А на нашем дворе... Повесть Четвёртая

Усталость усталостью, а надо было ехать домой. Поэтому рассиживаться долго не стали, а встали и пошли. С помощью саночек вытащили на поверхность Ивана, потушили печку, вылезли сами и остановились у выхода из пещерки. Стало непонятно, как провести по глубокому снегу хромого солдата. Тот порывался пойти сам, но в то же время понимал, что не пройдёт. Слишком плохо держала его правая нога, а на левой далеко не ускачешь…Маруся молча сверлила взглядом чунки, что-то на пальцах прикидывая и мыча под нос нечто неразборчивое. Чунки в свою очередь весело крутились кругом своей хозяйки и тёрлись каждый раз то об один её валенок, то о другой. Она долго крутила взглядом следом за ними, потом вдруг присела на корточки, наклонилась пониже, и поглаживая их по реечкам что-то им зашептала. Те слушали, слушали, потом аж подскочили и метнулись к Ивану. Тот посмотрел на невесту не то сердито, не то ещё как, да только та руки на груди сложила, глаз не отвела и глянула так, что тот без разговоров сел на саночки и покрепче руками в варежках ухватился за бечёвку. Санки чуть отъехали назад, побрыкались для приличия, приподнялись чуть, а затем ка-ак сорвались с места, ка-ак полетели легко-легко – и следа-то не осталось, лишь намёт у поворота остался. Всю дорогу к саням Маши с откровенной завистью смотрели в спину подруге. Парни, шагая один в хвосте – другой впереди, иногда переглядывались через плечо, и было видно как им тоже завидно. Таким образом, переглядываясь и облегчённо пересмеиваясь они вышли на опушку, где их уже ждал верхом на бодрой коренной Васька, обескураженно таращившийся на ещё видневшегося где-то в самом-самом далеке Ивана на санках. Пристяжные, дожевавшие остатки сена, что задал им Митька, нетерпеливо переступали копытами и пора было уже ехать, но… -“Слушайте, а мы про ёлку-то и за…” -“Нет, Маша, не забыли. Пока некоторые скакали по сугробам, я – как ответственный чело…виноват, Мария, как-грится, Луиза - подыскал на всякий случай ёлочку на опушке. Вон, поглядите!” – и Митька указал на одну из тех, что, относительно невысокие, росли немного на отшибе от леса. Ель была взаправду красавица. В семь косых сажен, пушистая, зелёно-голубая и без голого ствола. Срубили, замотали потуже в привезённую с собой мешковину и погрузили в розвальни так, что часть ёлки лежала в санях, и все, кроме Митьки-ямщика, сидели боком ноги свесив, а большой-большущий хвост трясся с высоты заднего бортика над дорогой, чем представлял весьма примечательное для Васьки явление. Кот долго обхаживал ёлкин хвост, примерялся, прилаживался, в конце концов сиганул, повис на тонюсенькой веточке, но всё же вскарабкался на место поустойчивее, прошествовал в середину саней и там улёгся по-пластунски, уцепившись всеми лапами за мешковину и сделав мученическую мордочку, мол, я готов. Щёлкнули поводья и лошади потянули враз осевшие сани по накануне проезженной и не сильно заметённой за ночь дороге. Митька свистнул – и сани будто взлетели, так быстро помчала сани тройка по белоснежному полотну дороги. -“Ну, Ма-аш, ну спой чего.” – приставала принцесса к дремлющей напротив носом в ёлку подруге – “Небось, с песней-то быстрей доедем, а?” – Маша надвинула шапку потуже на уши и накрыла шею, в которую неумолимо дул сухой морозный воздух, ни на капельку ни прогретый лучистым, маленьким, нестерпимо слепящим глаза солнцем. На спине её что-то зашевелилось и задёргалось. -“Маш, ты что делаешь?” – Маруся сдавленно хихикнула, не желая выдать подругу. Данилов с любопытством следил за происходящим – “Маша, хороша уже!” -“Маруся кота за хвост тянет!” – Маруся показала подруге фигу и демонстративно отвернулась -“Принцесса, это вообще-то я…Кто моего Ваську обижает!?” – Вскинулась Данилова, но тут же, под общий смех оглушительно взвыла, отчего Митька едва не свалился с передка и сердито обернулся к друзьям, но тут же сам захохотал, глядя на тот шедевр, что открылся его глазам. Маша ругалась, смеялась и вытирала брызнувшие из глаз слёзы одновременно, Данилов, хохоча как полоумный, выпутывал сестрину косу из-под бечёвки, которой была стянута ёлка, Маша-Лиза довольно смотрела на шнурки шапки привязанные к петлям на уголках воротника зипуна, а Маруся демонстративно закатывала глаза, глядя на всё это из-за пухового бока Васьки, которому и дела не было до всё этой кутерьмы. Когда-то давным-давно сделал Ваня с её косой, и так же тогда все смеялись. А как она тогда на него обижалась…Она поймала взгляд Маши-Лизы. Та склонилась к самому её уху: -“Это меня Иван надоумил.” -“Зачем?” -“А ты сама не догадываешься?” – Маруся свела брови к переносице, не понимая ни черта, потом поняла что принцесса это не от своего имени, и ей стало так смешно, что сил сдерживаться уже не хватило. Она залилась звонким, звонче перезвона бубенцов на упряжи смехом….