А на нашем дворе... Повесть Четвёртая

Маша со всех ног гналась следом за Марусей. Та её едва-едва удержала от безумного поступка, а теперь и спины её было не видать, лишь платок красный мелькал вдалеке… “Ан нет, и платка теперь не видать….совсем из виду пропала….Господи, ну хоть бы ветер в спину дунул а то так не долго и…..” – Тут ветер словно живой стал, швырнул её в снег со всей силы, обдал лицо, а затем ка-ак поволок под руки, затолкался в спину. Понёс по ревущей чащобе, засвистел в уши и всё не то ругает, не то хвалит, не то ласковое что говорит, только всё одно - не расслышать! И всё чудится Маше, будто справа принцесса на коне с кем-то мчится, слева летит на саночках тех самых, детских, Маруся. И весело так стало на сердце, и дух захватило как вдруг взмыл буран в небо, высоко-высоко, в самые облака…нет, уже над ними…. На миг! На единый только миг задержался Буран над облаками, но что это было… Синее неба никогда никто не видел: глубоко-глубокое, как Окиян-Море, искряком сияющее! Кружатся в нём птицы острокрылые, сказочные, сияющие ярей солнца и звёзд всех….Выше ещё кружатся-вертятся колёса огненные, крылатые, цепями сцепившиеся, ворота образующие! А на самых гребнях облаков…..Богородица Пресвятая, корабли, со всем честным воинством, в боях былых времён павшим…Что ни парус белоснежный – всё с образом каким, что ни стяг червлёный – всё с серафимом! А на реях колокола серебряные, языки хрустальные….и много их, звонят все, поют голосами неземными, горними…. Так и стоял звон их в ушах когда рухнув с огромной высоты Буран опустил её ласково в мягкую тьму на тёплую! землю и умчался прочь, сверкнув напоследок синим, горячим-горячим светом. Маша тут же уснула, без сновидений и мыслей, только успела почувствовать лёгкий тычок знакомого острого локотка под боком да услышать облегчённый зевок за спиной. Маше-Лизе казалось, что она сейчас без тела останется – так отчаянно хотелось бежать, а сил в ногах уже не было. Душа уже непонятно на чём держалась, когда принцесса, со всего размаху, выпала из очередного сугроба на что-то скользкое, плоское и блестящее. Весь дух - до темноты в глазах - ударом вышибло, и если бы не зверский холод от поверхности продиравший до костей, то принцесса бы наверное и не встала. Но всё же закряхтела, поскальзываясь и косясь сгреблась, отряхнула отшибленный живот, поправила шапочку и огляделась. На много шагов вокруг был абсолютно чистый, без намёка на снег, лёд! Лес на обоих берегах стоял недвижимой снежной стеной и из глубины выл от гуляющего там свистодуя, а здесь – тишь да гладь. Ни ветра, ни снежинки, ни туч над головой. Ровная такая, под берега реки выстроившаяся звёздная-звёздная, сахаром рассыпавшаяся дорога. И река, насквозь промёрзшая, от звёзд сияет, переливается чернью, мерцает причудливым ледяным узором. И ни души, ни звука….и тебя самой вроде и нет на этом свете….будто одна во всём белом свете река эта и есть…Но Маша-Лиза всё же шла по этой ледяной дороге. Шла туда, где как ей казалось, должны были рано или поздно выбежать на лёд подруги. И чем дальше она шла, тем яснее впереди проявлялась высокая фигура лошади и всадника. С каждым шагом всё чётче и ярче смотрелась красная уздечка, белоснежнее сияла высоченная лошадь и величественней смотрелся немолодой всадник. Не дойдя пяти шагов, Маша-Лиза пригляделась ещё внимательнее да так и замерла с открытым от восхищения ртом: На высокой белой лошади, так и норовившей помчаться по льду, властным движением сдерживая её за поводья, в становой красной шубе с погонами и аксельбантом, с кинжалом и шашкой на боку, лихо сдвинув на белоснежно-седой затылок казачью папаху восседал Дед Мороз. Высокий, смуглый от северных ветров, с мешком за плечами и сияющим как добрая сотня звёздочек посохом, он весело и умно улыбался из под длинной белой бороды и мудрым, много повидавшим на своём непростом и долгом веку, взглядом смотрел на оторопевшую принцессу, которая от удивления и слова-то все забыла. -“Ну что, красна девица, тепло ли тебе?” – раскатистым, исполненным добра басом спросил он. -“Тепло, Дедушка Мороз, тепло!” – Маша-Лиза наконец пришла в себя и поклонилась как положено. -“Ну, тогда точно не замёрзнешь в пути. Вихорь у меня быстрый, а горячему сердцу не страшны ни ветер, ни буря, и горе ему не беда! Садись!” – Маша подбежала к нетерпеливому коню, Дед Мороз усадил её впереди себя, дёрнул чуть за поводья….