало слов. Он подхватил её под бёдра одним слитным, хищным движением — даже не напрягся, словно она ничего не весила, — и встал с дивана, удерживая её на себе. Гермиона ахнула, обхватила его плечи, почувствовала, как перекатываются мышцы под тканью рубашки, и на мгновение забыла, как дышать. Он смотрел на неё снизу вверх — с той самой ухмылкой, от которой у неё когда-то, в школе, сводило скулы. Только теперь эта ухмылка не бесила. Теперь от неё внутри всё переворачивалось. — Что это ты задумал? — выдохнула она, цепляясь за его шею покрепче. — Получаю ещё один подарок от своей жены, — ответил он, и в его голосе проступила та вальяжная, чуть ленивая уверенность, которая всегда появлялась, когда он чувствовал себя в своей стихии. — Что непонятного? Он двинулся к спальне, и каждый его шаг был твёрдым, размеренным, как у человека, который точно знает, чего хочет, и не привык, чтобы ему отказывали. Она обвила его талию ногами, прижалась теснее, чувствуя, как его ладони сжимают её бёдра — собственнически, крепко, до лёгкой боли, от которой по телу разливалось тепло. — И лучше всего, — добавил он, переступая порог спальни, — было бы, если бы мы приняли положение лёжа. Для твоего же комфорта. — Ах, для моего комфорта! — Она рассмеялась, и смех этот был лёгким, почти беззаботным — таким, каким она могла себе позволить только сейчас. — Как великодушно с твоей стороны. — Я вообще очень великодушный, — сообщил он, опуская её на край кровати. — Особенно в свой день рождения. Она упала на спину, и он навис над ней, упираясь руками в матрас по обе стороны от её головы. Его волосы, обычно идеально уложенные, растрепались и теперь падали на лоб, делая его моложе, почти мальчишкой. Почти тем Драко Малфоем, которого она знала в школе — заносчивым, невыносимым, но уже тогда смотрящим на неё иначе, чем на других. Она поняла это позже. Гораздо позже. А он, кажется, знал всегда. — Ты невыносим, — сказала она, но в её голосе не было ни капли осуждения. — Знаю. — Он наклонился, коснулся губами её шеи — там, где бился пульс, — и она почувствовала, как он улыбается. — Но ты всё равно здесь. Он раздевал её медленно. Не так, как раньше — не в спешке украденных минут, не в лихорадке прощаний перед расставанием. По-другому. Он смаковал каждое мгновение, каждую секунду, каждую пуговицу, которую расстёгивал. Его пальцы скользили по её коже — то лёгкие, почти невесомые, когда он стягивал с неё футболку, то требовательные, когда он прижимал ладонь к её животу, чувствуя, как она вздрагивает. Он целовал каждый дюйм открывающейся кожи: ключицы, выступающие слишком остро, грудь, освобождённую от белья, живот, на котором остались едва заметные серебристые полосы от заживших ран. Он целовал и эти шрамы тоже — не брезгливо, не с жалостью, а с той особенной нежностью, которая была только для неё. — Ты так прекрасна, — сказал он, и это прозвучало не как комплимент. Как констатация факта. Как истина, не требующая доказательств. Она потянулась к его рубашке, и он позволил ей расстегнуть пуговицы — одну за другой, обнажая бледную кожу, на которой выделялись старые шрамы и новые синяки. Она провела ладонями по его груди, чувствуя, как бьётся сердце — быстро, но ровно, сильно, — и он прикрыл глаза, на секунду теряя свою обычную броню. Время остановилось. Не метафорически — по-настоящему. Не было больше ни войны за стенами этой комнаты, ни Ордена, ни Волдеморта, ни смертей, ни потерь. Были только они. Только здесь. Только сейчас. Он стащил с неё джинсы, и она помогла ему — приподняла бёдра, позволяя ткани соскользнуть вниз. Его пальцы скользнули по внутренней стороне её бедра — медленно, дразня, — и она почувствовала, как внутри всё сжимается в предвкушении. Он был уже без брюк, без рубашки, и его кожа была горячей, почти обжигающей, когда он прижался к ней всем телом. И тогда она остановила его. Её