и тут же затихла как и остальные. Возникло такое ощущение, что половина звуков будто бы пропала, а те что остались – стали вдруг в сотню раз громче. Всё словно сжалось кругом саней, сдавило всех, оставив кругом пустоту. Почуяв опасность, лошади мчали сани так, что неясно было: ветер ли бьёт в покрытое будто ледяной корой лицо, они ли сами бьют ветер раскрасневшимися на трескучем морозе лицами. Солнце стало вдруг тусклым-тусклым в златоискрово-потемневшем небе, отовсюду пополз ногатный мрак, а из него заморгали нестерпимо яркие в темноте огни. Ярые, злые-алатырные, фирузовыми глазами глядящие, яхонтово-мерцающие, мчались бесследно из далёкого и близкого единовременно леса. Вертясь колёсами, со страшной скоростью, всё плотнее сжимали они цепное кольцо кругом путников. Стало жутко до того, что казалось страха и нет. Испуганные досмерти, будто обезумевшие лошади неслись не разбирая дороги и Митька с трудом удерживал в руках вожжи. А змеи всё приближались…Да, теперь явственно можно было разглядеть жуткую красоту этих существ из-подземельных: каменные белые глаза с ярыми узкими зрачками, каменные же, не то жаром пышущие преисподним, не то холодом веющие смертным чешуи, отливающие всем сиянием подземным. По лицу Андрея было понятно, что именно произошло с ним и Иваном. Он велел Маше-Лизе и Марусе крепко-крепко держаться за сани и держать Ваську, хотя тот, судя по воинственно сверкавшему фирузой взгляду, скорее готов был сам держать девчушек. Успокоенный таким образом, он ползком по вихлявшимся и метавшимся из стороны в сторону саням пробрался к передку, уцепился за бортик и весь напрягся: в случае чего, у него была в запасе отсилы пара секунд, чтобы сигануть на лошадь и завалить её на землю. Не ко времени саднил ушибленный накануне нос. По другую сторону от еле стоящего на ногах Митьки так же застыла Маша. И будто тишина воцарилась в чудовищном грохоте, звоне и скрипе. Вдруг Митька неестественно дёрнулся. Ноги его ослабли, он еле стоял, одной рукой держа поводья, а другой пытаясь ослабить смертельный захват петли. Кругом его шеи, тугим узлом обвилась невесть откуда выскочившая змея. Чёрная и бесконечная как ночь, нестерпимо жгущая горящей чешуёй, она всё туже затягивала петлю на тонкой митькиной шее. Даже неясно было, что скорее: шею она ему свернёт или удушит. А она маленькой головой застыла у самого его лица, ровно испытующе глядя огненными глазами в его, светло-голубые, болотно-мутные от нехватки воздуха, но всё ещё не терявшие мысли. Он ещё держался на ногах, ещё не отпускал вожжи. И, слава Богу, в глазах темно и мутно: он не видит страшного, кровожадного, забирающего жизнь и тепло взгляда, не видит разинутой алой пасти и сияющих опасной белизной зубов. Маруся судорожно пыталась одной рукой расстегнуть зипун и размотать платок. В конце концов ей это удалось и она трясущейся рукой извлекла из-за пазухи тёмный от времени и дождей, исцарапанный солдатский пистолет. Одна! Одна единственная пуля оставалась в переданном ей пистолете, на самый крайний-пограничный случай. И ей предстояло без промаха пустить эту пулю ровно в голову змее, на её глазах душившей Митьку. Ей никак не удавалось прицелиться: лошади порывались на дыбы, сани неистово трясло, леденящий душу и сердце ужас от невозможного промаха сковывал ей и без того застывшие на морозе пальцы, сотрясал руку…но тут на выручку пришла принцесса. На сколько сил хватало, она крепко перехватила руку подруги в локте и запястьи, и взвела за неё курок. Оставалось только… Вдруг из-под ног лошадей ка-ак полыхнуло пламенем, выбросило столб огня. Лошади встали на дыбы, сани тряхнуло так что Машу с котом таки-выкинуло и приложило головой о землю, а Андрея откинуло назад. Огненный столб взвился до небес, и походил более на огромного Полоза, горящего желанием сжечь всё кругом на три версты, нежели на безликий огонь…но пришёл конец… Грянул выстрел! Полыхнуло то ли лазоревым, то ли червлёным, сверкнуло так, что пятна в глазах побежали – хотя куда уж больше – , жахнуло шквалом степным и пропало. И не стало ни змей, ни мрака, ни безвоздушья. Снова блестело в белёсо-голубом небе жемчужное, слепящее, сияющее солнце. Маруся лежала без чувств, мёртвой хваткой зажав в руке пистолет. Маша-Лиза окосевшим взглядом пялилась на лежавшую враскидку на дороге Машу, потиравшую чудом не пробитый благодаря привязанной шапке затылок. Данилов лежал наполовину под ёлкой и опасливо пытался пошевелиться. Кругом него бегал уже пришедший в себя кот, чуть припадавший на левую переднюю лапу. Митька, перевалившись через бортик, лежал на боку в снежном намёте и тяжело, сипло будто чахоточный, дышал, захлёбываясь холодным, наконец не отдающим дымом подземным воздухом. В глазах его полопались все сосуды. Лошади, низко склонив головы, беспокойно перестукивали копытами и неслышно позванивали бубенцами на, на последних завязочках державшейся на них, упряжи. Издалека плыл тихий колокольный звон. Небо колоколом поднималось ввысь.