The Lady of the House

      Дверь в твою мастерскую распахивается силой твоего отчаяния. Ты входишь, глядя на заваленный стол. Нет, не пойдёт.       Перекладываешь её на одну руку, прижимая к себе, а другой убираешь со стола документы и снаряжение.       Как только на столе появилось место для человека, ты осторожно опускаешь её. Ты не можешь не чувствовать себя так, будто кладёшь на алтарь жертвенного агнца, и ненавидишь эту мысль.       Она сильная.       Она будет жить.       Она должна жить.       Кто-то скажет, что ты поступаешь кощунственно. Ты плюёшь в лицо всему святому, всему справедливому.       Для тебя это священно. Ты подстригаешь её волосы осторожно, аккуратно и почтительно. Ты скрещиваешь её руки на груди так, будто она спит, и готовишь инструменты, часто оглядываясь через плечо, чтобы проверить прогресс.       Время идёт, но ты не чувствуешь. Ты вообще не чувствуешь время. Ты сосредоточенно работаешь, и течение времени никогда не останавливало.       Кровь покрывает твои руки ещё до того, как ты завершишь хотя бы часть работы.       Ересь всегда была для тебя естественной. Любить женщин в то время, когда ты жила, плевать на условности, становиться монстром для достижения собственных успехов.       Ересь была успокаивающей, привычной, второй натурой.       И теперь запястья глубоко внутри её органов — гарантия того, что всё идет гладко. Каду правильно прикрепился к ней. Ты чувствуешь себя мессией, творящей кровавые чудеса.       То, что ты делаешь, — нечестивость. Но наука веками считалась противоположностью религии и то, что ты делаешь, — просто наука. Использование новых методов для получения лучших результатов.       Прошло несколько десятилетий с тех пор, как ты обратила своих дочерей. Твои методы улучшились, показатели выживаемости должны повыситься. Каду должен работать. Он должен. Должен.       Твои руки осторожно водят по её коже, не обращая внимания на кровавые следы. Ты пытаешься запечатлеть её в памяти.       Она святая в этом уравнении. Ты можешь творить чудеса, но она — источник вдохновения, муза.       Её кровь всё ещё покрывает твои зубы, и ты чувствуешь её вкус, когда язык отрывается от нёба.       Это как причастие.       Ты выпила её кровь, теперь твоя очередь кормить её в ответ.       Каду пульсирует на коже её головы, прежде чем проскользнуть внутрь.       Настал момент истины, момент суда.       Если её тело отвергнет Каду, она умрёт. Если нет… последствия неизвестны.       Её тело бьётся, сжимается, бешено мечется по столу. Ты прикрываешь рот рукой и с болью смотришь, как её спина изгибается с такой силой, что ты задаёшься вопросом, не разорвёт ли это её на части.       Её глаза закатились, кровь бежит из уголка рта, стекая по лицу к подбородку, по шее к впадинам ключицы. Она уже потеряла слишком много крови, она не может потерять больше.       А потом всё заканчивается. Её тело замирает. Глаза закрываются. Кровь начинает сохнуть на коже.       И ты подходишь с нерешительностью смертного, бросающего взгляд на божественное, боясь, что один взгляд превратит тебя в соляной столп.       Она всё ещё неподвижна.       Паника вспыхивает сердце, ты приближаешься к ней, кладёшь на неё руки, пытаешься увидеть, есть ли там жизнь, пульс, хоть что-нибудь.       И её грудь поднимается от дыхания.       Ты снова прикрываешь рот рукой и от облегчения всхлипываешь.