ладонь легла на его грудь — не сильно, но достаточно, чтобы он замер. Она смотрела не на его лицо. На его руки. На чёрные кожаные перчатки, которые он так и не снял. — Сними их, — сказала она. Он замер. Она видела, как напряглись его плечи, как сжалась челюсть, как в серых глазах мелькнуло что-то — страх, стыд, неуверенность. Всё то, что он прятал за маской брутальной уверенности последние пару месяцев. — Чем они тебе так мешают? Ты не находишь это такой сексуальной игрой? Вполне пикантно… — Сними, — повторила она. Он колебался. Долго. Так долго, что она уже думала — откажется. Но потом он выдохнул — длинно, прерывисто, — и стянул сначала левую перчатку. Потом правую. Она посмотрела на его руки. И всё поняла. Шрамы. Свежие, ещё розовые, пересекающие костяшки и поднимающиеся выше, к запястьям. Ожоги. Следы заклинаний, которые она не узнавала, но могла представить. Почерневшие ногти. Кожа, разодранная и сросшаяся заново — не так, как должна была, а так, как получилось, потому что времени на нормальное лечение не было. — Что они с тобой сделали? — прошептала она, отползая к изголовью. — Ничего такого, чего бы я не выдержал, — ответил он, и голос его был чужим. Глухим. — Когда? — После того, как ты вернулась в Орден. Лорд заподозрил что-то. Не меня — кого-то из моего окружения. Но я должен был доказать, что чист. Пришлось пройти проверку. — Какую проверку? Он не ответил. — Я не хотел, чтобы ты видела, — сказал он. — Ты только пришла в себя… — Ты идиот, — сказала она. Но в её голосе не было злости. Только боль. Она поднесла его руку к губам — правую, самую израненную, — и поцеловала. Осторожно. Невесомо. Он смотрел на неё. Долго. Очень долго. А потом наклонился и поцеловал её. И в этом поцелуе было всё — вся боль, которую он носил в себе, вся надежда, которую она ему дарила, вся любовь, которая была между ними с того самого дня, когда он впервые коснулся её губ и понял, что пропал без права на спасение. И она ответила ему. Так же. Полностью. Без остатка. Она подалась ему навстречу всем телом не сомневаясь, просто позволяя себе быть. Он смотрел на неё сверху вниз, всё ещё удерживая себя на локтях по обе стороны от её головы, и в его глазах горело то пламя, которое она узнавала безошибочно. Не холодный, расчётливый генеральский взгляд. Не маска, которую он носил среди Пожирателей. — Ты дрожишь, — сказал он. Голос его был низким, чуть хрипловатым, и в нём звучало что-то, что она не могла распознать — нежность, смешанная с голодом. — Я даже ещё ничего не сделал, а ты уже дрожишь. — Мне холодно, — ответила она, хотя оба знали, что это неправда. В комнате было тепло, камин всё ещё горел, и жар от его тела, прижимавшегося к ней, был почти обжигающим. — Холодно? — Он изогнул бровь с тем самым выражением, от которого у неё когда-то, в школе, сводило скулы. — Значит, я недостаточно стараюсь. Он наклонился ниже, и его губы коснулись её ключицы. Он не сказал ни слова, но она почувствовала, как его пальцы сжались на её талии — чуть сильнее, чем нужно. Заметил. Обязательно заметил. Но пока ничего не сказал. Его губы скользнули ниже, к груди, и она выгнулась навстречу, чувствуя, как по телу разливается жар. Он больше не был нетороплив — не сейчас. Сейчас его движения стали увереннее, твёрже, в них появилась та самая собственническая требовательность, которая всегда была в нём, даже когда он пытался казаться мягким. Он брал своё — медленно, но неумолимо, — и она отдавала, потому что это было единственное, что имело значение. Его пальцы — наконец-то без перчаток, наконец-то обнажённые, со всеми шрамами и ожогами — скользнули по её животу вниз, и она задержала дыхание, чувствуя, как мышцы напрягаются под его прикосновениями. Он знал её тело лучше, чем она сама. Знал, где нужно коснуться, где надавить чуть сильнее, а где — едва-едва, почти невесомо, чтобы она застонала. Он играл