И вот уж верно! Вихрем конь сорвался с места и зазвенел по узорчатому льду, да так, что искры ледяные и огненные бусинками развысекались в разные стороны, застревая в далёких снежных берегах и на свесившихся ветвях деревьев! И сразу всё: и снег, и ветер, и мороз разом покрепчал – да только всё нипочём коню и всадникам! Радость переполняла принцессу, ясная чудесная, детская радость, какая, пожалуй, не на всякий-то великий праздник бывает. Мигом донёс конь их по реке до крутого поворота, выскочил одним махом на высокий берег, промчался по лесу, и резко остановился у огромного-преогромного дуба, в котором была глубокая и тёмная…пещера что ли, из которой шло долгожданное, огненное тепло, которого принцесса уж и не чаяла услышать! Снял её Дед Мороз с коня, да прежде чем уехать спросил: -“Нет ли желания у тебя какого, девица?” – Маша даже не раздумывала. -“Чтобы всем вместе, живым и здоровым, вернуться домой с Ёлкой!” – Мороз весело и громко рассмеялся, а затем размахнулся посохом и метнул в глубину леса яркую-яркую звёздочку, огнем мерцавшую. Зачарованно проследила принцесса за огоньком, а когда обернулась, то и след-то Морозов простыл. Тогда, что было сил закричала девица в морозную глушь: -“Спаси-ибо-о-о, Дедушка Моро-оз, спаси-ибо!” – и порыв ветра донёс до неё: -“Жди госте-ей!” В пещере было темно и тепло, а когда глаза немного попривыкли, Маша-Лиза смогла разглядеть какую-то причудливую, красновато-золотистую с чёрными прожилками роспись, покрывавшую шершавые древесные стены, куполом сходившиеся почти над самой её головой. Округлые узоры складывались в птичек, в ягодки и листики, в травинки, а то и даже в лица, причём даже чуть-чуть знакомые: то глаза виденные, то нос…хороший такой нос, а то и вовсе – лицо из дворца, просто вылитое. Тепло было среди знакомых, хорошо, ровно дома сидишь. А гости тем временем не заставили себя ждать Маруся, не помня себя, насилу успевала пригибаться, чтобы не треснуться лбом об очередное наклонившееся до земли деревце или чтоб ветки по лицу не хлестнули. До сих пор перед глазами стояли в миг перевернувшиеся вверх тормашками река, крутой склон, лес и на миг прояснившееся небо. Дух аж захватило и перевернуло вместе с сердцем, когда она, всем телом прижавшись к длинному узкому реечному сиденью, со свистом скатившись с горы, взмыла в морозный воздух высоко-высоко, над снежным скрипучим лесом перевернулась резко, а затем, со страшной высоты, полетела вниз и проскользнула на саночках над самым льдом. Сани будто ожили – так лихо они метались по самым верхушкам сугробов, по самым краям бездонных чёрных оврагов, а подчас и вскакивали на стволы деревьев и мчались по ветвям, перескакивая с дерева на дерево как белки. Так и не сбавив скорости, сани остановились перед огромным дубом с темнеющей в нем брешью так внезапно, что Марусю просто-таки закинуло в пещеру и хорошенько так приложило о внутреннюю часть ствола. Сани же тем временем сами степенно въехали в пещерку и чинно устроились у входа, мол, наша хата с краю. Где-то сбоку кто-то заворочался, и вскоре в поле зрения совершенно изнеможённой Маруси возникла растворяющаяся в темноте и тем не менее светящаяся радостью Маша-Лиза. -“Маруся!” – Принцесса помогла подруге сесть, усадила её на самое тёплое место, стащила с неё всё, что было в снегу, и крепко-крепко обняла.-“Марусечка, ты где же столько была?” -“А…” – как-то сонно пробормотала резко стихшим голосом – “Чунки взбесились.” – чунки угрожающе скрипнули полозьями – “И, между прочим, довезли меня до сюда. Даже не скинули по дороге, как ни странно.” – снова раздался скрип и санки, сердито посверкивая железными белочками на загогулинах полозьев, подъехали к самым ногам принцессы, от чего та подскочила и взвизгнула…..но не громко. Вскоре, она снова уселась на тёплую землю и протянув дрожащую маленькую ладошку к саночкам, робко погладила их по реечкам, отчего те весело заскрипели и по-кошачьи потёрлись о валенки. Тогда и Маруся погладила саночки, которые вообще чуть не заплясали. Затем она обвязала их своим платком и те, уже довольные полностью, укатились на своё место. Зато теперь шум раздался в другом углу, да такой, от которого у девочек кровь в жилах застыла: в самом-самом тёмном углу кто-то принялся биться головой из-под земли, а затем всё-таки вылез на поверхность. Девицы затаили дыханье – подуматься успело самое худшее….Но “дятел” не полез дальше, так называемого, дупла и лишь хрипло-сипло спросил: -“Здесь кто?” -“Лешие.” – таким же севшим голосом ответила бледная как поганка Маруся. -“А…А скажите….а, не, не надо….простите” – И “дятел” исчез в своём дупле. И больше не появлялся, а девицы не рискнули даже приближаться к дуплу. Они предпочли растянуться на полу и дождаться прихода Маши, которая, они надеялись, тоже жива и на пути сюда….Но едва их головы коснулись земли, как обе девицы тут же провалились в тягучий, не приносящий ни отдыха, ни снов сон. Лишь однажды они пришли в себя, когда почувствовали, что рядом улёгся ещё кто-то такой, от кого на всю комнату шёл огненно-морозный жар. Но ни спросить, ни глаз продрать сил не было, да и новоприбывшую беспокоить не хотелось: та тоже вряд ли по-людски сюда добиралась. Поэтому, до самого утра ни единого звука в пещерке больше не раздалось.