А на нашем дворе... Повесть Четвёртая

К утру непогода стихла. Тучи, как обычно, разошлись и фиолетово-волчьи густые потёмки постепенно покинули тёмный, на локоть занесённый снегом двор, а на их место пришли отражённые золотыми куполами деревянных и каменных церквей мёдно-медные солнечные лучи-зайчики. Многократно разбившись о каждое стёклышко или сосульку, попавшуюся на глаза расплавленному медно-белому светилу они выхватывали из разбегавшихся во все стороны сумерек то золотистое сухое и тёплое сено, то оглобли, крепко затянутые гужами, то расписной хомут, а то и вовсе разбегались на много-много огоньков, стремясь осветить все-все бубенчики на красного ремня упряжи. В бывалого вида высокие розвальни, выстланные рогожей и сеном, была впряжена тройка могучих белоснежных рысаков, так и пыхавших дымом, так и перестукивавших звонкими подковками по скрипучему снегу. Митька был тут же, у саней. В тёплом сером кафтане, в накинутом на плечи опашне, в сапогах и шапке – чтобы не ругаться – в зубах, он переминался и перепрыгивал с ноги на ногу и уже откровенно злобным взглядом посматривал на крыльцо, где уже как полчаса назад скрылись Маши. Нет, копушей ни та ни другая не были, но ведь девицы всё же, могли с валенками или платком замешкаться, или на кухне про съестное в дорогу заспорить. “Хотя….” В подтверждение Митькиным мыслям, дубовая дверь на крыльце хлобыстнула с такой силой, что у паренька невольно ко лбу рука потянулась. Поскальзываясь на каждой ступеньке девчушки сбежали по лестнице и не к саням побежали, а к Южным воротам. Расшатали засов булатный, распахнули решётки кованые и по обе стороны стали: ждут, когда Митька сани развернёт и поедет. Справа – Мария-Луиза. Нарядная, в синеньком зипунчике поверх шерстяного платьица, в чёрной шапочке меховой, в рукавичках вязаных, вышитых, в сапожках чёрных с опушкой – так ведь и не переодела, слава Богу что без каблука. Румяная как яблочко наливное, весёлая, глаза горят синими звёздами – хоть сейчас портрет пиши. Слева – Марья Данилова. Ростом с принцессой вровень, но каждая косточка выпирает. Платьице вязаное, но попроще принцессиного. Зипун такой же как у подруги – ярко-синий, в чёрную пуговку – они в один день родились, вот им, в знак того, что подруги они навек и подарили такие. Толь одна разница: У одной золотистая пряжка на ремешке, у другой – серебристая. Валенки с крепкой подошвой – серые, но с синичками. Варежки валяные, тоже с синичками, и треух шлемом. Хмурая, серьёзная такая, лесовичка прямо. Но глаза….глаза позадорней маш-лизиного блестят из-под шапки. Не серые вовсе…Стальные такие звёздочки. Пока Митька разворачивался, пока проехал в ворота, где на сани вскочили девчонки, на крыльце раздался многократный топот сапог, стук оружия, крики….за ними явно была погоня. Но всё было позади: и записка на двери комнаты, и погоня, и дворец….да и город! Митька времени не терял – гнал как мог. Размётывая за собой снег, подпрыгивая на ухабах и намётах, сани со свистом и скрипом мчались по главной улице. Городские ворота были уже нараспашку – пока из Кремля выбирались уже четверть десятого пробило - , и сани, не сбавляя ходу, шурхнули по мосту над рекой и ещё быстрее, увлекаемые лихой звенящей тройкой, помчались по широкой, ослепительно белой, ещё не убранной дороге среди заметённых полей. Митька хотел вывернуть по объездной на север , но Маша выкрикнула ему в ухо – иначе не слышно было: -“Не сворачивай! Они не туда поехали!” -“А куда?” -“Недоезжая до Льдова начинается огромный лес! Большая дорога-то перешейком идёт, а коли лесом на север податься, до дней десять пройдёт, пока выберешься. И у самого моря окажешься. А на юг и того дольше!” -“Так на север или на юг?” -“Там разберёмся. Гони!” – и помчались….Помчались! Лицом прямо в солнце, неровён час – взлетят как птицы, зазвенят по морозному, обжигающе-ледяному, алмазной пылью сияющему воздуху! Уже далеко за полдень, когда белёсое солнце еле-еле виднелось из-за надвигающегося леса, Маша наконец показала поворачивать. Митька, по пояс проваливаясь в глубокий сухой снег, повел уже подуставших лошадей под уздцы к небольшой заметённой снегом полянке, на три четверти окружённой елово-берёзовой стеной. Здесь ребята развели костёр и поели. Потом, по считалочке, решили, кому идти в лес. Выпало, несмотря на все Митькины шулерские ухищрения, на кои он был большой мастер, Машам. В лесу на санях было проехать никак нельзя, потому и выбирали двоих. Вот и вышло, что девочки идут, а парень остаётся. Обидно было конечно Митьке, но ведь ничего не сделаешь! Жребий есть жребий! Когда откинули с саней рогожу, то на сене обнаружился Васька. Кот лежал на машином коромысле и смотрел на всех своими сощуренными голубыми глазищами так, будто хотел сказать: “Ну-с, и куда ж енто вы намылились без меня, а? Куда, милстивые государи?”. Рыжего конечно оставили приглядывать за Митькой, на что тот буркнул, что не дитя малое. Он собирался сказать и ещё что-то, не очень приятное, но, как только Васька, потянувшись и зевнув во всю свою пасть, взобрался по опашню на плечи к Митьке и улёгся воротником, то он сразу смирился со своей, “недостойной” участью и принялся чесать довольно мурчащего кота за ухом. Умелец заговорить зубы всякому, и мудрейшее во всей Земле Русской создание, могущее, если что, и в голову вцепиться! Как оказалось, Митька запасся крепкой такой шашкой. Сказал, что один из прадедов потомственный казак был, на юге с Туретчиной заморской воевал. Сам погиб, а шашку жена тогда молодая сохранила для сына. Но пришлось тогда спехом уезжать от-туда – то ли пожар, то ли ещё чего – да только так шашечка до него и дошла. И, надо сказать, парень весьма лихо ею управлялся – так и вертелась она в его руке, так и плясала! Девицы заткнули за ремни по топору, взяли кое-что из съестного, подтянули сапоги-валенки повыше, прицепили коромысло на спину хозяйке и поспешно скрылись в тёмном мрачно-снежном лесу, где снег был им много выше колена.