с ней так же, как играл с врагами на поле боя — стратегически, просчитывая каждое движение, — только здесь ставкой была не жизнь, а наслаждение. — Драко… — выдохнула она, когда его пальцы сделали именно то, что должны были сделать, и мир на мгновение перестал существовать. — Что? — Его голос был обманчиво-невинным, но она видела его глаза — потемневшие, полные того самого голода, который он сдерживал уже несколько месяцев. — Ты что-то хотела? — Ты просто сволочь. — Знаю. — Он поцеловал её — глубоко, жадно, прерывая любые возражения, — и в этот момент вошёл в неё. Медленно. Плавно. Давая ей время привыкнуть, давая им обоим время почувствовать это — единение, которого они были лишены так долго. Она замерла, прикрыв глаза, ощущая его полностью. Не физически — хотя и это тоже: его тело, прижимающееся к ней, его дыхание, сбивающееся на каждом выдохе, его сердце, бьющееся где-то у самого её сердца. Но было что-то ещё. Что-то, что нельзя было измерить или описать. Что-то, что возникало только между ними — и только в такие моменты. Время остановилось. Небо за окном могло рухнуть, война могла закончиться или начаться заново — они бы не заметили. Он двигался медленно, растягивая каждое мгновение, и она чувствовала, как внутри нарастает напряжение — сладкое, мучительное, невыносимое. Её пальцы скользили по его спине, очерчивая мышцы, старые шрамы, новые ссадины. Он смотрел ей в глаза — всё время, ни на секунду не отводя взгляда, — и в этом взгляде было всё. — Ты моя, — прошептал он, и это прозвучало не как утверждение — как клятва. — Твоя, — ответила она, и мир взорвался. Изнеможённые, они лежали на кровати, переплетясь ногами и всё ещё не в силах отдышаться. Одеяло сбилось куда-то в ноги, но никто не спешил его поправлять. Гермиона устроилась в изгибе его плеча, положив голову ему на грудь, и слушала, как бьётся его сердце. Ровно. Спокойно. Почти как в мирное время. Её пальцы скользнули по его предплечью — по шрамам, которые она видела теперь отчётливо при свете камина: розовые, бугристые, пересекающиеся, как карта какой-то неведомой страны. Она провела кончиками пальцев по каждому, стараясь запомнить. — Расскажи мне, — сказала она тихо. — Я хочу знать Он долго молчал. Она уже думала, что он не ответит — снова спрячется за маской, за шуткой, за уходом от ответа. Но он выдохнул длинно, прерывисто, и заговорил. — Древний артефакт, который Лорд использовал для проверки высших чинов. Он созвал всех, всех командиров, всяких ниже поставленных, — и приказал опустить руки в чашу верности, я как-то упоминал о ней. Каждый должен был ответить на вопрос: «Верен ли ты мне?» Чаша чувствовала ложь. Если бы я сказал «нет» или даже «да», но с сомнением в сердце, она бы сожгла меня заживо. Он сделал паузу, поднёс сигарету к губам. Гермиона ждала. — Я сам привёз эту чёртову чашу из Германии. Ещё в прошлом году, по приказу Лорда. Мог бы соврать, что она была утеряна, разбита, что я не смог её найти. Мог бы уничтожить её. И тогда, когда Лорд решил устроить проверку, у него не было бы инструмента. Подумать не мог, что она ему понадобится в таких целях, а если и понадобиться, то с лёгкостью смогу всех обмануть, как делал всегда. — Он горько усмехнулся. — Самонадеянный идиот. Он стряхнул пепел в блюдце, стоявшее на тумбочке. Гермиона молча слушала. — Вместо «я верен вам», сказал «Моя жизнь принадлежит вашему делу». Моя жизнь действительно принадлежала его делу — только не в том смысле, в каком он думал. Я служил его уничтожению. И Чаша… она приняла этот ответ. Потому что формально я не солгал. Игра слов. Паршивая, жалкая игра слов, которая спасла мне жизнь. Он затянулся, выпустил дым в потолок. В темноте спальни огонёк сигареты был единственным источником света, помимо догорающего камина. — Ожоги пришли не сразу, позже. Когда я вернулся домой, я думал, что всё обошлось. А потом