А на нашем дворе... Повесть Четвёртая

Утро началось внезапно, вместе с трескотно грохнувшейся у самого входа веткой. Никто к счастью не пострадал, но саночки испугались так, что наехали на руку Маше, отчего та дёрнулась и уже сильнее пихнула локтём в бок Машу-Лизу. Та тоже проснулась и, нечаянно, попала сжавшимся спросонья кулаком прямо по носу Маше. Та схватилась за ушибленный нос, вскочила, но потеряла равновесие и с закружившейся головой свалилась на девиц. Вернее, свалилась она на Марусю, а Маша-Лиза к тому времени успела отползти к выходу. Там она встала, потянулась, оттащила ветку от входа и пошла на разведку. Всё как вчера: белёсо-золотое слепящее солнышко, солёной россыпью звёзд мерцающий снег, прозрачный-прозрачный воздух, пронизанный морозно-солнечным кружевом, и прежняя чернь погребённых под снегом деревьев. Но что-то изменилось…Что-то настолько неуловимое, что только с закрытыми глазами можно почувствовать спиной…не страшное, нет, даже хорошее, как от доброго знака или хорошей находки. Так Мария-Луиза шла и шла по глубокому снегу, петляя между деревьев, сама не зная куда, лишь повинуясь какому-то внутреннему стержню, коловшему сердце. И вот, после очередной петли, она вдруг остановилась как вкопанная, закрыла глаза и шумно втянула носом ледяной воздух, резко запахший дымом…горячим, тёплым, спичечным дымом! Себя забыв от радости, принцесса свистнула в два пальца так, что распугала, наверное, всех птиц в округе, и стрелой пустилась бежать к маячившему между чёрно-белой вязью, сияющему просвету. Огромное сияющее поле ослепило её, она не видела никого, и только чувствовала крепкие митькины объятия и текущие по замерзшим щекам горячие слёзы. Митька, родной, живой Митька крепко-крепко сжал её в своих объятиях и прижался горячими губами к её обсыпанной искрящимся снегом, солнечной голове. Да, да, да….с первого дня, с первого взгляда…не его судьба, не его… “Будь счастлива, лишь это мне нужно, коли так..” – думал Митька, гладя подругу по спине, дрожащей от тихого рыдания.” -“Ну что, нашли вы их?” – спросил наконец парень, почувствовав, что девица успокоилась. -“Нет, Мить, не нашли. Нас вчера вьюгой раскидало по лесу, насилу как-то собрались в большом-пребольшом дереве с пещерой…” – Митька резко отстранился и спросил? -“В дереве? С пещерой?” – Маша кивнула, не зная, что и подумать. – “Принцесса, да вы же их, почитай, нашли. Это же землянка времён Льдовской осады. Тогда партизаны их делали в таких вот деревьях и оврагах. Бежим скорее…” - и Митька, выхватив из под покрывала на санях шашку, ухватил подругу за руку и помчался по следу обратно в лес. Снова засеребрились кругом чёрно-белые ветви деревьев, снова лес охватил всё, что есть в мире, снова… -“Митька!” – истошно, не своим голосом вскрикнула девица, резко став на месте. Митька проследил за полубезумным взглядом грозово потемневших синих глаз и сам невольно отступил. У дубового ствола по снегу валялись какие-то обломки. Палки, верёвки, щепки, даже топор один торчал, весь в чём-то чёрном. А на сам дуб, будто забраться на него хотели, навалились разломанные напополам, оббитые и порастрескавшиеся сани. Рядом из глубокого сугроба торчали расщепленные оглобли, а чуть поодаль обрывки упряжи и исковерканный хомут. Но главное…по разбитому стволу, до самой земли извилась в предсмертной судороге змея. Огромная, сажен в десять, в золотистой, отливающей зеленью чешуе, от головы до хвоста изорванной топорами и почерневшей от крови, бесцветно взиравшая на мир жуткими, тускло-жёлтыми с красными пятнами глазами. И всё кругом, что не замело снегом и не смело ветром было чёрным от змеиной крови. А в одном месте на дереве красовалось жуткое бурое пятно. И дальше были такие следы. И вели они в ту самую пещеру в дубе…Тут уж Мария-Луиза сообразила, что к чему. Опередив Митьку, она бросилась в пещеру, чтобы разбудить подруг, но, к её удивлению, никого там не было. Лишь в самом дальнем и тёмном углу очень странно дыбилась земля. Маша кинулась туда, потянула за край бугра и подняла его. Из-под земли шёл мягкий, рыжеватый свет и слышались приглушённые голоса. В изумлении принцесса застыла на краю и лишь окрик “Да заходите наконец, кто там есть - не пускайте стужи!” заставил её опомниться и осторожно спрыгнуть в землянку. Следом за ней сиганул и Митька. Потолок в землянке был ещё ниже, чем сверху, и места было меньше. Деревянные койки, стол, скамейки – всё по-походному просто, всё пахнет войной. Маленькая железная печурка, в ней горит огонь. На одной из коек, на санном покрывале лежал бледный, осунувшийся, с