проснулся посреди ночи от того, что руки горели так, будто их опустили в кислоту. Чаша всё-таки поняла. Не сразу, но поняла. Магия, которую я пытался обмануть, нашла лазейку. Она не убила меня — видимо, моя ложь была недостаточно велика для этого, — но оставила напоминание. Он повернул руку ладонью вверх, демонстрируя во всей красе его новый боевой раскрас. — А это? — Она коснулась других шрамов, на правой руке — тех, что выглядели иначе. Более тонких, но более глубоких, как будто тысячи крошечных игл впились в кожу одновременно. — А это — другое. — Он помолчал. — Это было четыре дня назад. Я активировал древний ритуал. Он позволяет получить знание о том, как обезвреживать тёмные артефакты. В последнее время Пожиратели используют на рейдах их всё чаще. Проклятые предметы, которые убивают наших прежде, чем те успевают понять, что произошло. Я передал всю информацию Грюму вчера утром, так что теперь у Ордена есть знания, которых не было раньше. В который, блядь, раз я всех спасаю? Мне положена премия Мерлина. Она проигнорировала его последние слова, вместо этого просто смотрела на его руки. На шрамы, которые никогда не исчезнут. На доказательства того, через что он прошёл, пока она разрабатывала операции в штабе и думала, что он просто «добывает информацию». А ведь он не просто добывал и предоставлял. Он платил собой и своей кровью. Он уже не тот Драко Малфой, который когда-то, в школе, кричал ей «грязнокровка» через весь Большой зал. Не тот, кто поцеловал её и потом делал вид, что это ничего не значило. Даже не тот, кто стоял с ней у алтаря с венком из красного шалфея на голове и произносил клятву. Тот Драко — тогда, в начале, — был сломленным мальчишкой, который искал спасения. Он держался за неё, потому что она была единственным, что не давало ему утонуть. Он рисковал всем — карьерой, жизнью, душой — ради неё, и она всегда знала это. Но теперь… теперь что-то изменилось. Он рисковал ради всех. Он добыл информацию об артефактах — не потому что она попросила, не потому что это могло спасти её конкретно, а потому что это могло спасти десятки, сотни незнакомых ему людей, солдат, которых он никогда не видел, или же тех, кого ненавидел всей душой, но предпочитал, чтобы те оставались живы. Он больше не был мальчишкой, который держался за неё, как за спасательный круг. Он стал мужчиной, который сам стал спасательным кругом для других. Он рисковал всем ради мира. И она любила его за это ещё сильнее. — Ты не должен был скрывать это от меня, — сказала она тихо. — Я имею право знать, через что ты проходишь. — Именно поэтому я и скрывал. — Он убрал руку, но не грубо — скорее устало. — Я знаю тебя, Грейнджер. Ты всегда берёшь на себя больше вины, чем нужно. — Потому что это правда. — Нет. Неправда. — Он повернулся к ней, и в его серых глазах была та самая сталь, которая появлялась, когда он говорил о вещах, в которых был абсолютно уверен. — Я делаю это не только ради тебя. Ради того мира, в котором мы сможем жить — вместе, без страха и без войны. — Он легонько щёлкнул её по лбу. — В конце концов, ты ж не убежишь от группки никчёмных самоотверженных еблантеев, пока я не спасу мир, поэтому приходится. Она смотрела на него. На его лицо, освещённое догорающим огнём, на его глаза, в которых была целая вселенная. Он изменился. Она тоже. Они оба были не теми людьми, которые когда-то целовались в библиотеке, не зная, что этот поцелуй перевернёт всю их жизнь. Но они всё ещё были вместе. И это было единственным, что имело значение. — Расскажи мне ещё что-нибудь, — попросила она, чувствуя, как тяжесть разговора постепенно отпускает. — Что-нибудь хорошее. Что-нибудь, что не связано с войной. Он выпустил струйку дыма в потолок — медленно, задумчиво, — и на его губах появилась та самая ленивая полуулыбка, которая всегда появлялась, когда он чувствовал себя в безопасности. — Блейз почти закончил обучение на целителя. Уже получил пару сертификатов — по травматологии и по магическим ожогам. Говорит, что его мать на седьмом небе от счастья. Наконец-то хоть один Забини занялся чем-то приличным, а не просаживал состояние на скачках. — Честно, никогда не думала, что он займётся целительством на высоком уровне, — Гермиона приподнялась на локте, не скрывая удивления. — Я помню, как он в школе не мог отличить бадьян от мандрагоры. Нет, конечно, на последнем курсе он часто демонстрировал знания исцеляющих заклинаний, он как-то даже говорил, что хотел бы попробовать себя в медицине, но я не думала, что всё так далеко зайдёт. — Он вырос, — пожал плечами Драко. — Мы все выросли. Дафна перебралась к нему в Италию, как только смогла. Они живут вместе в каком-то старом особняке под Флоренцией. Мать Блейза, кажется, уже планирует свадьбу — правда, сами они не особо спешат. Дафна говорит, что хочет сначала «пожить для себя», а Блейз… Блейз просто счастлив, что она рядом. Он, знаешь, стал ужасно сентиментальным. Пишет мне письма на три страницы о том, как прекрасны тосканские закаты и как он каждый вечер гуляет с Дафной по оливковой роще. Гермиона улыбнулась против воли. Представила Блейза, который когда-то с невозмутимым видом рассказывал ей о заклинаниях памяти и флиртовал с каждой симпатичной девушкой в радиусе десяти футов, — гуляющим по оливковой роще с Дафной. Это было так… нормально. Так по-человечески. Так далеко от всего, что происходило здесь. — Он счастлив? — спросила она. Она прекрасно знала ответ, но замолкать не хотелось. — Да. — Драко затянулся, выпустил дым. — По-настоящему счастлив. Наверное, единственный из нас всех, кому удалось выбраться из этого дерьма относительно целым. — Не единственный, — возразила она. — Я пока не выбрался, Грейнджер. Как и ты. Он потянулся к пепельнице, затушил окурок. Потом повернулся к ней, и она увидела, как в его глазах мелькнула тень. Что-то, о чём он ещё не рассказал. — Ты хочешь спросить о чём-то ещё, — сказал он. Не вопрос — констатация. Она не стала отрицать. — Беллатриса и Люциус. Что ты сделал? Он долго молчал. Потом вздохнул — тяжело, как будто этот разговор отнимал у него больше сил, чем любая битва. — С Беллатрисой всё было… относительно просто, — начал он. — Она безумна, ты знаешь это. Её разум — это хаос: воспоминания спутаны, искажены, наслоены друг на друга так, что она сама не всегда понимает, что реально, а что нет. Я применил одну из версий обливиэйта. Стёр всё, что она знала о нашем браке. Заменил эти воспоминания новыми: ты была просто пленницей, которую схватили и привели в Мэнор. Я не был в гостиной во время пытки — я был заперт. Когда я вырвался, то сражался с сообщниками Поттера, которые ворвались, чтобы спасти тебя. Он сделал паузу. Гермиона слушала, не перебивая. — Мать помогает. Подливает ей зелье в еду — мягкое, почти незаметное, которое ослабляет волю и не даёт воспоминаниям восстановиться. Раз в неделю активирует амулет, который обновляет ложные воспоминания. Беллатриса ничего не подозревает. Для неё я — верный племянник, генерал Лорда и её гордость. — А если кто-то другой залезет ей в голову? Легилименцией? — Некому. Лорд ослабел и не применяет её лично — это подтвердил твой дружок Уизли на допросе. Снейп покрыл бы меня, если бы Лорд приказал ему. Других легилиментов среди Пожирателей нет. А сама Беллатриса… она предпочитает Круцио. Ей неинтересно копаться в головах. — А Люциус? Драко усмехнулся — криво, безрадостно. — С ним было сложнее. Он слишком умён. Обливиэйт на нём был бы слишком рискованным — он мог бы заподозрить неладное, попытаться восстановить воспоминания, найти способ обойти чары. Поэтому я не стал ничего стирать. Я рассказал ему правду. — Что? — Ей показалось, что она ослышалась, но горькая ухмылка на лице Малфоя совсем не помогала ей. — Вывалил всё, как