туго перевязанными руками и правой ногой, Иван-солдат. На коленях у койки стояла всхлипывающая Маруся и, дрожащей рукой, осторожно гладила друга любезного по светло-золотистой, чуть рыжим отливающей в слабом свете печного огня, и что-то негромко говорила ему, отчего тот слабо, но всё же улыбался. Маша молча суетилась у попыхивающей печки, разогревая на ней еду, и упорно старалась не спорить с братом, который хоть и рад был видеть сестру, но не мог так просто успокоиться, когда узнал обо всём, что произошло. Когда же он увидел едва держащихся на ногах Митьку с Машей-Лизой, то уже просто молча покачал головой и не глядя уселся на стоявшие тут же санки, которые разом заёрзали и задёргались. Данилов внимания на это не обратил, сверля притворно суровым взглядом новоприбывших, чем и поплатился: санки встали-таки на дыбы, скинули незадачливого седока и кинулись в ноги Маше, которая тут же потянулась свободной рукой за коромыслом, но не отступила. Митька недоумённо проводил взглядом саночки и переглянулся с пересевшим на койку Даниловым. Тот, вжав голову в плечи, лишь руками развел, мол, сам дивлюсь. Такой техник выглядел очень забавно, но Митьке было не до смеха. Лишь самую малость дёрнулись его губы, приподнялись угловатые брови. Он всё не сводил взгляда с бледного, с грехом пополам казавшегося бодрым солдата, с помощью невесты усевшегося на койке и пытавшегося есть поспокойней. Как его отвезти в Столицу побыстрее, как не растрясти, раны не разбередить…от раздумья его оторвал ощутимый тычок в ногу. Митька опустил глаза и увидел как саночки с нагретыми на печке пирожками и водой торопливо подрагивают у его ног. Оделив же всех – не думали уж когда снова – снедью, чунки вернулись к печурке, где, как оказалось, подрядились помогать Маше. Та уже не тянулась к коромыслу и даже пару раз робко погладила саночки по загогулинам полозьев. А сейчас, поев ещё пока раскладывала всем, пристроилась на скамеечке у печки и приводила в человеческий вид руку принцессы, которую та прорезала ногтём, чтобы отвлечь волков. Принцесса стоически переносила щип своего же сугревного запаса и потягивающее нытьё руки, но всё же подвывала и потирала здоровой рукой покрасневшие глаза, посему Маша, закончив перевязку, сунула ей в руку ещё один пирожок и отправила к Данилову, ибо с ним ей сейчас будет куда лучше. Сама же подкинула в печку ещё полешко и, погладив пригревшиеся саночки, осторожно пересела в ноги к Ивану. Тот уже малость очухался и теперь негромко, прерываясь от накатывавшей свинцово-тяжёлой слабости, рассказывал о произошедшем. Голос у Вани был глубокий, низкий, с грубинкой конечно, но грубинка эта была вовсе не злой, а такой мужественной, родной от слова Родина. И даже страшную, куда более страшную чем их с девочками историю ночных похождений слушать было не так мучительно. А послушать-то было что…и как ребят в последнем перед лесом поле застиг невесть откуда примчавшийся шквал, изрядно напугавший лошадей, и как уже в тёмном лесу поднялась такая вьюга, что они совершенно сбились с пути и вместо опушки ушагали Бог весть куда, и как в лесу средь бела дня пропало эхо а следы, оставленные двумя немаленькими, мягко говоря, мужиками, мгновенно заметались откуда ни возьмись бравшимися намётами – и это в тихий морозный полдень, как они выбрались наконец из леса на всю ту же опушку, где оставили сани, и мастер чудом успел обернуться и оттолкнуть в сторону Ивана. А уж как они хотели увести змею подальше от леса, а в итоге разбились о дерево, потеряли лошадей и едва не погибли сами…Невольно мелькнула у Маши в голове мысль о том, что солдат – это не звание. Во всяком случае, если говорить про перебинтованного и перевязанного Ивана, не придававшего ранам ровно никакого значения и спокойно глядевшего перед собой и продолжавшего говорить как ни в чём не бывало, даже после того, как неудачно согнул ногу и снова побледнел. Вот на кого было страшно смотреть, так это на Данилова. Нет, из явного на нём была лишь повязка на лбу, через которую чуть проступила кровь, да малость покривившийся нос – хотя может так лишь казалось в мечущемся по земляным, пробитым корнями стенкам, рыжеватом отблеске огня; но его серые, совсем как у сестры усталые и потому прикрытые ободранной ладонью, покрасневшие глаза говорили сами за себя…говорили о колдовском пламени, опалившем ему волосы, о тяжёлой ночи, которую он просидел возле бледного как смерть, тяжело дышавшего, почти ослепшего от чудовищной слабости Ивана, и…о плохо скрываемой радости от приезда девочек, которую он ради них же не мог показать.