есть. Она смотрела на него, не веря своим ушам. Рассказать Люциусу Малфою, человеку, который пытал её под оборотным зельем, — правду? Это было не просто рискованно. Это было безумием. — Зачем? — выдохнула она. — Ты понимаешь, что он мог… — Не мог, — перебил Драко. — Потому что я рассказал ему не только это. Если он донесёт, Волдеморт убьёт не только меня. Он убьёт мать — за то, что покрывала предателя, она венчала нас, Грейнджер. Весь род Малфоев будет уничтожен. Наши богатства конфискованы. Наше наследие превратится в пепел. а наследие — это ведь самое важное, не так ли? Он замолчал. Взял новую сигарету, подкурил ту щелчком пальцев. Мерлин, её и поражало, и пугало одновременно его владение беспалочковой магией, насколько доведен до обыденности этот навык. — Люциус — ублюдок, — сказал он. — Но он любит мать. По-своему, эгоистично, но любит. Если он хочет, чтобы Нарцисса выжила, он должен молчать. Это не слепая преданность — это холодный расчёт. Он выбрал семью — не из любви ко мне, или уж тем более к тебе, а из инстинкта самосохранения. Малфои всегда выбирают семью. — И это всё? Ты просто… поговорил с ним? — Не совсем. Я ещё наложил на него «Узел Языка». — Это ещё что за фигня? — Оно связывает язык: если он пытается рассказать о том, на что наложена Печать, его горло сжимается, а язык немеет. При попытке написать — руку сводит судорогой. Он физически не может выдать меня, даже если бы захотел. Она переваривала это. Печать Молчания на собственном отце. Шантаж через Нарциссу. Обливиэйт на Беллатрисе. Это было… жестоко. И это сработало. — А родовая книга? — спросила она вдруг. — Та, в которой записывают браки священных двадцати восьми. Люциус однажды уже нашёл там запись о нашем браке. Если кто-то ещё решит просто почитать на досуге— кто угодно… — Уже решено, — перебил Драко. — Я наложил на неё проклятие Прикосновения. Не такое, как на кольце Мраксов, но похожее. Любой, кто попытается открыть книгу с целью найти информацию о нашей семье, получит ожог. Не смертельный, но достаточно болезненный, чтобы отбить желание копаться дальше. А если кто-то спросит, почему книга Малфоев недоступна, ответ прост: после возвращения Люциуса из Литвы и нападения на Мэнор, род находится в «трауре» и не принимает гостей. Книга закрыта на неопределённый срок. Никто не посмеет настаивать — Малфои всё ещё достаточно влиятельны, чтобы задавать неудобные вопросы. Она смотрела на него. На его лицо, освещённое пламенем камина. На его руки, покрытые шрамами. На его глаза, в которых была целая вселенная. — Ты всё продумал, — сказала она. — Я генерал армии, Грейнджер. — Он усмехнулся, и в этой усмешке была та самая самоуверенность, которую она когда-то ненавидела, а теперь… теперь она почти ею восхищалась. — Это моя работа. — Нет. — Она покачала головой. — Твоя работа — воевать. А это… это защита. Это больше, чем работа. Он ничего не ответил. Только взял её за руку — осторожно, всё ещё боясь причинить боль своими израненными пальцами, — и поднёс к губам. Поцелуй вышел лёгким, почти невесомым, но в нём было столько всего, что слова были не нужны. — Тебе всего девятнадцать… — Эй! Мне целых девятнадцать! И тебе, между прочим, тоже, сейчас мы одного возраста, — Драко силой мысли испепелил остаток сигареты у себя в руках и, пользуясь моментом неожиданности, перекатился и подмял девушку под себя, нависая сверху. — Пару месяцев, и я вновь буду старше тебя! Не зазнавайся, — она хихикнула, хватаясь за его предплечья. Тёмная метка под подушечками пальцев ощущалась уже как что-то родное. Она не хотела задумываться о её значении. Она была просто частью её мужа — ничего более. Ещё два года назад она ужаснулась бы каждому слову, но сейчас… Сейчас она сама впивается губами в его губы и притягивает за лопатки платинового блондина, перекатывая на языке вкус табака и обвивая его торс обнажёнными ногами.